В Фуцзядянь выехали в начале шестого, уже в темноте.

Гастона Селиванов от танка оторвал, но не сразу и не без потерь. Судя по всему, разговор вышел напряжённый, потому что француз явился к пролётке мрачный, с ветошью, засунутой за пояс, и молча полез на сиденье.

— Ты никак не можешь простить Селиванову наш «ароматный» перфоманс? — поинтересовался я.

— Нет, князь. — Танкист устроился, поправил полушубок. — Просто я не закончил. У меня в бортовой передаче осталось. Там, — он поискал подходящее слово, — субстанция.

— Отмоешь.

— Отмою, — согласился Гастон мрачно. — Через год. Потому как запах это не вывести ничем.

Ехали молча. Ерёма гнал Марусю ходко, полозья визжали на укатанном снегу, а я всю дорогу перебирал в голове, как начну разговор.

Тут вот какая штука.

Господин Чжао взялся за заказ и застрял. Я это знаю. Он знает, что застрял. И самое главное — он не знает, что об этом знаю я. Три дня молчит, а молчит не от лени, а оттого, что признать перед партнёром собственное бессилие для человека его положения хуже всего.

Значит, приезжать с претензией нельзя категорически. Скажу «ты не справился» — получу вежливого чужого господина вместо партнёра. Проверено в прошлой жизни неоднократно.

Приезжать надо с решением.

Фуцзядянь встретил нас теснотой, вонью и толчеёй, которую не разгоняет даже мороз. Узкие улочки, бумажные фонари над лавками, крики торговцев, запах жареного теста — здесь ничего не меняется. Народу на улочках сновало столько, что Ерёме пришлось перевести Марусю на шаг и орать во всё горло, чтобы перед нами расступались.

«Красный дракон» тоже никуда не делся. Стоял всё на том же месте, в глубине квартала. Двухэтажный дом с резными карнизами, красные фонари у входа, никакой вывески. Всем, кому надо, и так известно, что это за чайная.

У дверей нас встретили двое. Молодые, крепкие, в стёганых куртках. Один посмотрел на меня, узнал и молча кивнул в сторону входа. Второй сделал шаг к Гастону.

Француз остановился, очень спокойно посмотрел на китайца. Взгляд у лягушатника был такой красноречивый, что любые матерные фразы отдыхают. Он словно молча спрашивал — рискнёшь меня остановить, китайчонок?

— Он со мной, — сказал я.

Парень секунду поколебался, потом отступил.

Внутри было тепло, темно и пахло чаем. Основной зал пустовал, только в дальнем углу сидели за столиком трое стариков. На нас никто не обернулся, хотя, уверен, разглядели каждую пуговицу.

Провожатый повёл меня по уже знакомому коридору. Красная ткань на низком потолке, запах жасмина пополам с опиумом, стук костяшек маджонга за бамбуковыми перегородками. Тут ничего не изменилось.

А вот дальше вышло любопытно.

В прошлый раз меня привели в зал собраний — просторная комната без окон, бойцы вдоль стен, стол из чёрного дерева, алтарь со статуей Гуань Юя в углу, благовония и красные свечи. Всё для того, чтобы гость проникся, куда попал, и хорошенько подумал, прежде чем говорить лишнее.

Сегодня провожатый проскочил мимо этой двери, не сбавив шага. Свернул направо, в узкий рукав коридора, и отодвинул створку.

Комнатка оказалась совсем маленькой. Циновки, низкий стол, жаровня в углу, на стене один-единственный свиток с иероглифами. Никаких алтарей, никаких свечей и, что самое главное, ни одного бойца.

Личная комната. Куда приводят не чужака, которого надо впечатлить, а равного партнёра, с которым можно поговорить по душам.

Приятно, чего уж там. Значит, за минувшие месяцы я в глазах предводителя харбинской триады заметно подрос.

Линь Чжао сидел за низким столом. Перед ним стоял чайник и две пиалы. Две. Значит, ждал. Ему, похоже, сообщили о моём прибытии, едва пролётка остановилась возле заведения. При этом чашку для Гастона не поставил. Сразу обозначил роли. Я — почётный гость, француз — всего лишь сопровождающий.

— Князь, — китаец поднялся, коротко поклонился. — Удивлён твоим появлением. Не рассчитывал на встречу.

Врёт. Или, вернее, говорит правду только наполовину. Не рассчитывал именно сегодня, но не вообще.

— Господин Чжао.

Я поклонился в ответ. Гастон остался у дверей, привалился плечом к косяку и превратился в предмет обстановки. Чего у лягушатника не отнять, умеет слиться с обстановкой, когда надо.

Мы с главой Триады уселись на свои места. Чжао налил чай, сначала мне, потом себе.

И замолчал.

Вот эту часть их церемониальной традиции я уже выучил. Люди, подобные Чжао, всегда молчат первые минуты. Кто заговорит первым — тот вроде как более заинтересован в диалоге. Правило простое, и в принципе предельно понятное.

Я взял пиалу, отпил, поставил. Секунд сорок мы просидели в полной тишине.

Потом мафиози всё-таки заговорил первым.

— Ты приехал за новостями, князь. Новостей нет.

— Знаю.

Вот тут он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Знаешь? — переспросил не то чтобы с недоверием. Скорее уточнил.

— Знаю, что новостей нет. И знаю почему. — Я снова взял пиалу. — Твои люди нашли есаула. За Сунгарийским мостом, вниз по ветке. Японская земля. Туда твоим «братьям» ходу нет.

В комнате стало очень тихо. При этом Чжао не показывал волнения или удивления. Только пальцы, сжимавшие чашку, чуть напряглись.

— Кто сказал? — поинтересовался он нейтральным тоном.

— Никто.

— Князь.

— Никто, господин Чжао, — повторил я спокойно. — У меня есть свои источники. Мы с тобой оба знаем, что серьёзный человек их не раскрывает. Ни партнёру, ни другу, ни родному брату.

Мафиози молчал ещё секунд десять, а потом сделал то, чего я, честно говоря, не ожидал. Он рассмеялся. Не громко, коротко, всего на пару звуков, но это был именно смех — первый по-настоящему искренний за всё время нашего знакомства.

— Хорошо, — сказал китаец. — Очень хорошо, князь. Ты избавил меня от неприятного разговора. Я собирался ехать к тебе завтра. Только это стоило бы мне потери лица. — Он налил себе ещё чаю. — Мои люди нашли их на третий день. Быстрее, чем я обещал. Но загвоздка в том, что, как ты верно сказал, мы не можем пока добраться до человека, который тебя интересует.

Вот теперь пошёл нормальный разговор. Чжао выкладывал всю информацию спокойно, деловито, без эмоций. Эта информация совпадала с тем, что мне рассказал Пападопулос.

Красильников и его люди обосновались на старом японском лесном дворе в четырёх верстах за мостом. Раньше там держали шпалы для южной ветки, потом дело свернули, остались бараки, забор в полтора человеческих роста и водокачка. Место обжитое, есть где спать и есть чем топить. Всего — пятьдесят два человека. Именно пятьдесят два. То есть Красильников утащил с собой всех, кого смог, а не только отряд, о котором шёл разговор с Хондзё. Лошадей около сорока. Караул в две смены, по четверо.

— Японцы дали место и еду, — обронил Чжао. — Больше ничего.

— В смысле? — переспросил я.

— В прямом. Ни оружия, ни патронов, ни жалованья людям. Кормят и держат за забором. — Мафиози дёрнул щекой. — Я бы сказал, что их там не прячут, князь. Их там хранят.

Забавная ситуация. Хондзё держит белогвардейцев в загоне, как скотину до забоя. Захочет — выпустит и укажет, кого рвать. Не захочет — они там до весны просидят на казённой каше, и деваться им некуда, потому что за воротами чужая страна и зима. Ай да самурай.

Красильникову, кстати, наверняка объяснили это иначе. Дескать, потерпите немного, скоро дадим оружие, возможности и цель. А он и рад, потому что пять тысяч иен уже в кармане, и его люди про эти пять тысяч не знают.

— Мне непонятно другое, — я поставил пиалу. — Почему они не уходят к Семёнову?

— К атаману? — Чжао вроде как удивился моему вопросу. — Разве ты не знаешь, князь? Он уехал. В Приморье, на станцию Гродеково. Двадцать первого ноября отправился со станции Маньчжурия. — Мафиози чуть склонил голову набок. — В вагоне японского полковника Изоме, начальника японской военной миссии.

Я медленно откинулся назад. Ну да… Что-то наподобие того мне говорил Тимофей. Чёрт… Не помню, что именно. В тот момент я не особо вникал в историю атамана Семёнова. Понял только одно — мой вахмистр считает его предателем, продавшимся японцам.

— А ещё через четыре дня, — продолжал китаец, — атаман издал приказ. Армии больше нет. Распущена. Генералы, которые вели корпуса в Приморье, объявили, что с ним больше дел не имеют. Считают виноватым в том, как прошла эвакуация. Теперь каждый сам по себе.

Ну, в общем-то, теперь всё встало на свои места. Я никогда не озадачивался вопросом, почему вообще Красильников так вольготно себя чувствует и не особо считается с мнением Семёнова. Но слова Чжао многое пояснили.

Читу взяли в конце октября. Армия откатилась в полосу отчуждения. И что сделал атаман, на которого у белогвардейцев была вся надежда? Потусовался немного в Маньчжурии, потом сел в японский вагон и укатил в Приморье устраивать личные дела, а через четыре дня росчерком пера объявил, что армии больше не существует.

То есть эти пятьдесят два семёновца, которых Красильников собрал вокруг себя, — не банда и не отряд. Это осколок. Один из множества таких же осколков, которые сейчас болтаются по всей Маньчжурии без командиров, без денег и без малейшего понимания, что делать дальше.

Вот, значит, откуда у Красильникова взялись его наполеоновские замыслы. Я раньше думал, это дурь и мания величия. Оказывается, ничего подобного.

Место действительно освободилось. Атаман опозорился и сбежал под японской охраной, генералы от него отреклись, армия распущена. Кресло стоит пустое. И любой человек с полусотней сабель, японскими деньгами и хорошо подвешенным языком может на это кресло всерьёз примериваться.

— Про жалованье ты сказал, что японцы им не платят, — уточнил я. — А раньше хоть кто-то платил?

Чжао посмотрел на меня с сочувствием, мол, ну ты, князь, и наивный, потом ответил:

— Князь, эти люди не видели денег с лета. Ни копейки. Им обещали расчёт по прибытии в Гродеково, полный, за всё сразу. Обещали те же самые господа, которые обманывали их полгода. Зачем ехать через всю Маньчжурию за новым обманом? Уж лучше сидеть тут.

Я молчал секунд пять, осмысляя. Значит, семёновцы давно сидят на подсосе, а руководит ими есаул, которому Хондзё башляет лично.

Вот оно. То, чем можно апеллировать. Разделяй и властвуй — тактика, которой много тысячелетий. И я только что получил прекрасный скальпель, которым можно отсечь все полсотни белогвардейцев от Красильникова. Навсегда.

Я-то думал, чем буду их пробивать. Прикидывал, как объяснять вооружённым мужикам, что их командир продался Токуму Кикан. И, честно говоря, сомневался. Продался японцам — это, знаете ли, для белого офицера в двадцатом году почти норма. Все кому-то продались. Кто чехам, кто французам, кто тем же японцам. Могут и не возмутиться.

А вот «твой атаман взял себе пять тысяч, пока ты полгода сидишь без копейки» — это совсем другой разговор. Это они поймут сразу и без дополнительных пояснений.

Но есаулу, конечно, один чёрт придётся сдохнуть. Его по-любому надо убирать.

— Внутрь этой территории попасть можно? — спросил я.

Про свою идею насчёт обоза пока помалкивал. Посмотрим, что ответит Чжао.

— Моим людям нет, — произнёс он без малейших сомнений. — У ворот стоит японская охрана дороги, у них список тех, кто имеет пропуск. Если кто-то посторонний сунется, особенно из местных…

— Ты имеешь в виду китайцев? — спросил я в лоб.

— Да. Именно это, — поморщился от моей прямоты Чжао. — Если кто-то сунется на территорию двора, это уже будет выглядеть как политический скандал. Японцы поймали китайца на своей земле. Дальше начнётся то, чего не хочет никто. Ни я, ни губернатор, ни даже Мукден.

— Понимаю, — кивнул я.

— Не понимаешь, — неожиданно возразил мафиози. — Ты думаешь, я боюсь. Я не боюсь, князь. Я просто знаю цену этого. Международный скандал будет стоить мне всего, что я строил двадцать лет.

Крыть было нечем. Мафиози прав от первого до последнего слова.

Я допил чай, отставил пиалу.

— Господин Чжао. Я приехал не за тем, чтобы предлагать тебе столь необдуманные действия. Твоим людям туда и не надо. Забор, говоришь? Хорошо. Пусть стоит. И караул пусть стоит. Но… кто-то ведь их кормит. Пятьдесят два человека и сорок лошадей — это не мешок риса в неделю. Это обозы.

Мафиози замер, очень внимательно посмотрел на меня.

— Раз в четыре дня. Верно, князь. Восемь саней, иногда девять. Продолжай.

— Ну вот. Значит, кого-то внутрь они пускают. И кто узнает, если в одних из девяти саней будет наш человечек. Мне убивать всех белогвардейцев нужды нет. Только Красильникова. А ликвидация одного человека — дело тихое, нешумное.

— Русские странные, — хмыкнул Чжао. — Я бы ради того, чтобы уничтожить врага, сжёг весь барак.

— Я бы тоже. Раньше, — мой ответ прозвучал предельно искренне, потому что это была чистая правда. — Но теперь так не хочу. Есаул затеял возню против меня, он и должен поплатиться. А с остальными…

Я завис на мгновение. До меня вдруг дошло. А реально, что с остальными? Бросить их, пока не появится очередной Красильников? Или…

Твою мать. Это я совсем уж размахнулся. Куда мне полсотни семёновцев? Практически маленькая армия. Чёрт с ним, потом разберёмся.

Чжао задумался. Долго, секунд двадцать, разглядывая чайник.

— Есть сложность, — сказал наконец. — Возчиков нанимает подрядчик с товарной станции. Китаец, зовут Хуан. У него артель, он возит для дороги уже лет пять, и охрана на воротах пользуется всегда его списком, в котором указан каждый возница. Чужого не пропустят.

Ну вот. Как всегда. Идея хорошая, а между ней и результатом сидит какой-нибудь Хуан с артелью и списком.

— Значит, нужен Хуан, — сказал я.

— Хуан осторожный человек. — Чжао чуть заметно улыбнулся. — Он платит нам за спокойствие уже четыре года. Аккуратно, вовремя, без напоминаний.

Я тоже улыбнулся. Иногда всё складывается настолько удачно, что становится почти неприлично.

— Что необходимо для того, чтобы он вписал в свой список нужного человека? — поинтересовался я милейшим голосом.

Чжао ответил не сразу. Несколько секунд он пялился в одну точку, будто размышлял, произносить ли вслух те мысли, которые у него имеются по этому поводу. Однако потом всё же сказал:

— Хуан впишет кого скажу, князь. Это не проблема. Но человека дам не я. Мой человек внутрь войдёт, а обратно не выйдет. Подумай сам. Возчики китайцы, это верно. Только они разгружают сани у ворот и дальше не идут. Русские не пустят чужого туда, где спят. Китаец с мешком дойдёт до навеса и повернёт обратно, ничего не увидев. А если полезет дальше — его заметят через минуту. Потому что он китаец.

Крыть было нечем. Доводы мафиози выглядели максимально логичными.

— А вот русский, — продолжал Чжао, — русский там свой. Русский может прийти с обозом, помочь разгрузить, потом уйти к бараку греться. С ним заговорят. Ему нальют. Ему расскажут, где спит есаул, сколько человек при нём и когда меняется караул. И никто не удивится, потому что таких, как он, по всей Маньчжурии тысячи. Ходят, ищут своих, ищут работу, ищут еду.

Глава Триады помолчал, а потом резюмировал весь наш разговор:

— Мне нужен от тебя один человек, князь. Русский. Хуан впишет его в список как своего возчика, охрана посмотрит на бумагу, а не на лицо. Дальше он работает самостоятельно. Извини, но иначе не выйдет. Не потому что я не хочу, так складываются обстоятельства. Либо нам придётся ждать, пока интересующий тебя человек покинет японскую территорию. А это, сам понимаешь, может произойти очень нескоро.

— Сколько по итогу будет стоить твоё участие? — спросил я. — Дело не в том, что мне жаль денег. Исключительно уточняю, чтобы не обидеть малой суммой. Мы оговаривали две тысячи, но сейчас ситуация вроде как усложнилась.

Мафиози дёрнул щекой.

— Ты платишь за результат, а не за каждый мой шаг. Опять же, формально я всего лишь помогу. Основную задачу выполнит твой человек, так что сумма будет вдвое меньше.

Я не стал ломаться и просто поблагодарил. Тысяча даянов звучит гораздо приятнее, чем две тысячи. Золота у меня, может, и до хрена, но если разбрасываться деньгами направо и налево, оно очень скоро закончится. Экономика должна быть экономной, как говорил один наш политический деятель.

— Договорились, — сказал я. — Человек будет.

— Кто?

— Пока не знаю. — Это была чистая правда. Вот так с наскоку решить, кто пойдёт в логово японцев убивать есаула, я не могу. — Подумаю ночь.

— Думай, — согласился Чжао. — Обоз отправится в четверг, до рассвета. Значит, к среде я должен знать имя, чтобы Хуан успел вписать.

Я поднялся, поклонился.

— Имя пришлю тебе завтра письмом. Сам кататься уже не буду. Чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Согласен, князь. — Чжао тоже поднялся. — Только дам тебе один совет. Отправляй того, кто сможет вернуться. Или… — мафиози посмотрел мне в глаза, — или кого тебе не жалко. Потому что возвращения может и не быть.