Следующие два дня прошли на удивление спокойно. Настолько спокойно, что я даже начал привыкать. Никаких китайцев с бумагами, никаких японских сюрпризов, никаких ночных гостей за забором. Обычная хозяйственная суета. Но суеты этой было много.

Первым делом решил вопрос с золотом.

На планёрке, когда Селиванов осторожно поинтересовался насчёт «тех ящиков», я просто отмахнулся — пусть, мол, стоят, подумаю. И правильно сделал, потому что в конторе сидели Бессонов, который о золоте не знает, и Михаил, который знает, где оно было раньше, но которому не обязательно знать, где оно будет сейчас.

А думать там, честно говоря, было особо не над чем.

Обратно в топливную яму нести — увольте. Меня это хранилище с самого начала не устраивало. Кочегары там сутки напролёт машут лопатами, и хотя Тимоха в своё время провёл с ними воспитательную беседу насчёт оторванных по плечи рук, полагаться на страх бесконечно нельзя. Человек привыкает ко всему, в том числе и к угрозам.

В сейф не влезет и десятой части. Да и сейф в конторе — первое, что вскроют, если однажды всё-таки дойдёт до серьёзного обыска.

В тоннеле ящики лежали просто на земле, под брезентом. Кто попадёт в левый рукав — тот и найдёт. Причём попасть туда можно с двух сторон, потому что рукав выходит в овраг за лесопосадкой. Да, дверь мы спрятали хорошо и такое маловероятно, но чем чёрт не шутит.

Значит, надо прятать не просто надёжно, а так, чтобы ни одна собака не нашла. Поэтому первым делом, когда вернулся от Соломона, вызвал Селиванова и Осеева в контору. На обратной дороге у меня созрело решение данного вопроса.

— Ящики остаются в тоннеле. Но не так, как сейчас, — сообщил я управляющему и Алексею.

— А как? — деловито уточнил инженер.

— Отмеришь от развилки пятьдесят шагов. Там свод низкий, стена глиняная. Выберешь место под нишу, выберешь глину, обошьёшь изнутри лиственницей, поставишь ящики. Потом закладываешь кирпичом заподлицо и мажешь той же глиной, что вокруг. Сверху ставишь крепь. И крепь должна выглядеть так, будто её вкопали одновременно с тоннелем.

Осеев подумал, что-то прикинул, затем озвучил свои мысли:

— Метку бы надо, ваше сиятельство. Тоннель длинный, стены одинаковые, свод одинаковый. Сами потом не найдём.

— Метки не будет. Пятьдесят шагов от развилки, третья крепь после поворота. Вот и вся метка. Работайте ночью, кирпич и доски таскайте по-тихому, по одному, чтобы никто не обратил внимания. В помощь возьмёте Макара, он не болтливый. За сутки чтобы управились.

Пётр с Алексеем выслушали мой приказ и управились уже к утру. Так понимаю, у кого-то была бессонная ночь.

Я спустился вниз, посмотрел.

Нашёл не сразу. Проскочил мимо, потом вернулся, отсчитал пятьдесят шагов от развилки и всё равно минуты две шарил фонарём по стене. Крепь как крепь. Стойка, поперечина, глина, потемневшая от сырости. Ровно такая же, как две предыдущие и три следующие.

— Ну как, ваше сиятельство? — поинтересовался Алексей.

— Не вижу.

— И не должны, — довольно кивнул инженер. — Мы сверху старой глиной замазали, той, что из-под свода отваливается. Она темнее. Через неделю вообще не отличишь.

Я всё-таки подошёл вплотную, постучал костяшками. Звук глухой, ровный. Никакой пустоты. Хорошая работа. Поблагодарил парней от души. Реально постарались.

Вторым хозяйственным вопросом стала идея Селиванова насчёт теплиц.

Тут вообще получилось забавно.

Ещё полтора месяца назад, когда мы только въехали на лесопилку и разбирали хлыновское хозяйство, парни наткнулись в дальнем пакгаузе на штабель оконных рам. Штук сорок, а то и больше. Составлены в углу под рогожей, часть без стёкол, но добрая половина целая.

Мы тогда долго гадали, откуда взялось такое добро. Потом выяснилось, что купец за год до разорения затеял ремонт конторы и обоих бараков. Собирался менять окна на новые, заказал рамы у столяров с Пристани, привёз, свалил в пакгауз — и тут пришло разорение. Стало не до окон.

Я велел прибрать до поры, Селиванов укрыл рогожей поплотнее, записал в книгу отдельной строкой и на этом успокоился. Мы про них напрочь забыли. А теперь Селиванов вспомнил.

И теперь Пётр Иванович ходил по двору именинником. Гонял рабочих с таким видом, будто строит не парник, а второй Исаакиевский собор.

Место выбрали за баней. Площадка ровная, с юга открытая, а с севера прикрыта штабелями горбыля. От ветра защита готовая.

Я по наивности спросил Селиванова, как же мы копать будем. В декабре здесь земля промерзает на полметра, лом отскакивает. Пётр Иванович тяжело вздохнул, будто я ляпнул несусветную глупость, а потом пояснил:

— Так копать не придётся, ваше сиятельство. На грунт поставим. Короб сколотим высокий, аршина полтора, прямо поверх. Снег только сгребём до земли. А земля потом сама оттает. Навоз-то греет.

Я выслушал доводы управляющего, пару секунд потупил, а потом всё же не удержался и снова спросил, каким это чудесным образом навоз что-то будет греть, если он у нас во дворе уже второй день лежит. Температура к ночи до тридцати опускается. Вся куча встала колом.

Селиванов только рукой махнул.

— Побойтесь бога, ваше сиятельство. Мёрзлый — не пропащий. Мёрзлый — это который спит.

Дальше выяснилось, что у него на этот счёт имелась целая стратегия.

Смёрзшиеся глыбы мужики рубили ломами и топорами, растаскивали тачками к коробам и там перебивали вилами, разрыхляя каждый ком. Управляющий ходил вдоль и командовал, чтоб укладывали не как попало, а слоями, и каждый слой притаптывали. Между слоями велел плескать горячую воду из котельной, ведро за ведром.

— Ему пробудиться надо, — объяснял он мне, хотя уж конкретно в тот момент я не сильно хотел знать подробности. — Как тесту. Тепло дай, воды дай, воздуху дай — он и заведётся. Дня три-четыре постоит и пойдёт греть. Изнутри, снизу, землю оттаивать.

Работа, прямо скажем, была не из приятных. Парни матерились сквозь платки, но шли и возили. Потому что двумя днями раньше весь двор видел, как эта самая куча спасла двести человек, и относились к ней теперь почти уважительно.

Рамы вытащили из пакгауза, обмели, отмыли. Стёкла, что уцелели, промыли, где не хватало — обещали вставить из битых, подрезав по месту.

Оставалась земля для грядок. С ней вышла отдельная история, потому что той, что оттает под навозом, на грядки не хватит, а вся прочая в округе стоит камнем. Пётр Иванович решил вопрос по-своему: велел натаскать мёрзлых глыб с берега Сунгари, свалить в углу цеха у самой котельной и оттаивать в тепле.

Бессонов, обнаружив у себя в цеху кучу грязи, устроил скандал. Потом узнал, что это ради редиски, подумал и разрешил. С одним условием — не ближе трёх саженей от колонны.

К вечеру понедельника Селиванов приволок мне в контору доску с расчётами.

— Вот, ваше сиятельство. Ежели по два вершка навоза, сверху земля… К февралю редиска будет. Может, и салат.

— Рам-то целых сколько? — уточнил я.

— Двадцать две штуки, — с гордостью доложил управляющий. — Ещё девять без стёкол, но я стекольщика позову, он их за день остеклит из битого. Оно ведь как в хозяйстве, — Селиванов явно вошёл во вкус. — Всякая вещь своего часа ждёт. Иная год лежит, иная три, а потом хлоп — и незаменимая. Хлыновский приказчик, царствие ему небесное, мужик был так себе, иначе купец не разорился бы, но окна заказал добротные. Сосна сухая, рамы крепкие. Вот теперь и послужат людям.

В общем, в который раз я убедился в том, какой правильный выбор сделал, когда назначил Петра управляющим.

Помимо хозяйственных дел у нас появилось ещё одно новое развлечение. Вернее, не совсем у нас. Тимофей с Гастоном теперь кружили по двору как два кота по одной крыше. Лебедев разрешил вахмистру выходить на улицу, но пожалел об этом сразу же. Потому как эти двое начали проверять друг друга на вшивость.

К понедельнику их состязания вышли на новый уровень. За два дня успели померяться в метании ножа, в том, кто дольше удержит на вытянутой руке лом, и ещё в чём-то, о чём мне докладывать поостереглись.

Утром понедельника я вышел на крыльцо и застал очередной раунд.

Тимофей стоял у стены пакгауза с топором в руке. Гастон — в трёх шагах, с ветошью через плечо и с самым скептическим выражением на физиономии. Шагах в двадцати от них торчала в сугробе доска с намалёванным углём кругом.

— Не попадёшь, — сообщил француз.

— Дык гляди.

Топор ушёл из руки казака коротко, почти без замаха. Воткнулся чуть выше круга и остался дрожать.

— Выше, — констатировал Гастон.

— Зато воткнулся.

— Воткнуть может всякий. Попасть в яблочко — нет.

Вокруг топтались человек шесть свободных от смены. А чуть в стороне стоял Селиванов и, я это видел совершенно отчётливо, что-то записывал в маленькую книжечку.

Я поругался на казака с французом, которые мою ругань уважительно проигнорировали, подошёл к управляющему и тихонько поинтересовался:

— Пётр Иванович. А это тебе зачем?

— Дык мужики спрашивают, ваше сиятельство, — управляющий даже не смутился. — Кто впереди да с каким счётом. Вон, Кузьма с Прохором давеча спорили. Пришлось разнимать.

— То есть у нас на лесопилке уже и тотализатор?

— Это не тотализатор, — с достоинством ответил Селиванов. — Это учёт.

А вот Лебедев на происходящее смотрел с максимально трагичным лицом. Он за эти два дня похудел, осунулся и приобрёл вид человека, которого предали все, кому он верил. Швы у вахмистра, впрочем, держались. Более того, доктор сам признал, что казак пошёл на поправку быстрее, чем должен был. Однако столь вопиющее пренебрежение к больничному порядку доктора ранило прямо в душу.

Ещё за эти два дня по Харбину пошёл слух.

Первым его принёс Ерёма, который мотался на Пристань за овсом. Потом подтвердил Макар, у которого свояк работает на товарной станции. А к вечеру понедельника явился приказчик от Ильина — того самого лесоторговца — и осторожно поинтересовался, не изменил ли его сиятельство своего мнения насчёт пилорамы.

Слух был короткий и в целом верный. Мол, начальник харбинского гарнизона полковник Цзинь Юань принёс письменные извинения русскому князю Арсеньеву.

Ситуация, конечно, за два дня обросла дополнительными деталями. В одной версии полковник приезжал сам и кланялся у ворот. В другой — губернатор Бао при всех дал ему по физиономии. В третьей фигурировала какая-то невероятная сумма отступных.

Я слушал, кивал и не опровергал ничего.

Пусть говорят. В этом городе репутация дело нужное и важное.

Следующим хозяйственным вопросом стало предложение Ковальского о новом виде алкоголя. Я пересказал Бессонову всё, что услышал от поляка, и приготовился к возражениям. Или даже к скандалу.

Профессор уселся на перевёрнутый ящик возле колонны, обложился бумагами и принялся яростно что-то вычислять огрызком карандаша. Минут через пять выпрямился, снял очки и посмотрел на меня совершенно счастливым взглядом.

— Павел Александрович, ваш поляк — гений.

Признаться, я слегка растерялся. Готовился-то совсем к другому. Думал, будет крик про то, что специалиста его уровня заставляют гнать деревенский самогон.

— То есть вы не в обиде?

— В обиде? — Бессонов вскочил с ящика. — На что мне обижаться? Он назвал вещи своими именами! Понимаете, я ведь всю жизнь занимался одним — чистотой. Убрать всё лишнее. Отсечь головы, отсечь хвосты, прогнать через уголь, получить идеальный спирт. Девяносто шесть и две. Азеотроп. Предел, дальше некуда.

Он взмахнул руками, едва не зацепив проходящего мимо рабочего.

— А поляк мне говорит: ты убрал всё, и работать теперь не с чем. И он прав! Абсолютно прав! Дуб не даёт вкуса сам по себе, он проявляет то, что уже есть. Лить в бочку ректификат — всё равно что писать акварелью по стеклу. Красиво, а не держится.

— Значит, сделаете? — осторожно уточнил я, потому как не совсем понял Бессонова, который вроде бы говорил со мной, но в то же время напоминал тихопомешанного, который сам с собой о чём-то беседует.

— Конечно! — Профессор ткнул карандашом куда-то в дальний угол цеха. — Вот туда поставим отдельный куб. Небольшой, ведра на три. Простой перегонный, без всякой колонны, с одним холодильником.

— Медный?

— Разумеется, медный. — Бессонов осёкся, восторг на его физиономии слегка поблёк. — Ах да. Меди-то у нас и нет. Всё до последнего дюйма ушло в колонну, вы же сами говорили.

— Медь будет, — успокоил я профессора. — Через неделю, может, через две.

— Тогда через две недели и начнём, — он тут же снова раздухарился. — А пока я всё просчитаю на бумаге и подготовлю чертёж для Лю. Там работы на копейки, куб он спаяет за два дня, лишь бы материал был. Брага та же, только гнать буду иначе. Дважды. Первый раз начерно, быстро, забираю всё подряд. Второй раз медленно, на малом огне, и вот тут уже отсекаю головы и хвосты. По запаху, по вкусу, по старинке. Выйдет градусов семьдесят, мутноватое, с явным хлебным духом.

— И это можно пить? — с сомнением поинтересовался я.

— Это нужно пить, — с чувством ответил Бессонов. — Именно так гнали до всякой ректификации. Ваш Ковальский прекрасно знает, что говорит. Дальше разбавляем водой из скважины до сорока, льём в бочонок, и пусть стоит. Только имейте в виду, бочонки тут самое главное. Клёпка нужна новая, дубовая, и обжиг изнутри обязательно. Из-под масла, из-под вина, из-под чего угодно — не годится. Только чистое дерево.

— Хорошо, — кивнул я химику. — Скажу Петру Ивановичу, пусть завтра съездит к бондарю на Пристань.

— Три штуки на пробу, — профессор поднял три пальца. — Ведра на два каждый. И пусть мастер не халтурит с обжигом, лично проверю.

— Три мало, Семён Андреевич. Ковальский ждёт тридцать вёдер к февралю.

Бессонов моргнул, потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— И верно. Тогда так: три маленьких — это образцы, их ставим немедленно, с разными сроками. А под февральский заказ пусть бондарь делает ещё десяток, вёдер по пять. Только не сразу, а как я на образцах определюсь, какой обжиг лучше. Иначе испортим весь заказ разом.

— Разумно. Значит, три сейчас, десяток к концу месяца.

Ну вот и славно. Я, честно говоря, шёл сюда с некоторой опаской. А оказалось, достаточно дать человеку задачу, которую он никогда не решал.

— Семён Андреевич, теперь второй вопрос. И он посерьёзнее. — Я перешёл к тому, что волновало меня сильнее. — Медь, которую ждём, пойдёт не только на ваш куб. Мы поставим ещё две колонны.

В цеху стало тихо. Только где-то наверху шипел пар да булькало в чанах.

Профессор медленно снял очки. Потом надел обратно. Потом посмотрел на нашу колонну, уходящую в прорубленное перекрытие, и снова на меня.

— Павел Александрович. — Химик заговорил очень спокойно, что для него совершенно нехарактерно. — А вы с «Ланцем» это обсудили?

— В каком смысле?

— В самом прямом. — Бессонов подошёл к стене, взял с полки огрызок угля и, не спрашивая разрешения, принялся чертить прямо по кирпичу. — Смотрите. Колонна — не самое сложное. Колонну Лю спаяет, было бы из чего. Тарелки, обечайки, дефлегматор — работа тяжёлая, но понятная. А вот пар…

На стене появился кривоватый прямоугольник.

— Наш немец даёт десять атмосфер. Куда он их сейчас девает? Первое — разварка затора острым паром в чанах. Второе — куб. Третье — отопление бараков. И это всё на одну колонну, впритык, я вам уже про давление жаловался.

— Не потянет три?

— Одновременно — ни за что. — Профессор поставил три кружочка. — Пустите три колонны разом, давление просядет, и вы не получите ничего. Разварка встанет, флегма пойдёт как попало, разделения не будет вовсе. На выходе поедет мутный спирт с сивухой, который я вам сам же вылить велю. Тут либо второй котёл, либо разводить по времени. Второй — это долго и очень дорого. Такую машину в Харбине не купишь, её надо везти. Полгода потратим, не меньше.

Я задумался буквально на пару секунд. Полгода меня категорически не устраивают, тут и обсуждать нечего.

— Что значит разводим по времени? — спросил у химика.

— Смотрите. — Бессонов пририсовал к схеме стрелочки. — Гонит всегда одна. Пока она работает, вторая заряжается брагой, третья остывает и чистится. Сейчас-то у нас как? Отогнали, потом сутки возимся, колонна стоит. А так простоев не будет вовсе. Выйдет не втрое, конечно. Вдвое, может, чуть больше. Но это уже совсем другие деньги. Но! — Он ткнул углём в стену. — У нас шесть чанов по три куба. Это ровно под одну колонну. Для трёх нужно минимум восемнадцать. А ставить их некуда, цех у нас не резиновый.

— Понял, Семён Андреевич. Задачу принял, буду думать.

Профессор посмотрел на меня с явным подозрением. Он-то приготовился объяснять дальше, у него на стене только треть схемы нарисована. Еще есть куда развернуться.

— Павел Александрович, но чаны…

— Чаны решим. — Я поднял ладонь. — Всё, достаточно на сегодня. Вы пока считайте своё. Медь, тарелки, дефлегматоры, сколько чего нужно и в каких размерах. Список приготовьте мне к завтрашнему дню. А куда поставить восемнадцать бочек, это уже моя забота.

— Хорошо, — с сомнением согласился химик.

Я вышел из цеха на мороз и минуты три просто стоял, глядя на двор.

Цех и правда мал для моей задумки, это факт. Строить ещё один нереально. Земля мёрзлая на полметра, фундамент не заложишь, раствор на морозе не схватится, а прогревать котлован жаровнями — это месяц работы и половина наших дров. К апрелю управимся, не раньше.

Значит, надо не строить, а занимать готовое. Я медленно обвёл взглядом территорию, мысленно вычёркивая те варианты, которые точно не подходят.

Пакгаузы заняты, в одном столовая, в другом лазарет. Бараки жилые. Контора маленькая. Склад под замком. Баня, котельная, навес.

И пилорама.

Огромный сарай под крышей, который стоит без дела с самого нашего приезда. Лесом я не торгую и торговать не собираюсь, станки под чехлами уже полтора месяца. Правда, есть купец Ильин, но с ним можно что-то придумать. От котельной до пилорамы саженей двадцать. Расстояние оптимальное.

Значит, надо думать. Думать и решать.

В общем, если подвести итог, замечательные вышли два дня. И только парочка нюансов омрачали моё хорошее настроение.

Первый — Красильников.

Триада молчит. Господин Чжао в четверг просил двое суток сверху, максимум трое. Сегодня понедельник. Срок вышел, а от него ни человека, ни записки, ни намёка.

Второй нюанс — Приходько.

Третьи сутки очкарик сидит при японце в статусе губернаторского стукача. Докладывает он не мне. Так мы и условились, я сам это предложил и до сих пор считаю, что правильно сделал. Не станет генерал-губернатор Маньчжурии отчитываться перед русским коммерсантом о работе своего осведомителя. Но любопытно, всё ли ровно у очкарика.

Плюс третье, о чём я старался не думать вовсе.

Майор Хондзё не подаёт признаков активности. При том что я срываю вторую операцию кряду. Неужели он успокоился? В жизни не поверю. Не из того теста самурай.

Может, стоит наведаться в его дом и послушать? Посмотреть, что там происходит?

Я кивнул сам себе и направился искать Гастона. Сегодня у нас будет очередной поход в гости.