Проснулся я поздно. Часов в восемь, что для меня в последнее время почти неприличная роскошь.

Полежал несколько минут, прислушиваясь к себе. Азарта, который вчера утром гонял меня по лесопилке, не осталось. Он ушёл вместе с угрозой. Теперь в башке поселилась спокойная, деловая пустота — то самое состояние, когда старая сделка закрыта, а новую ещё не начал.

Опасное состояние, между прочим. Расслабляет.

Умылся, оделся, спустился вниз.

В конторе меня уже ждали. Шестеро членов «совета директоров», при полном параде и с готовыми докладами. Селиванов приволок свои обожаемые учётные книги, Бессонов — какой-то журнал в клеёнчатой обложке. Этот, похоже, заразился от управляющего и тоже начал что-то записывать. Я с ними чокнусь от канцелярщины.

Корф стоял у окна, заложив руки за спину. Михаил устроился на стуле, Лебедев замер возле печки, грел руки. Осеев занял табурет у двери.

Кстати, о Михаиле.

Казалось бы, звать на совещание человека, которого подозреваешь в стукачестве, — глупость несусветная. На самом деле всё ровно наоборот. Отстрани я грузина от планёрок, и он на второй день поймёт, что раскрыт. А мне пока такое не надо.

Есть и второе соображение, более практичное. Пока Манджгаладзе сидит за общим столом, я точно знаю, что именно он услышал. Слово в слово, до последней запятой. И если какая-нибудь из этих запятых вдруг всплывёт у губернатора, вопрос закроется окончательно.

Ну и третье. Я до сих пор не уверен, что грузин виноват. Кафе на Китайской, чернявый господин, плоский свёрток — всё это выглядит паршиво, но доказательств нет. А человека, которого не поймал за руку, обвинять нельзя. Да и не услышит Манджгаладзе на совещании ничего суперсекретного.

О том, что утром у нас будет планёрка, я сообщил «штабу» ещё вечером, перед тем как все разошлись по своим комнатам. Только Шаховской велел отдыхать, она за минувший день с крестинами устала сильнее прочих.

Прошёл к столу, занял головное место.

— Садитесь, господа.

Подождал, пока все утолкутся, займут свои места. Благо в офисе помимо трёх столов ещё до чёрта табуреток.

— Начнём с хозяйства, — повернулся к Селиванову. — Пётр Иванович, докладывай.

Он кашлянул, плюхнул на столешницу свои талмуды.

— Значится так, ваше сиятельство. Всё, что вчера в тоннель снесли, ночью подняли обратно. Оружие в чулан под лестницей, продукт Семён Андреевич на склад принял…

— Не принял, — немедленно встрял Бессонов. — Ничего я не принял. Вы мне выбора не оставили. Восемь бочонков из-под масла, Павел Александрович. Продукт сутки провёл в дубе. Су-тки. Вы понимаете, что это значит?

— Что он испортился? — уточнил я с сомнением, ибо с трудом представляю, как можно испортить водку.

— Испортился⁈ — Профессор, который только уселся на стул, моментально вскочил на ноги. — Он приобрёл посторонний тон! Оттенок! Я гнал сортировку двойной очистки, а получил на выходе нечто, отдающее бочкой! Я вас предупреждал, между прочим. Слово в слово предупреждал: дуба нахватается. Девятнадцать вёдер теперь никуда не годятся! Было бы двадцать два, если бы вы у меня три ведра не отняли на приманку вашим китайцам. Которые их, кстати, даже нюхать не стали.

Я откинулся на спинку кресла. Подумал пару секунд. Решение пришло само собой.

— Пётр Иванович, — позвал управляющего. — С Ковальским что? Вчера было не до того, забыл спросить.

Селиванов сразу посерьёзнел.

— Так утречком, как вы велели, отправил к нему Еремея с запиской. Мол, отгрузка сдвигается на один день, в доме крестины. Ерёма говорит, поляк записку прочёл, кивнул и сказал одно слово. «Хорошо».

— И всё? — уточнил я.

— И всё, ваше сиятельство.

Значит, не хорошо, а плохо, как и думал. Ковальский любит точность, а тут задержка с поставкой. Его короткий ответ означает одно — поляк поставил галочку для себя.

— Семён Андреевич, — я повернулся к профессору. — Ваши девятнадцать вёдер. Разлейте их в штофы, укупорьте и уложите отдельно. Сегодня повезём вместе с партией.

— Продавать испорченный товар я вам не позволю, — насупился Бессонов. — Хоть режьте.

— А мы его продавать и не будем.

— То есть? — брови химика поползли вверх.

— Подарим.

— Как это — подарим? — осторожно переспросил управляющий, для которого такое расточительство подобно смерти. — Девятнадцать вёдер? Ваше сиятельство, это ж какие деньжища на ветер.

— Не на ветер, Пётр. Мы задержали первую поставку. Ковальский этого не забудет. Значит, извиняться надо не словами, потому что слова ничего не стоят. Приезжаем, отдаём двадцать вёдер по договору, забираем половину серебром и вексель, всё как условились. А потом выгружаем ещё девятнадцать. И говорим: это, Юзеф Богданович, за беспокойство. Денег не берём.

— Но там же дуб! — снова вскинулся Бессонов.

— И чёрт с ним, — усмехнулся я. — Только мы не расскажем, откуда он взялся. Объявим, мол, особая выдержка. Эксперимент. И дальше поляк сам решит, что с этим делать. Может, скажет — дрянь, спасибо, больше не надо. А может, придёт и спросит, почём такой в продаже.

Профессор пожевал губами.

— Ну… — начал он задумчиво. — Дубильные вещества действительно смягчают резкость. Если делать это осознанно, с прожаркой клёпки и с выдержкой не сутки, а месяца три…

— Вот именно, — поддержал я химика. — Продумайте, если интересно. Продолжайте, Пётр Иванович.

— Ваше сиятельство, — Селиванов кашлянул в кулак. — Те ящики, что мы позавчера сносили. Ну… не с оружием…Их обратно возвращать или как?

Мы с управляющим одновременно посмотрели на Бессонова. Из всех присутствующих только он не знал о золоте. Профессор в этот момент увлечённо чиркал что-то в своём журнале, и вообще нас не слушал.

— Пусть стоят, где стоят, — небрежно обронил я. — Подумаю на досуге и решу.

— Хорошо, понял. Дальше навоз. — Управляющий кхекнул в кулак. — Двадцать возов, ваше сиятельство. Из них в вагон ушло восемь. Остальное лежит подле вагона. Я вот что думаю, не пропадать же добру. Деньги-то плачены, и немалые. Ежели за конюшней расчистить, там место ровное, от ветра закрыто, да поставить и правда теплицы…

Селиванов смотрел на меня с надеждой, в глазах его горел тот самый огонь, который у обычного мужика загорается при виде красивой женщины, а у Петра Ивановича — при виде неиспользованного ресурса.

— Стройте, — разрешил я управляющему. — Только сначала вагон отчистите.

— Уже, — угрюмо сообщил Осеев с табурета. — Гастон всю ночь драил. Мы ему четверых давали в помощь, он всех разогнал. Сказал, русские ненормальные, им нельзя машину доверять. Сегодня навозом закидали, а завтра вообще чёрт его знает что в голову придёт. Один работал. С фонарём. С рассветом закончил, только недавно в баню его отправили.

Инженер помолчал, а потом с усмешкой добавил:

— Он теперь с Петром Ивановичем не разговаривает.

— Вот-вот! — искренне возмутился Селиванов. — И главное, совсем не понятно, почему именно со мной.

— Потому что навоз твой, — хохотнул Алексей. — Ты же у нас за хозяйство отвечаешь.

Управляющий обиженно засопел и отвернулся к окну.

— Алексей, давай дальше, по оружию, — переключился я на Осеева.

— Тоннель пуст, ваше сиятельство. «Максим» на вышке с шести утра, «Льюис» на конторе. Ленты набиты, диски снаряжены. Ящики в чулане, ключ у меня. Гранаты я отдельно отнёс, в сарай за котельной, подальше от жилого.

Следующим отчитался Корф. Он усилил караулы, парням велел не расслабляться. Красильников пока ещё кружит рядом, да и от Хондзё можно ожидать чего угодно.

— Согласен, Владимир Николаевич, — кивнул я барону, затем посмотрел на доктора. — Сергей Петрович, что у нас по больным? Все ли здоровы?

Лебедев поморщился, недовольно крякнул.

— Здоровы-то все, кроме нашего раненого. Только он неугомонный, знаете ли. После вчерашних крестин решил, будто совсем на поправку пошёл, а это не так. Швы держатся, воспаления нет, ест хорошо, спит хорошо, но устраивать себе прогулки по двору… — доктор развёл руками, — это совсем ни в какие ворота не лезет.

— Прогулки по двору? — переспросил я с усмешкой.

— Да! Представьте себе! Час назад вышел и загнать обратно не могу. Шэнь додумался тулуп ему принести и валенки. Так господин вахмистр теперь сидит на брёвнах, дышит воздухом.

Тут дверь резко отворилась, и в контору влетел Макар. Красный, довольный, с конвертом в вытянутой руке.

— Ваше сиятельство! От гарнизона привезли! Верховой!

— Опять трое? — насторожился Корф.

— Один, ваше благородие. И сразу, значит, спешился. — Караульный сиял. — Ещё за пять шагов до ворот с коня слез, пешком подошёл. Шапку снял.

Занятно. Как быстро, оказывается, меняется этикет у китайских военных.

Я вскрыл конверт. Бумага та же самая, серая, казённая, с той же круглой печатью и с той же подписью внизу. Только текст другой.

— Читайте вслух, Павел Александрович, — не выдержал Селиванов. — Христом богом прошу.

Прочёл.

Начальник харбинского гарнизона извещал князя Арсеньева, что осмотр на территории лесопилки проведён в полном объёме, нарушений не выявлено, предписание считается исполненным, повестка отзывается, требование о предоставлении посемейного списка отменяется за отсутствием необходимости. Далее полковник выражал сожаление о возможных неудобствах, причинённых его сиятельству, и отдельно приносил извинения за то, что означенные мероприятия совпали с семейным торжеством.

Только закончил чтение, все присутствующие повскакивали с мест.

Селиванов расхохотался и крепко обнял Бессонова. Осеев с Корфом тоже поздравляли друг друга. Даже Михаил, обычно сдержанный, тихо смеялся, прикрыв рот ладонью.

— Извиняется! — хлопнул в ладоши Пётр Иванович. — Полковник! Перед нами!

— Не перед нами, — поправил я. — Перед губернатором. Ему донесли, что Бао Гуйцин присутствовал на крестинах, и Юань поторопился отписаться сразу поутру, пока губернатор не вызвал его на ковёр.

Дальше пошло скучное. Расход угля, ремонт крыши второго барака, где потекло, счета за муку, жалоба Арины на то, что ей мало места под мучной ларь. Я слушал, кивал, изредка вставлял решения.

Когда, казалось бы, всё, что можно, обсудили, слово снова взял Корф.

— Ваше сиятельство. Есть вопрос, который я должен поднять. К нам потянулись посетители. Первый появился вчера, когда у нас в столовой сидел губернатор. Караульные меня позвали, я велел вежливо отказать. Не время было. Второй приехал под вечер, уже после того, как вы к вахмистру ушли. Этого я тоже развернул. А с утра, за час до совещания, прибыли ещё четверо.

Он достал из кармана шинели пачку визитных карточек и положил передо мной на стол.

— Вчерашние двое. Первый — купец Ильин, лесоторговец с Пристани. У него весной плот придёт по большой воде, а распускать негде. Хочет договориться о пилораме. Сказал, готов и в аренду взять, и выкупить, если сговоримся. Второй — приказчик от Чурина. Спрашивал, не продаём ли мы чего для универмага, был очень настойчивый. Сегодня явился господин из Общества взаимного кредита, фамилия на карточке. Двое китайцев, они вообще не назвали дела, только кланялись и просили аудиенции. И грек. — Барон чуть нахмурился. — Пападопулос. Тот самый, из Нахаловки. Этот сразу сказал, что его интересует наш продукт.

Я задумчиво уставился на визитки. Вот оно, пошёл слух гулять по Харбину. Но уже не тот, что раньше. Прежде князя Арсеньева считали опасным и непонятным, а теперь он желанный партнёр. Вот и хорошо.

Велел и Корфу, и Селиванову вести запись для посетителей. Если кто снова явится, пусть записывают на определённый день, на определённое время. Потом отпустил всех.

Сам отправился к Тимохе.

Вахмистр обнаружился именно там, где сказал Лебедев. Сидел на брёвнах у стены медчасти, в тулупе поверх рубахи и валенках.

Я подошёл к нему, сел рядом на бревно.

— Замёрзнешь.

— Не замёрзну, Павел Саныч. Тулуп добрый.

Помолчали.

Со стороны вагона донёсся лязг, потом короткое французское ругательство, смысл которого понятен и без знания языка.

Тимофей хмыкнул.

— Ловкий он, лягушатник ваш. — Казак пожал плечами с показным безразличием. — Говорят, больно крепко вы с ним сдружились.

Я с удивлением посмотрел на пластуна. Он демонстративно пялился на забор с видом человека, которому вообще всё равно, что там и кто говорит.

— Тимофей. Ты сейчас ревнуешь, что ли?

Вахмистр дёрнулся так, будто его ткнули шилом.

— Да господь с вами, ваше сиятельство! Чего мне ревновать? Я казак, а не барышня. Просто говорю: человек полезный. Механик. Тут я понимаю, — Он помолчал. — Токма сомнение у меня насчёт него. Больно странно выглядит тот солдат, что воюет из железной коробки. А вы, говорят, с ним теперь везде ездите. Он вас вроде как прикрывает.

Ага. Вот и добрались до сути.

Дело гораздо щекотливее. Тимоха неделю провалялся на койке, а мир за это время продолжал крутиться. Появились новые люди, новые дела, новые разговоры, в которых Тимофея не было. И у него в башке зашевелилась самая мерзкая мысль, какая бывает у сильного мужика, — что без него справились.

— Гастон! — крикнул я.

Француз высунулся из вагона.

— Иди сюда на минуту.

Он подошёл, вытирая руки. Посмотрел на Тимофея, кивнул.

— Здравствуй. Ты встал? Хорошо.

— Здорово, — буркнул казак.

Вообще я хотел как лучше, позвал француза, чтобы он с Тимохой поближе познакомился. Предложил им пообщаться, поговорить на общие темы.

Казак посмотрел на меня так, будто я велел ему подружиться с котом.

— Отчего ж не поговорить, — протянул он. — Токма о чём? Он про свою коробку железную, я про коней. Не сойдёмся.

Гастон, стоявший рядом, аккуратно положил ветошь на бревно.

— Коробка, — повторил он. — Знаешь, сколько твоих коней остановит один пулемёт?

— А сколько твоих коробок остановит одна пушка?

— Ни одной. Пушка в неё сначала попасть должна.

— Дык и в коня попасть надо, — оживился Тимофей. — Конь-то шустрее.

— Конь мягкий, а танк из металла.

Вахмистр засопел, искал в голове, чем ещё ткнуть Гастона. Прямо детский сад, ей-богу. Причем оба ведут себя словно мальчишки, которые делят территорию.

— Так ты как воевал-то? — Казак прищурился. — В коробке сидя. Небось на своей войне и стрелял через дырочку.

— Через прицел, — усмехнулся танкист.

— Оно и видно. — Тимофей вздохнул с показным сочувствием. — Ты, поди, из револьвера в забор с десяти шагов не попадёшь. Обидно, конечно, а куда деваться. Механик — он механик и есть.

Вот же зараза. Только с кровати вставать начал, а уже берёт человека на слабо, как пацан в подворотне.

Гастон помолчал секунду.

— Надо найти револьвер, — заявил он спокойно.

— Ээээ… Стоп, — вмешался я. — Сергей Петрович нас за это всех троих зарежет. Сейчас ты выстрелишь, потом Тимоха рогом упрётся. А чтобы стрелять, ему надо на ноги встать.

— Павел Саныч… — вскинулся казак.

— Хорошо. Стреляйте, но сидя, — согласился я. — С упора. Оба.

Тимофей открыл рот, потом закрыл. А вот Гастон понял всё мгновенно.

— Сидя поинтереснее будет, — заявил он.

Казак крякнул и начал подниматься.

Через двадцать минут у дальнего забора собралась целая делегация. Осеев выставил на сугроб шесть пустых штофов — Бессонов, узнав, чуть не устроил скандал, тара всё-таки учтённая. Селиванов пришёл посмотреть и встал подальше от Гастона. Подтянулись караульные, свободные от смены. Пацанву Корф изгнал на безопасное расстояние.

Решили стрелять с сорока шагов, из «нагана». Три выстрела.

Тимофей сел на табурет, поставил локти на колени. Взял револьвер. И вот тут я увидел то, ради чего всё затевалось. У казака изменилось лицо. Ушла обида, ушла эта дурацкая ревность. Зато появился тот самый казачий задор, которого я не видел с самого ранения.

Три выстрела прозвучали почти подряд.

Два штофа разлетелись стеклянной крошкой. Третья пуля взбила снег левее.

— Дыхание сбилось, — недовольно сообщил вахмистр. — Раньше три из трёх клал.

— Раньше у тебя дырки в боку не было, — заметил Лебедев, который, естественно, тоже приплёлся и стоял с самым скорбным видом.

Гастон взял револьвер, осмотрел барабан, покрутил в пальцах.

— Тугой. И ствол уводит вправо, — заявил француз.

— Не уводит, — оскорбился Осеев, оружие реквизировали у него.

— На волос. Но уводит, — упёрся Гастон.

Француз сел, устроился основательно. Секунды три не двигался вообще. Выстрел. Штоф исчез. Второй выстрел. Второй штоф.

Гастон опустил револьвер и повернулся к казаку.

— Третий не буду. Два — два. Ничья.

Во дворе стало тихо.

Я смотрел на танкиста и понимал: третий он положил бы обязательно. Наводчик, который два года выцеливал с ходу, по стеклу с сорока шагов не мажет. Тимофей это тоже понял. Он не дурак.

Казак поднялся с табурета, придерживая бок. Постоял. Потом протянул французу руку.

— Ты, конечно, лягушатник. Но стреляешь как русский человек.

— Ты, конечно, казак, но мудрый как француз, — Гастон пожал ладонь вахмистра. — Заживёт бок — повторим. Тогда сделаю третий.

— Сделаешь, сделаешь, — проворчал Тимоха. — Все вы горазды.

Народ разошёлся. Лебедев увёл Тимофея в лазарет, причём тот шёл сам и от помощи отказался. Гастон вернулся к вагону.

А я постоял ещё немного, разглядывая осколки на снегу.

Хороший день. Бумага от Юаня, купцы у ворот, парники, стрельба по штофам, помирившиеся мужики. Слишком хороший. Аж тревожно.

И самое хреновое, что новостей было много, но ни одной о Хондзё. А он уже должен быть в курсе сорвавшегося плана. Если молчит, значит, что-то снова затевает, сволочь японская.