Утро среды я начал бодро, в боевой готовности. Вскочил спозаранку. Дел слишком много, надо всё успеть. Только надел брюки и рубашку, натянул сапоги и подошёл к умывальнику, как в дверь постучали.

Стук был какой-то нетерпеливый, дробный. К тому же ранний посетитель топтался возле комнаты с таким энтузиазмом, что мне в голову пришло сравнение с тем самым слоном в посудной лавке. По крайней мере, по звуку очень похоже.

Бум-бум! Бух! Тыдых!

— Открыто, — крикнул я в сторону двери.

Створка с грохотом распахнулась, в кабинет влетел Селиванов. Полушубок нараспашку, шапка съехала на затылок, физиономия румяная и до неприличия счастливая. Правую руку он держал перед собой на отлёте.

— Ваше сиятельство, простите великодушно, что беспокою в такую рань. Виноват. Знаю, что не по чину вламываться, но дело такое, что…

Я повернулся к управляющему, задумчиво разглядывая его довольное лицо.

— Пётр Иванович, очень надеюсь, у тебя есть причины для вот этого. — Мой взгляд переместился на конечность Селиванова.

Суть моей фразы была предельно проста. Потому как рука управляющего странно выглядела и ещё более странно пахла. Хотя нет. Не пахла. Воняла. Так будет точнее. Ладонь Петра оказалась вымазана чем-то тёмным и рыхлым. Именно данная субстанция источала аромат, который сложно перепутать с чем-то другим. И который в закрытом помещении ощущается куда сильнее, чем на морозе.

— Виноват, — повторил Селиванов, но потом сделал несколько шагов в мою сторону и потряс своей конечностью. — Только вы поглядите!

— Пётр…

— Тёплый! — торжественно объявил управляющий. — Ваше сиятельство, тёплый! Как из-под коровы! Я с самого рассвета к коробам бегал, всё щупал, всё ждал. И вот, пожалуйста!

Он снова тряхнул рукой. Я на всякий случай отодвинулся подальше.

— Пар идёт, — продолжал управляющий, наступая. — Прямо столбом идёт, ежели снег разгрести! А земля под коробом отошла на палец, я проверял. Пальцем и проверял. Вот этим.

— Ээээ… Верю. Вижу. — Я сдал назад, поближе к столу. — Убери руку.

Мелькнула мысль: не отгородиться ли от фанатично счастливого Петра чем-нибудь типа стула или даже шкафа. Есть ощущение, в порыве своего управленческого счастья он забудет о субординации и захочет непременно сунуть оттаявший навоз, коим обмазаны его пальцы, мне под нос.

— Виноват, — смутился Пётр.

Он шустро вытер ладонь о полу полушубка и мгновенно расстроился, обнаружив, что теперь испачкан полушубок. Постоял, подумал, махнул рукой. В смысле, той же самой рукой.

— К февралю редиска будет, — сказал Селиванов уже деловито. — Может, ещё какая зелень. Я вам говорил, ваше сиятельство. Мёрзлый — не пропащий, мёрзлый — это который спит. Три дня постоял и завёлся, как миленький.

— Молодец, Пётр, — я натянуто улыбнулся. — Иди мой руки.

— Иду, ваше сиятельство. — Управляющий попятился к двери, сияя. — А стекольщика я на пятницу позвал, он девять рам остеклит из битого…

— Пётр.

— Иду!

Дверь закрылась.

Я моментально рванул к окну и распахнул его настежь. Проветрил кабинет, закончил мыльно-рыльные процедуры, сел за стол. Требовалось спокойно прикинуть, что имеется на текущий момент и что предстоит сделать до вечера. Времени в обрез.

Вчера, как только мы с Тимохой и Гастоном вышли с пилорамы, я вернулся в контору и сел писать Чжао. Письмо вышло короткое, деловое, без единого лишнего слова.

Русский возчик по имени Иван Иванов прибудет к обозу со своими санями, гружёнными гаоляном. Прошу вписать в список господина Хуана.

Над именем я, признаться, посидел лишнюю минуту. Хотел придумать что-нибудь поприличнее, а потом плюнул. Понимаю, конечно, как это будет смотреться в артельной ведомости. Примерно как китаец Ван Ван. Только японцам на воротах глубоко плевать, кто там записан.

Сразу же отправил Ерёму в Фуцзядянь. Вернулся он часа через два, злой и промёрзший. Доложил, что письмо отдал молодому китайцу у дверей «Красного дракона», тот прочёл, кивнул и захлопнул дверь. Ни ответа, ни слова благодарности. Еремей, как порядочный, почти час проторчал у дверей. Ожидал, когда китаец вернётся и скажет, что письмо доставлено адресату. Мол, так у приличных людей положено.

Я с Ерёмы, конечно, посмеялся. Где порядочные русские люди и братья Цинбана? Но чтобы возница не расстраивался, похвалил за усердие.

Потом произошло ещё одно событие, куда более интересное, чем страдания Еремея о невоспитанности китайцев.

Ближе к восьми в ворота постучал верховой. Не военный, не почтальон. Гвардеец в добротной шинели, при сабле, из тех, что постоянно сопровождают губернатора Бао Гуйцина. Спешился ещё на подъезде, во двор вошёл на своих двоих. Как только завидел меня, выходящего из конторы, сразу снял шапку и поклонился.

Письмо ему велели доставить на лесопилку и отдать лично князю в руки.

Конверт был плотный, кремовый, с гербовым тиснением. Такую бумагу в Харбине не купишь, её везут из Мукдена или из Пекина. Внутри — приглашение на приём в резиденции генерал-губернатора Маньчжурии.

Адресовано оно было князю Павлу Александровичу Арсеньеву и его подопечной, госпоже Манью Ивановне.

Я пару секунд пялился на «Ивановну». Смешно, однако. Я пошутил насчёт отчества, ляпнул не подумав, а оно теперь приклеилось к девчонке намертво.

Прочёл послание ещё раз. Вообще предполагается, что Бао зовёт девчонку. Смотреть невесту, вести переговоры о сватовстве. Логично, понятно, ожидаемо. Но есть подозрение, дело не только в Манью. Мне отчего-то показалось — Бао с не меньшим рвением желает увидеть и меня. Значит, нам есть что обсудить. Прошло уже несколько дней, как Приходько был отправлен обратно к Хондзё. Отчитывается очкарик губернатору напрямую. Вполне возможно, появились какие-то новые вводные данные или интересная, важная информация.

Приём был назначен на субботу, и это великолепно. Потому как у меня ещё в четверг вечером, после посещения семёновцев, назначена встреча с Ковальским в каком-то суперэлитном клубе местных предпринимателей, а пятницу тупо хотелось бы отдохнуть.

Я вернулся от воспоминаний о вчерашнем вечере к сегодняшнему дню. Список выходил внушительный. Требуется обналичить вексель Ковальского, найти сани и научиться на них ездить, вернее управлять ими. Затем — проработать свой будущий образ, начиная от одежды заканчивая руками, будь они неладны.

И ещё одно. Думаю, будет разумно, если возле шпального двора со стороны узкоколейки, коли таковая реально есть, меня подстрахует Гастон. Нож на крайний случай хорошо, но вдруг валить придётся очень быстро и всё-таки не через ворота. Тогда француз с оружием и пролёткой окажется весьма кстати. Значит, надо сегодня отправить танкиста к японской территории. Пусть осмотрится, прикинет, где ему удобнее всего устроиться, чтобы не обнаружить своё присутствие перед хозяевами шпального двора.

Первым номером шли сани, потому что без них разваливалось всё остальное.

Пока Селиванов не успел снова зарыться в свой драгоценный навоз, его надо отправить в город. Я натянул шубу и спустился во двор.

Управляющего поймал возле бани. Он стоял над теплицами, заложив руки за спину, и разглядывал их с таким выражением, с каким иные разглядывают новорождённого первенца.

— Пётр. Бросай своё сельское хозяйство. Поедешь в Затон, к молочникам.

— Опять навоз? — обрадовался управляющий.

— Господи… Вот так люди сходят с ума. Нет, не навоз. Достаточно нам уже дерьма. Сани и лошадь. Купить, не нанять.

Селиванов моментально подобрался, стал деловым.

— Это можно. У Кузьмичёва мерин добрый, шестилетка. И розвальни у него справные, прошлого года, полозья кованые…

— Не надо справные.

— Как это? — не понял Пётр.

— Так это. Мне нужны сани, которые ничем не отличаются от других саней. Побитые. Серые. Чтобы взгляд на них не задерживался. И лошадь такую же. Работящую, но чтоб на неё никто дважды не посмотрел.

Селиванову аж поплохело от таких новостей. Для моего управляющего покупать заведомую дрянь — противоестественно. Это как заставить Бессонова гнать сивуху.

— Ваше сиятельство, — произнёс он тихо и очень несчастно. — Так ведь деньги-то те же выйдут. Ну, может, на червонец меньше. А получим что? Клячу и корыто.

— Именно.

— Да за такие деньги я вам…

— Пётр.

Управляющий помолчал. Потом снял шапку, поскрёб затылок, вернул головной убор на место.

— Понял, — сказал он наконец. — Не могу предположить, что за блажь вам снова в голову пришла, но суть ясна. Возьму у Прохорова. У него мерин смирный, а телега… тьфу, сани у него такие, что их в поле брось, никто не украдёт. Просто не позарятся.

— Вот и славно.

— Только я торговаться буду, — предупредил Селиванов с угрозой. — За дрянь платить как за хорошее — не по-божески.

— Торгуйся сколько душе угодно, — отмахнулся я. — Главное, чтоб к обеду всё уже было.

Управляющий легонько поклонился и двинул к баракам, чтобы собраться.

Вторым номером в списке дел шёл вексель Ковальского. Я велел Еремею закладывать Марусю, сам отправился к Гастону, который, что совсем не удивительно, снова ошивался возле своего танка.

— Собирайся, — велел французу. — Едешь со мной. Сначала по делам. Потом покажу одно место. Надо будет осмотреться и кое-что распланировать. По дороге объясню.

Танкист вытер руки о ветошь и молча пошёл переодеваться. Ни единого вопроса.

Вернулся он минут через десять. Его внешний вид меня слегка озадачил.

Лягушатник надел приличное пальто, шарф, а вместо своей обычной мятой кепки водрузил на голову шляпу. Видимо, попросил Шаховскую выделить солидный прикид. Надо признать, выглядел Гастон действительно вполне сносно.

— Это что за метаморфозы, друг мой? — поинтересовался я с усмешкой.

— Ты сказал, сначала по делам, — пожал плечами француз. — Дела бывают разные. Не хочу позорить князя.

Я удовлетворённо кивнул и полез в пролётку.

Вексель Ковальского был выписан с платежом на четвёртый день, в конторе Харбинского общества взаимного кредита.

Заведение это располагалось на Китайской, в двух кварталах от «Виктории», и по здешним меркам считалось солидным. Общество собирали лет десять назад сами же харбинские купцы, чтобы не бегать с каждой бумажкой в Русско-Азиатский банк и не платить банковский процент. Скидываются в общий котёл, друг друга знают в лицо, друг за друга ручаются. Свои для своих.

Мне эта контора понравилась сразу.

Разместилось Общество в двухэтажном каменном доме, каких на Китайской немало. Внизу вывеска чёрного стекла с золотыми буквами, наверху жилые квартиры. Ничего кричащего. Люди, у которых водятся реальные деньги, пыль в глаза не любят пускать.

У дверей дежурил швейцар в потёртой ливрее, внутри имелся дубовый барьер во всю комнату. За этим барьером сидели четверо конторщиков под зелёными лампами. Ещё имелось решётчатое окно, за которым обустроился кассир.

Помимо барьера с конторщиками и кассирского окошка нашлась и зона ожидания. Три кресла, круглый столик, на столике веером разложены свежие газеты. «Заря», «Русский голос», ещё пара штук на китайском. Рядом — фикус в кадке, обмётанный пылью, и напольные часы, которые отстукивали секунды на всё помещение.

Публика тоже имелась. Двое господ в креслах. Один читал, второй дремал. Судя по всему, ждали давно и никуда не спешили.

Я подошёл к барьеру, положил вексель.

Конторщик, немолодой усатый мужчина в нарукавниках, с прищуром человека, который двадцать лет читает чужие подписи, взял бумагу двумя пальцами, посмотрел на свет.

— Юзеф Богданович, — констатировал он. — Срок нынешний. Извольте обождать.

Достал из-под барьера тяжёлую книгу, раскрыл, повёл пальцем по странице. Сверил подпись с образцом, потом ещё раз глянул на вексель. Потом на меня.

— Павел Александрович Арсеньев… — Конторщик снял очки. — Простите великодушно, а вы не тот ли князь, к которому наш Викентий Павлович на прошлой неделе ездил да на приём не попал? Мы, видите ли, искали встречи с вами по теме крайне интересного для обеих сторон предложения.

Я напрягся, попытался вспомнить, было ли такое. Селиванов говорил, что приезжали в общей сложности человек десять и все просили аудиенции. Чёрт его знает, был ли среди них этот Викентий Павлович. Однако вслух свои сомнения выказывать не стал. Просто сделал вид, будто всё так и есть.

— Не попал, — согласился я. — Управляющий у меня строгий. Бережёт время и здоровье любимого князя. Знаете что… пусть ваш Викентий Павлович заново приедет. Мы сейчас с вами решим, в какой день и в какое время, я по возвращении велю Петру сделать запись. Нынче все гости только по записи.

Конторщик заметно повеселел и снова нырнул в свою амбарную книгу.

Пока он копался в своих бумагах, ко мне подошёл мальчишка-рассыльный в жилетке не по размеру и вежливо поинтересовался, не желает ли его сиятельство чаю. Я не желал. Гастон, стоявший чуть позади, заявил, что не помешало бы. Вообще предлагали не ему, но мальчишка не осмелился возразить. К тому же все поняли, что француз со мной, чёрт его знает, кто он такой. Лучше уважить, чем пожалеть кипятку.

Через минуту французу принесли стакан в мельхиоровом подстаканнике, и он с этим стаканом отправился гулять по конторе.

Танкист неторопливо обошёл помещение по кругу. Постоял у окна, посмотрел на улицу. Изучил объявление под стеклом. Подошёл к напольным часам, наклонился, несколько секунд разглядывал механизм. Потом переместился к столику с газетами, взял верхнюю, повертел, положил обратно.

Оба господина проводили его настороженными взглядами. Мне даже показалось, что тот, который дремал, проснулся именно из-за Гастона.

Наконец конторщик закончил приготовления, обмакнул перо, что-то вписал в книгу. Затем перевернул вексель, вывел на обороте «уплачено» с числом, промокнул и аккуратно надорвал угол.

— В кассу, ваше сиятельство. Второе окно.

Кассир отсчитал сто десять монет серебром. Даяны шли столбиками по десять штук, каждый столбик он обворачивал полоской бумаги и укладывал в мешочек. Один даян взял отдельно, звякнул о мраморную плитку, послушал и остался доволен.

Правильно. Фальшивого серебра в Харбине хватает.

Мешочек вышел увесистый, фунтов на семь. Я сунул его во внутренний карман шубы, и шуба тут же перекосилась на левую сторону.

Вот оно. То самое, что завтра ляжет горкой на дощатый стол в бараке перед семёновцами. А сверху ещё присыплю наличными. Думаю, иенами. От продажи золотых слитков ещё достаточно осталось.

Гастон, к тому времени допивший чай и вернувший стакан мальчишке, посмотрел на моё перекошенное одеяние, поморщился.

— Князь, такое чувство, будто тебя паралич разбил и ты теперь весь какой-то кривой. Давай я к себе спрячу.

В общем-то, предложение было дельное, поэтому я без пререканий отдал мешочек с серебром лягушатнику. В конце концов, раньше то же самое для меня делал Тимофей. Пока вахмистр окончательно не выздоровел, можно и француза использовать как кошелёк на ножках.

Из конторы я вышел вполне довольный результатом. Плюс ещё в перспективе этот Викентий. Думаю, предложение он привезёт денежное и действительно выгодное.

Только уселись в пролётку, Гастон вдруг выдал:

— Хорошее место… Часы там английские, восемьсот девяностых годов. Ход тяжёлый, но идут ровно. И решётка на кассе слабая. Прутья тонкие, крепление в дереве. Ломается за минуту.

Я покосился на француза.

— Гастон… Надеюсь, это замечание было сделано чисто для поддержания беседы?

— Конечно, князь, — усмехнулся он. — Я же не безумец, чтобы всерьёз обдумывать ограбление общества взаимного кредита. — Потом помолчал и добавил со смешком: — Но если настанут плохие времена, мы знаем теперь, где взять денег.

На обратном пути заглянул к Ковальскому. Просто из вежливости, дело-то закрыто. К тому же «Виктория» всё равно находилась неподалёку.

Гастона взял с собой, оставлять его в пролётке было бы свинством. Тем более что серебро лежало у него в кармане, а я предпочитаю держать такие вещи в поле зрения.

Поляк был на месте, в ресторанном зале. О чём-то беседовал с персоналом за стойкой. Увидел меня и сразу пошёл навстречу.

— Получили деньги, Павел Александрович?

— Получили. Благодарю за точность, Юзеф Богданович.

— Точность — это не любезность, а порядок, — пожал плечами Ковальский. — Про четверг помните?

— Помню. К семи.

— К семи. — Он посмотрел на меня внимательно. — Люди будут любопытные, князь. Вопросы станут задавать. Про производство, про объёмы, про то, кто вам медь возит. Отвечайте, сколько сочтёте нужным, но не отмалчивайтесь. Молчание у нас ошибочно могут принять либо за слабость, либо за нечистоплотность.

— Учту.

Я протянул руку на прощание, и вот тут поляк на секунду задержал взгляд.

На моих пальцах.

Костяшки разбиты, под ногтями чёрное, на сгибах трещины. Вчера я честно два часа перед сном сначала таскал дрова, потом драил полы в столовой и кухне, чем довёл Арину до истерики. Она бегала за мной, пыталась отнять тряпку с ведром и голосила, что помрёт прямо сейчас, если его сиятельство не прекратит заниматься таким непотребством.

Ковальский ничего не сказал. Ни бровью не повёл, ни звука не издал. Просто мазнул взглядом, отпустил мою руку и открыл передо мной дверь.