Два главных вектора наших рассуждений позволяют нам выделить две смежные формы диалога глухих. Основа первой: трудно предположить, что два критика располагают одним и тем же текстом, даже если они работают с одним и тем же изданием. Вторая воспринимает текст сквозь призму теории, которая, в минимальном или догматическом виде, встраивает этот текст в концептуальную сеть, различную для каждого критика и тех теорий, какие он применяет и переиначивает.
Два эти основные направления, искусственно разделенные здесь, хотя они действуют совместно, весьма неудобны тем, что действуют поверх всякого хронологического представления об истории мышления. Чтобы принимать их в расчет, надо сперва удостовериться в том, что теоретики принадлежат к одинаковой темпоральности в истории мысли, ведь без этого условия просто не получится обмена противоположными суждениями. Если в случае с Фрейдом и Юнгом, или с Грегом и Довером Уилсоном, или в том числе и с Лаканом и Грином это вполне очевидно, то можно сказать абсолютно то же самое и о Фрейде и Жираре, — ведь несмотря на противоположность суждений, оба они детища эпохи психоанализа.
Из двух этих взаимосвязанных проблем, а именно — выборки и концептуализации, тут же вытекает и третья, касающаяся истории теорий, а точнее сказать: истории представлений о мире. Чтобы два разных прочтения могли вступить в диалог, недостаточно, чтобы они интересовались одним и тем же, пусть даже относительно одинаковым, текстом, — нужно, чтобы они еще и ставили этому тексту вопросы в исторически близких формулировках и в сопоставимых речевых формах.
Тут напрашивается параллель с проблемой парадигмы, как это понятие сформулировал Томас Кун в знаменитом труде «Структура научных революций»[97]. Этим термином Кун обозначает совокупность допущений о возможной форме ближайших и ожидаемых научных открытий, которые в течение определенного периода времени разделяет ученое сообщество.
Кун выделяет две особенности парадигм. Прежде всего — они в течение довольно долгого времени предоставляют весьма убедительные доказательства, изолирующие группу исследователей от научной деятельности конкурентов. И они достигают такого результата, поскольку дают этой группе возможность решить все виды проблем, то есть эти проблемы решаемы в том случае, если для их усвоения придерживаться именно этой парадигмы: «Другие проблемы, до этого проблемы, казалось, имевшие смысл, теперь отвергаются как проблемы или метафизические или восходящие к другой отрасли знания. а иногда и как слишком сомнительные, чтобы вообще тратить на них столько времени»[98].
Проблемы, которые в одно и то кг время и составляют парадигму, и предпочтительны для нее, Кун называет «загадками». Чтобы отнести проблему именно к этому типу, ей недостаточно иметь какое-то определенное решение Она должна подчиняться и определенным правилам Одно из таких правил, похожее на собирание пазла, состоит в следующем: в решении должны быть использованы все части загадки, и каждая частичка обязана плотно прилегать к другой, не оставляя зазора[99].
В среде тех, кто вписывается в одну и ту же парадигму, царит сильное чувство общности: «Люди, чьи исследования основаны на одной и той же парадигме, придерживаются одинаковых правил и одинаковых норм в своей научной работе. И отсюда маловероятно, чтобы кто-нибудь из них выступил против доминирующей парадигмы или даже просто дистанцировался от нее»[100].
На деле любая парадигма определяет совокупность поля мышления, на некоторый период времени объединяющего исследователей вокруг одного типа загадки. Внутри одной и той же парадигмы заложено и господствует общее видение того, какими должны быть научные цели. А отсюда и выработка общего языка. Целью поисков вовсе не обязательно выступают отличие и своеобразие — научная деятельность главным образом нацелена на то, чтобы сделать факты совпадающими с тем, что может выдержать парадигма, сама при этом не разрушившись:
«Это надо хорошо понимать. Большинство ученых всю свою карьеру занимаются работами по очистке от всего лишнего. Они создают то, что я называю здесь нормальной наукой, которая, если ее рассмотреть поближе, хоть исторически, хоть в рамках современных лабораторных исследований, кажется, является лишь попыткой втиснуть природу в заранее подготовленный парадигмой ящичек. Нормальная наука никогда не ставит себе целью пролить свет на явления новые и незнакомые; те явления, что в ящичек не вмещаются, нередко даже остаются незамеченными. Также ученые обычно никогда не задаются целью изобретать новые теории и часто проявляют нетерпимость, когда с таковыми выступают другие. Наоборот — исследования нормальной науки определяются объединением явлений с теориями, уже приготовленными парадигмой»[101].
Разговор о проблемах, составляющих понятие парадигмы, позволяет иначе взглянуть на весомое значение теории в познании мира, подумав о том, какой вопрос мы задаем реальности. Парадигма включает в себя весь ряд проблем, связанных между собою, и не будь ее, они просто не пришли бы в голову ученым.
Целесообразность понятия парадигмы в том, что оно позволяет продолжить и обогатить знание о весомости теории в приложении к объекту исследования. Теория — не только организованное соединение концептов, она в то же время я определенный вопрос, задаваемый объекту изучения, и этот исследуемый ею объект больше соответствует вопросу — как будто так было испокон веков — чем, как ей представляется, было до ее вмешательства.
На деле эти вопросы вовсе не неизменны и не неделимы по отношению к объекту своего приложения, как было бы, если б они вытекали из его сущности. Они есть сама форма временных отношений, в которые вступает исследователь со своей областью изучения. Тем самым они встраивают эти отношения в изменчивый ход истории мысли, которая представляет собою еще и историю вопросов, задаваемых миру человеком.
Ибо эта история, по Куну, вовсе не однородна. Понятие парадигмы теснейшим образом связано для него с понятием разрыва. Традиционной концепции научной эволюции, которая зиждется на идее кумулятивного прогресса, Кун противопоставляет идею эволюции прерывистой, состоящей из серий разрывов и изломов:
«Переход от одной парадигмы в состоянии кризиса к новой, из которой может родиться новая традиция нормальной науки, — процесс далеко не кумулятивный, реализуемый исходя из вариантов и расширительного толкования старой парадигмы. Скорее это реконструкция всего сектора на новых основах, реконструкция, меняющая некоторые самые элементарные теоретические обобщения этого сектора и значительное число методов и парадигматических применений. [… ] Когда переход завершен, специалисты обретают совсем иные способы, методы и цели для освоения своей области»[102].
Таким образом, смена одной парадигмы на другую ведет не к нахождению решений на предшествовавшие вопросы, а к изменениям в типе вопросов задаваемых, а вследствие этого и к новому способу выстраивать объект исследования. Речь не об упразднении вопроса — который, обретя ответ, мог бы просто аннулироваться, а о его переносе — потому что другая группа ученых подойдет к постижению мира по-другому, вызывая его на новые способы проявления.
Если так важно постичь, что история научных открытий не гомогенна, а состоит из последовательных скачков, то это означает, что для Куна две теории, разделенные сменой парадигмы, изолированы друг от друга глубоким разрывом. Иначе говоря, происходит такая онтологическая трансформация. при которой приверженцы и оспариватели парадигмы больше не могут сосуществовать в согласии, а работают в разных мирах:
«Если историк науки изучит материалы исследований прошлых лет с точки зрения современной историографии, ему, быть может, очень захочется воскликнуть, что парадигмы меняются и мир меняется вместе с ними! [… ] Это немного похоже на ситуацию, когда группа специалистов вдруг попадает на другую планету, где знакомые предметы предстают в ином освещении и в окружении других предметов, уже совсем незнакомых. Разумеется, в действительности нет ничего подобного: географического перемещения не происходит, и за пределами лаборатории все обычные дела идут своим чередом. Но при этом результатом смены парадигм становится то, что теперь ученые видят область своих исследований совсем другими глазами. В соответствии с тем, что они сообразуют свое существование в мире с тем, что видят и чем занимаются, это может привести мае к мысли, что после такой перемены ученые сталкиваются уже с другим миром»[103].
Понятие, к которому здесь обращается Кун, снизано с идеей глубокого разрыва между мирами — это понятие несоизмеримости. Таково главное понятие его эпистемологии, позволяющее ему теоретически обосновать отсутствие общего измерения между двумя приверженцами различных парадигм и, исходя из этого, невозможности коммуницировать так, чтобы им можно было понять друг друга:
«Два человека, по-разному воспринимающие одну и ту же ситуацию, тем не менее говорят между собой одним и тем же ученым языком, неизбежно используя слова по-разному. Иначе говоря, они спорят исходя из несоизмеримых точек зрения. И как же это они рассчитывают общаться, больше того — даже убедить один другого?»[104]
С понятием несоизмеримости Кун вводит в рассуждение об истории науки фундаментальный фактор — фактор не-коммуникабельности. Эта история не подчиняется диалогичному прогрессу, в котором господствовал бы разумный обмен аргументами. Скорее ее определяют периоды глухоты, состоящие из смен парадигмы.
Любопытно, что идея несоизмеримости подспудно противоречит идее несогласованности. Та, столь же далекая от нее, как и идея согласованности, допускает существование пространства для коммуникаций, тем самым стараясь именно опровергнуть теорию парадигм, разрушая постулат, часто — и напрасно — лежащий в основе всех наших идей о том, что мы-де способны точно понять, что говорит нам другой человек.
Пытаясь описать столь немыслимое явление, как отчуждение двух миров, — немыслимое, поскольку невозможно же одновременно находиться в нескольких мирах, — не только Кун, но и другие авторы, например Фейерабенд[105], прибегают к россыпям метафор, предпочитая чувственный, зримый ракурс:
«Работая в разных мирах, две группы исследователей, находясь в одной точке и смотря в одном направлении, видят разное. Мы вовсе не хотим сказать, что каждая видит то, что ей заблагорассудится. Две группы видят мир, и то, что они видят, остается неизменным. Но в некоторых сферах они видят разные вещи, причем видят их в разных соотношениях одна к другой. Вот почему закон, который невозможно доказать одной группе ученых, интуитивно кажется очевидным другой. И вот почему прежде, чем они могут рассчитывать на полноценную коммуникацию, и та и другая группы должны пережить опыт преобразования, который мы называем сменой парадигмы»[106].
Для описания такого опыта различия в видении Кун обращается к примерам из теоретиков гештальт-психологии. Он весьма широко черпает примеры из тех широко известных рисунков, на которых при внимательном их рассмотрении проступают вторые картинки, абсолютно непохожие на первые, и которые притом были нарисованы первыми и между тем оставались скрытыми от глаз. Например, то, что перед сменой парадигмы казалось ученому утенком, теперь становится кроликом. Или, например, то, что при взгляде сверху кажется внешней стороной коробочки, при взгляде снизу выглядит как внутренняя[107].
Цель ссылок на рисунки такого типа — показать почти визуально, что значит некоммуникабельность. Ведь и правда — невозможно одновременно увидеть в одном существе и утку, и кролика. Или внешнюю и внутреннюю стороны коробочки — созерцание одного тут же стирает образ другого, от которого в сознании остается лишь абстрактная виртуальность рисунка. Это выразительный пример — в той мере, в какой такая абсолютная разница в видении предполагает отнюдь не разницу в интерпретациях идентичного объекта, при всем разнообразии объяснений остающегося неизменным, а построение двух разных объектов. Для Куна гипотеза о простой разнице в интерпретациях действительно представляет собой нежелательную сторону — которую он отбрасывает — постулирования одной заданной точки отсчета, предшествовавшей теоретизированию.
«Невозможно свести все, что происходит во время научной революции, к переинтерпретации заданных и независимых точек отсчета. Во-первых, такие точки вовсе не бесспорно стабильны и заданы Часы — это не падающий камень и не кислород в воздухе, лишенном водорода. Вследствие этого заданные точки, которые ученые соединяют из этих разных предметов, есть [… ] различающиеся в самих себе. Еще белее важное: процесс, которым индивид или группа преодолевают дистанцию от представления о сдерживаемом падении до понятия маятника или о воздухе, лишенном флогистона, до кислорода, не есть процесс, похожий на интерпретацию. Как можно интерпретировать, не имея точных заданных величин для интерпретации? Скорее интерпретатор, ученый, разделяющий новую парадигму, напоминает человека, который носит очки с перевернутым изображением. Оказавшись перед совокупностью предметов, давно и хорошо ему известных, он при этом видит их полностью изменившимися во множестве их деталей»[108].
Если не устраивает термин «интерпретация», то есть и другой, куда более радикальный опыт перехода от одной парадигмы к другой. Например, ученым случается говорить о «пелене, внезапно спавшей с глаз» или «неожиданной вспышке молнии, озарившей решение загадки», до той поры долго казавшейся неразрешимой, вдруг позволив им увидеть проблему под совершенно новым углом зрения, который и подсказал разгадку[109].
Такое различие между мирами означает, что одни и те же слова перестают значить одно и то же. Кун и Фейерабенд отвергают мысль о том, что возможен речевой обмен, позволяющий приверженцам двух миров, разделенных сменой парадигмы, продолжить диалог:
«Что до языка чистой науки, то, быть может, один общепринятый когда-нибудь и изобретут. Но даже три века спустя после Декарта наши ожидания в этой области полностью зависят от теории познания и разума. А современные психологические эксперименты мгновенно порождают множество феноменов, трудно совместимых с этой теорией Утка-кролик показывают, что два человека с одинаковыми отображениями на сетчатке глаз могут видеть разные вещи; линзы, переворачивающие изображение, показывают, что два человека с различными отображениями на сетчатке глаз могут видеть одно и то же. Психология готова предоставить немало и других опытов в том же роде, и сомнений, внушаемых этими фактами, станет еще больше, стоит нам вспомнить историю попыток, предпринятых для выработки одного истинного языка науки. Ни одна из них даже близко не подошла к обыкновенно используемому языку чистых восприятий»[110].
Ибо возможность диалога проходит через особенный пункт, называемый неподвижностью ощущений. Такая неподвижность становится невозможной из-за смены парадигмы, поскольку те, кто этой сменой разделен, используя слова, больше не вкладывают в них одинаковый смысл. Например, значение слова «земля» в геоцентристской парадигме совсем иное, нежели значение слова «земля» в гелиоцентристской парадигме. Таким образом, два исследователя, приверженные этим парадигмам, пользуясь одним и тем же словом, говорят о разных вещах[111].
И вот опять все вертится — как и вообще в этой книге — вокруг того, что обычно понимается под словами «то же самое». Априори как геоцентрист, так и гелиоцентрист, имеют дело с одним и тем же объектом — с землей. Но с научной точки зрения с этим можно согласиться только за пределами теории научного подхода и, в случае произошедшей смены парадигмы, за рамками исследуемой проблемы. А в их пределах то, о чем говорят два исследователя, даже если они используют одни и те же слова, не имеет меж собой ничего общего[112].
Именно такой, исключительно важный скачок и призывает совершить понятие парадигмы в отношении эффекта глухоты, рассмотренного нами в двух предыдущих частях. Если в одном случае речь идет об опоре на отдельные отрывки, выхваченные из относительно идентичного текста, а в другом — о надежде найти согласие на основе некоторых общих концептов, то здесь разность проблемы идет рука об руку с разницей в языке, затрагивающей даже самые простые слова и делающей невозможным понимание в момент беседы для приверженцев разных парадигм.
Читая работы Куна, иногда вспоминаешь первую сцену «Гамлета» на террасе Эльсинора, где участвуют Горацио и Бернардо. Ибо в конечном счете проблема состоит в форме галлюцинации, в этом несостоятельном обмене мнениями ученых, пытающихся ответить на вопрос: почему, находясь в одной и той же точке мира, они видят совсем разные вещи?
Тут, разумеется, речь не о визуальных галлюцинациях — они предмет клинической психиатрии. Следует говорить скорее о галлюцинациях интеллектуальных, о тех мельчайших отклонениях мысли, которые вдруг дают нам внезапно воспринять, например, в литературном тексте иное, чем видят другие, с той же силой личного убеждения, какой обладает и непонимание — для тех, кто смотрит в ту же самую точку и ничего не видит. Остается в обоих случаях назвать это галлюцинаторным явлением.
Так эпистемология, во всяком случае по Куну, любопытнейшим образом пересекается с темой галлюцинации, в том смысле, что главная проблема тут — разница в восприятии. «Гамлет» же, напротив, пересекается с проблемой эпистемологии — как содержанием, так и прочтением: и то и другое сходятся в точке, делающей их неразделимыми и превращающей прочтение «Гамлета» в свой предмет: загадочный и волнующий переход — так внезапно и почти до потери рассудка возмутивший Джона Довера Уилсона — от вида ослепления к виду озарения.
Да, именно проблемой галлюцинации — а это и есть принцип, отделяющий твое видение от моего, — статья Грега и привела его в настоящий ужас. Позволив себе подвергнуть сомнению то, что воспринимают персонажи шекспировской пьесы, Грег разверз бездну, которую трудно чем-то заполнить. И он не останавливается ни на необъяснимом отсутствии реакции Клавдия на разыгрывание его собственного преступления, ни даже на столь же малоправдоподобном факте, что у' актеров есть пьеса, изображающая убийство отца Гамлета. Он делает еще один шаг вперед, скептически воспринимая все то, что услышал Гамлет на террасе Эльсинора, то есть всю ту историю, что ему рассказал Призрак.
Чтобы наглядно проиллюстрировать, что именно называется сменой парадигмы, представим себе вслед за эпистемологом Норвудом Расселлом Хансоном такую сценку: на холме, на одном и том же месте, бок о бок, сидят гелиоцентрист и геоцентрист, любуясь восходом солнца[113].
Совершенно очевидно, что зрелище, за которым наблюдают два человека, находящиеся в одной точке универсума и в одно и то же время, совершенно идентично. Это одна и та же планета, скрытая за ярким светящимся пятном. Она испускает одинаковые лучи, которые проходят пространство, затем земную атмосферу, чтобы потом проложить себе путь сквозь толщу облаков, добраться до их лиц, проникнуть через роговицу к хрусталику и наконец достичь мозга. В этом смысле можно сказать, что оба видят одно и то же.
Но для геоцентриста Земля есть центр Солнечной системы и занимает в нем главное место еще с сотворения мира. Совсем не так для гелиоцентриста: это обычная планета, такая же, как все, лишь относительно недавно вышедшая из безвестности. Так, первый уверен, что Солнце вращается вокруг неподвижной Земли. Тогда как второй считает Солнце незыблемым, а это Земля вращается вокруг него.
Разница в основополагающей системе мироздания, в которой находится каждый из двоих, полностью изменяет зрелище, за которым они наблюдают. Она вырезает из пространства различные формы, окружая их великолепной сетью научных знаний, представлений о мире, религиозных убеждений, личных воспоминаний, тайных фантазий, — и это упраздняет общие точки соприкосновения между тем, что «видят» эти два человека, которых разделяет все, за исключением их иллюзорной близости в пространстве и времени.
Отличие парадигмы вовсе не в цели сделать видения общих предметов несовместимыми, что еще допускало бы существование этих предметов вне совокупности системы представлений, которой мы пользуемся для восприятий и ощущений. Она не приписывает и разных ценностей тому, что они видят. Но она поистине превращает двоих людей, казавшихся такими близкими друг к другу, в несхожих обитателей двух разных планет.