2017 год

Может быть, это история о любви.

Шесть лет назад, осенью 2017 года, мне позвонил человек по имени Лютер Фиск и сообщил о кончине моего отца. Даже у адвокатов есть юристы, и Фиск был адвокатом моего отца на протяжении многих лет. В то время я работал общественным защитником на Манхэттене, и мне пришлось опустошить свой сберегательный счет, чтобы купить билет на поезд в оба конца от Пенн-Стейшн до Балтимора, а затем арендовать машину для этой безрадостной полуторачасовой поездки в Кингспорт.

Была поздняя осень, листья облетали. Переехав по мосту через залив на Восточный берег, я увидел, что кукурузу и пшеницу с полей уже собрали. Вдоль пятидесятого шоссе продавали яблоки, клубнику и кувшины с сидром; рядом с товарами стояли расписанные вручную рекламные щиты, привлекавшие покупателей. За закопченными стеклами окон гадалок и экстрасенсов горели неоновые вывески; на редкие заправочные станции, похожие на лунные базы на этих огромных пустых полях, никто не заезжал с последних дней лета.

С Фиском – привередливым, угрюмым человеком – я встретился в его офисе в Квинстауне. В детстве я видел его (он приходил в домашний офис отца), но не помню, чтобы мы с ним когда-либо общались.

Как и положено, он вручил мне пачку документов на подпись, не проронив ни слова, а затем на удивление долго выбирал, какую из ручек, стоявших в керамической подставке, мне предложить.

– Дом, конечно, ваш, – сказал Фиск. – Долгов на нем нет. Я взял на себя смелость узнать имя солидного агента по продаже недвижимости в вашем районе – на случай, если захотите его продать. Есть еще сберегательный счет в «Ферст Нэшнл», но сумма там небольшая. Все это указано в документах.

– Как он умер? – Я не спрашивал об этом Фиска, когда мы говорили по телефону, потому что был потрясен известием о смерти отца – просто выслушал его и согласился приехать, чтобы все уладить; потом вышел на пожарную лестницу и закурил, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

– Сердечный приступ, – Фиск опустился в кресло из бордовой кожи, украшенной латунными гвоздиками. Ножки кресла застонали.

– Его нашли в доме? – Я представил тело отца, лежавшее на кухне несколько дней, пока наконец кто-то не обнаружил труп.

– Он вышел на прогулку. Его заметил один из водителей, проезжавших по шоссе… Еще раз примите мои соболезнования, мистер Лаример.

Я не помнил, выражал ли он свои соболезнования до этого, но кивнул, ничего не сказав по этому поводу. Текст на документе, лежащем у меня на коленях, расплывался.

– Последний год он каждый день гулял, – сказал я скорее себе, чем Фиску. – К старости он немного прибавил в весе, поэтому пытался оставаться в форме, вести здоровый образ жизни. Иронично, да?

– Я попрошу Линду помочь вам с организацией похорон.

– Спасибо.

Он наклонился вперед – кресло снова заскрипело – и, будто фокусник, достал из коробки на столе салфетку.

– У вас кровь из носа пошла, мистер Лаример… – Фиск протянул мне салфетку.

* * *

Через три дня в Кингспорте, в церкви Святого Григория, планировалась небольшая панихида, а затем моего отца должны были похоронить на участке, который он предусмотрительно приобрел для себя несколько лет назад. (По какой-то причине осознание того, что он сделал это без моего ведома, вызвало такое глубокое чувство скорби, что мне пришлось выйти из кабинета Линды Монтроуз и на время исчезнуть в туалете.)

Приехав в Кингспорт, я сразу же отправился в дом, в который уже много лет не возвращался, потому что при отъезде в Нью-Йорк пообещал себе не оглядываться назад. Сначала отец ежегодно приезжал ко мне на Манхэттен, обычно на Рождество или День благодарения, но в последние годы наши отношения сводились в основном к еженедельным телефонным звонкам.

Я бродил по коридорам и комнатам этого дома, как человек, которому только что сделали лоботомию. Я оцепенел, все еще не в силах осознать, что теперь стал круглым сиротой. Мать умерла, когда я был еще младенцем, так что у меня даже воспоминаний о ней не осталось. Братьев и сестер у меня не было. Родители тоже были единственными детьми в своих семьях, так что ни теть, ни дядь, ни кузенов – никого. Один сердечный приступ на обочине дороги превратил меня в одинокий атом, бесцельно парящий в просторах космоса.

Что делать с домом и со всеми этими вещами? В бумажнике лежала визитка агента по недвижимости, которую дал мне Лютер Фиск, так что я мог бы попросить Линду Монтроуз помочь мне распродать все имущество отца, но в тот момент мне было не до этого. До похорон оставалось три дня.

Нормальный человек провел бы это время, перебирая вещи покойного отца, гуляя по городу и, может быть, встречаясь со старыми друзьями. Но меня с трудом можно было назвать нормальным: здесь, в Кингспорте, меня ждала тьма, от которой я сбежал много лет назад, – воспоминания о мертвом мальчике. Я не хотел с ними встречаться, так что сел на поезд до Нью-Йорка, чтобы вернуться уже к похоронам.

* * *

Небольшая каменная церковь Святого Григория стояла на холме с видом на центр Кингспорта. Отец был не слишком религиозен, и его привычка ходить на службы каждое воскресенье объяснялась скорее желанием хоть ненадолго обрести душевное спокойствие, а не набожностью.

Отца в городе любили, потому что он многим помогал бесплатно; местная торговая палата даже вручила ему награду «Гражданин года». Но многие из тех, кому отец когда-то помог, уже умерли или уехали из города, поэтому в день отпевания Эрнеста Ларимера в церкви было малолюдно.

Единственным, кого я узнал, был Дейл. Приветствуя собравшихся, я увидел, как в боковые двери с шумом вошел мужчина примерно моего возраста. Он был одет в плотно облегающий костюм – темно-синий, хотя вполне мог сойти за черный; на лбу мужчины, несмотря на прохладную погоду, блестели капельки пота. Поймав мой взгляд, он подошел ко мне, и я его узнал.

Большинство людей рады видеть старых друзей. Но чувство, которое я испытал при виде Дейла Уоллса, было совсем не радостным: как будто впервые за много лет съел любимую конфету – и обнаружил, что она уже не такая вкусная, как казалось в детстве.

Дейл пожал мне руку и приобнял. От него пахло сигаретами и резким одеколоном.

– Мне так жаль твоего отца, чувак, – пробормотал он мне на ухо. – Очень жаль. Но я рад тебя видеть, Эндрю.

Одетый в свой единственный черный костюм, я сказал несколько слов с кафедры, а затем сел на первую скамью, пока священник проводил службу. Дейл сидел позади меня, и в какой-то момент я почувствовал, как он положил руку мне на плечо. Такой интимный жест очень меня смутил, но все же я был благодарен. Из всех друзей детства только он пришел на похороны отца. Я вообще не ожидал их здесь встретить, но в тот момент понял, что их отсутствие и радовало, и разочаровывало. Я сидел, слегка покачиваясь на церковной скамье. Когда Дейл убрал руку, я заметил в задних рядах молодую женщину в простом черном платье, без косметики, с волосами, заправленными за уши.

Когда служба закончилась, я снова встал у двери, благодаря всех за то, что пришли. Дейл предложил пойти выпить пива, но я отказался, сославшись на то, что мне нужно успеть на поезд; кажется, он почувствовал облегчение, услышав это. Это была ложь: на самом деле я планировал провести несколько дней в доме отца, перебирая его хлам, упаковывая оставшиеся вещи и решая, что в итоге делать с этим местом. Но для этого нужно было побыть одному. Переживать старые воспоминания с Дейлом Уоллсом за парой кружек пива в тот момент казалось мне утомительным.

Я вышел на улицу в свежий пасмурный полдень. Та женщина в черном, которую я заметил в церкви, стояла на обочине и смотрела на меня. Я подошел.

– Мы же знакомы, да? Ты дочь Рут Грейвс.

– Ты не помнишь, как меня зовут, Эндрю?

Ее имя тут же всплыло в памяти – как вспышка озарила.

– Ребекка…

– Мне жаль твоего отца.

– Спасибо, что пришла. Ты не обязана была…

– Хотела выразить свое почтение.

– Ты его знала?

– Нет. Я хотела выразить свое почтение тебе.

После смерти Роберта, когда мои друзья стали холодными и отстраненными, я чувствовал, что вина пожирает меня изнутри. Не только за то, что случилось с Робертом в ту ночь, но еще и за то, что мы скрывали это. Тайна, которую я держал в себе, вгрызалась в меня с каждым днем, как термит.

Словно наказывая себя, я решил наведаться на Грейвс-роуд. День был жаркий, летнее солнце обжигало плечи, а тело обливалось потом, но при виде дома Грейвсов я словно закоченел внутри.

День за днем я продолжал ходить по Грейвс-роуд. Однажды увидел младшую сестру Роберта, девочку лет одиннадцати. Она сидела на пне во дворе среди этих жутких плетеных кукол, в сандалиях и в белом платье, похожем на балахон. Когда я проходил мимо, девочка низко наклонила голову над раскрытой книгой, лежавшей у нее на коленях; мне показалось, что на самом деле она не читала, а беззвучно плакала. Я хотел как-то ее утешить, но не стал даже пытаться. Что я мог ей сказать? Сердце разрывалось от жалости, но я просто ушел.

В следующий раз, увидев ее, я отважился остановиться. Сестра Роберта посмотрела на меня со своего места на пне.

Собравшись с духом, я сказал ей:

– Привет.

* * *

После похорон мы поехали на моей арендованной машине в соседний город, где пообедали в придорожной закусочной, хотя, честно говоря, почти ничего не заказали. Ребекка расспрашивала о моей жизни в Нью-Йорке, а я изо всех сил старался представить ее куда более увлекательной, чем на самом деле, – ведь в реальности все было довольно скучно. Я все еще защищал малоимущих в мрачном зале суда в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена, и все мои костюмы, сколько бы я ни сдавал их в химчистку, казалось, пропитались запахом этого унылого места. Тем не менее Ребекка внимательно меня слушала, широко раскрыв зеленые кошачьи глаза.

– А что насчет тебя? – спросил я.

Ей было двадцать пять, и она пока ни с кем не встречалась. Никогда не училась в колледже, но проходила онлайн-курсы в местной библиотеке, где подрабатывала помощником библиотекаря. Ей очень нравились книги, особенно поэзия, и она мечтала стать редактором в каком-нибудь издательстве.

– Ты тогда все лето раз за разом перечитывала какую-то книгу. Ты не помнишь, как она называлась?

– «Песни невинности и опыта» Уильяма Блейка. Удивительно, что ты это помнишь.

– Ну как я мог это забыть?

– Ты тем летом почти каждый день приходил поговорить со мной. Это было очень мило. Не каждый готов пожалеть бедного маленького ребенка.

– Дело не в жалости. Совсем не в жалости.

– Тебе не было жаль меня?

– Просто ты казалась такой одинокой…

– Это и есть жалость.

– Ничего подобного! – Я улыбнулся. – Клянусь.

– До этого ты никогда не проходил мимо моего дома.

– Город маленький. В конце концов это должно было случиться.

Ребекка потянулась через стол и сжала мою руку.

– В ту ночь, когда моего брата убили, во мне будто дыра образовалась. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой. Я не знала, что буду делать, как выживу без него одна в этом доме с моей сумасшедшей матерью. А потом, как по волшебству, ты появился однажды по ту сторону забора и сказал: «Здравствуй».

– «Привет», а не «здравствуй».

Она улыбнулась, затем убрала руку.

– Но потом, осенью, ты просто перестал приходить. Почему?

Я знал почему, но не хотел говорить. Я также уловил, как она говорила о смерти брата. Не «ночь, когда умер мой брат», а «ночь, когда моего брата убили».

– Я не знаю.

– Ну, а я знаю лишь, что мама была против нашего общения. Что она наблюдала за нашими разговорами с крыльца и что она была страшной старой ведьмой. Мама не запрещала мне с тобой говорить, но явно тебе не доверяла. Со мной, одиннадцатилетней девочкой, решил подружиться какой-то подросток из города – конечно, это вызвало у нее подозрения. Думаю, она была на седьмом небе от счастья, когда ты перестал меня навещать.

Рут Грейвс была одной из причин, почему я перестал к ним приходить: когда она выходила на крыльцо и смотрела на меня своими безжизненными черными глазами, горе, страх и вина внутри меня росли, как метастазы… Рут смотрела так, будто знала.

Ребекка улыбнулась мне, и я улыбнулся ей в ответ. Неожиданно ее потрясающие зеленые глаза словно померкли.

– Что такое?

Она слегка покачала головой. Отвернулась от меня. Сложила руки на груди и уставилась в окно закусочной. Ее яркие волосы цвета меди были заправлены за ухо, открывая мочку, и созвездие сережек сверкало в солнечном свете.

– Извини. Я сказал что-то не то?

– Нет, – заверила меня она, но ее глаза…

(эти глаза)

…говорили противоположное.

* * *

Она вернулась в дом вместе со мной. Это была ее идея, не моя, но я, к своему удивлению, не возражал. Мы вместе вошли в дом отца, осмотрелись.

– Вы были с ним близки?

– Не знаю. Наверное, да. Когда я рос, кроме друг друга у нас никого не было. Я очень жалею, что в последние годы мы так редко виделись.

– Как часто ты к нему приезжал?

Я почти сказал ей правду – «никогда», – но потом решил, что это прозвучит совсем ужасно. Поэтому немного приукрасил:

– Очень редко. В основном это он приезжал в Нью-Йорк, чтобы повидаться со мной.

– Что будешь делать с домом?

– Продам, наверное.

– А с вещами?

– Тоже продам, наверное. Не знаю. Мне нужно все это перебрать и уже тогда решить, что я хочу оставить себе, а от чего – избавиться.

– Тогда давай сделаем это вместе.

Она заглянула в кабинет, где я перебирал картотеку отца, и протянула листок бумаги, исписанный моим корявым почерком.

– Что это?

– А, это… Местная газета попросила написать об отце. Ну, знаешь, что-то типа краткого изложения его жизни. – Я покачал головой. – Отвратительно получилось.

– Не сказала бы. Дефисы ты, конечно, принципиально не используешь – «отец-одиночка» у тебя почему-то через пробел, ну и прочее в таком духе. Если б я составляла о тебе мнение по твоим ошибкам, я б сказала, что тебе противно соединять две не связанные между собой вещи в одну.

– Надо же. Какие глубокие выводы…

– Я не так глупа, как может показаться! – Ребекка улыбнулась мне, по-прежнему стоя в дверном проеме. И в этот момент я почувствовал, как что-то кольнуло в груди, – вдруг ощутил слабость, бессилие, смятение нахлынувших эмоций.

– Наверное, я не знаю, что написать. Как парой абзацев подвести итог целой жизни человека?

– Ну, начни с того, что он для тебя значил. Ты написал о его карьере, о его положении в городе, о работе, о помощи жителям… Конечно, все это хорошо. Но что он значил именно для тебя, его сына?

– Я об этом не думал, – признался я и тут же поправил себя: – В смысле, писать об этом труднее, чем о его работе.

– Я помогу тебе.

Она нашла на кухне бутылку дешевого красного вина, наполнила два бокала, и мы вместе сели в гостиной. На коленях у нее лежал блокнот, шариковая ручка была наготове.

– Как мы вообще начнем? – спросил я с надеждой.

Ребекка на минуту задумалась.

– Расскажи какую-нибудь историю из своего детства!

…Я много чего рассказал ей в тот день. Пока мы так сидели – я говорил, а она записывала, – я почувствовал, как со мной что-то происходит. Как будто… как будто я продвигался в безопасное место, держась за спасательный трос. Я начал изучать ее тонкий профиль, небольшие аккуратные уши, завораживающие светящиеся глаза, волосы, блестевшие, как новые монетки. Когда Ребекка находила что-то забавным или смешным, ее глаза расширялись – и она наклоняла голову, поглядывая на меня из-под полуопущенных ресниц. Когда становилась задумчивой, ее губы приоткрывались, а взгляд устремлялся в угол комнаты.

В моей груди рождалось совершенно новое чувство.

Расскажи какую-нибудь историю из своего детства!

В ту первую ночь мы заснули прямо там – Ребекка легла на диван, я – на ковер рядом с ней. Мы проговорили в темноте несколько часов – в основном о простых, скучных вещах, ничего серьезного, ничего такого, что могло бы причинить боль кому-то из нас. Я рассказал ей о своей мечте когда-нибудь работать в юридической фирме, о том, что хочу жить в хорошем доме и завести семью, что мне не хочется повторять судьбу отца и прозябать в богом забытом городке, ничего не добившись, не раскрыв своего потенциала. В темноте мне показалось, что она улыбнулась, когда я это сказал.

– Иногда мне кажется, что Нью-Йорк пытается меня сломить. Я едва выживаю на дерьмовой работе. Стараюсь идти вперед, но… Порой я боюсь, что пламя внутри меня вот-вот погаснет, и я забуду, ради чего я всем этим занимаюсь.

– Но ты не забываешь. Ты все еще идешь к своей мечте. Ты переехал в Нью-Йорк. У тебя получилось. И ты обязательно добьешься того, чего хочешь.

– Почему ты так уверена?

– У тебя есть цель. И ты столько сделал для ее достижения, хотя многие уже давно сдались бы.

Я спросил Ребекку о татуировке, которую увидел на ее спине, когда она наклонилась над коробкой с игрушками моего детства. Девушка сказала, что сделала ее в память о брате. Затем заговорила о своей матери и о том, что ей нужно найти способ уехать от этой ужасной женщины и из этого ужасного дома – и однажды она это сделает. Просто выйдет за дверь и даже не оглянется.

– Моя мама не в себе. Она давно уже сошла с ума. До сих пор думает, что Роберта убили, а власти все скрыли, чтобы защитить кого-то из жителей города. Иногда я ловлю себя на том, что повторяю ее слова – вот как сильно она на меня влияет. Как будто Роберт был барьером между нами, а после его смерти мы остались с ней один на один.

– Ты все еще с ней живешь?

– Мне больше некуда идти, – с болью сказала она. – Наверное, ты решишь, что это полная чушь, но… Порой кажется, что если я останусь в этом доме, то тоже сойду с ума. Будто невроз может передаваться по воздуху, как простуда.

Я слушал, но ничего не говорил. Когда ее рука опустилась с дивана и легла мне на грудь, я сначала испугался. Но потом прижал ее ладонь к своей груди – и она услышала бешеный стук моего сердца.

Мы прожили так вместе три дня: днем разбирали вещи отца (и мое собственное барахло, оставленное при переезде в Нью-Йорк), а вечером Ребекка укладывалась на диван, я – на пол, и мы болтали до самой ночи. С каждым днем – с каждым часом, если быть честным, – бурный вихрь эмоций внутри меня только усиливался. В конце третьего дня мы поужинали на кухне китайской едой и выпили бутылку вина, а затем она вручила мне подарок, упакованный в небольшую плоскую коробочку.

Я открыл ее и увидел, что это ее экземпляр «Песен невинности и опыта» Уильяма Блейка. Та самая книга, которую она читала на пне перед домом, когда я проходил мимо в те первые дни, пытаясь найти в себе мужество сказать ей что-нибудь.

– Твое пламя не может погаснуть, – произнесла она. – Открой на первой странице.

Я так и сделал – и увидел простую надпись из двух слов, сделанную почерком Ребекки:

Гори ярко.

В тот вечер я предложил отвезти ее домой, прежде чем отправиться на вокзал, но она, ссылаясь на хорошую погоду, заявила, что лучше прогуляется и побудет наедине со своими мыслями. Мы некоторое время стояли на крыльце, держась за руки, и я понял, что в ней бушует тот же вихрь эмоций, что и во мне.

– В Нью-Йорке много издательств, которые ищут хороших редакторов.

– Да, я тоже так думаю.

– Если когда-нибудь найдешь способ выбраться отсюда, разыщи меня, хорошо?

– Если ты когда-нибудь увидишь меня в Нью-Йорке, – ответила она, – значит, я наконец-то сбежала от этой ужасной женщины и из этого безнадежного города. Только обещай, что никогда не позволишь ей меня найти. Пообещай, что мы будем прятаться от нее так долго, как только сможем.

– Обещаю.

Ребекка наклонилась и нежно поцеловала меня в губы. Вот и все – всего один нежный поцелуй. А потом я смотрел, как она спускается по лестнице, идет по подъездной дорожке… Казалось, она тянет мою душу за собой, как игла тянет нить, и я с трудом сдерживался, чтобы не побежать за ней, – так хотел, чтобы она вернулась, вернулась!

Но разве в этом был смысл? Ведь в центре этого яркого, вращающегося света тоже была тьма – тайна, которая навсегда встала клином между мной и Ребеккой. У нас не было будущего – моя трусость не позволила бы этого. Моя тайна могла стать нашей погибелью…

Перед отъездом на вокзал я привел в порядок остальную часть дома и понял, что сомневаюсь в своем решении продать его. Я прошел на кухню, чтобы выбросить остатки еды. Книга Уильяма Блейка все еще лежала на кухонном столе.

Гори ярко.

Я чуть было не взял ее с собой, но в конце концов решил, что лучше оставить прошлое в прошлом. Меня и так преследовали призраки… В общем, несмотря на мои чувства к Ребекке Грейвс, я знал, что будущее с ней невозможно. Поэтому положил книгу в тумбочку и надеялся забыть о ней.

* * *

Ад – это часы, проведенные в поезде, в котором ты уезжаешь от того, что превратило бы твое существование в настоящую жизнь.

* * *

Неделю спустя по почте пришло письмо, написанное от руки. Ребекка желала мне добра и надеялась, что я еще на шаг приблизился к тому, чего хотел достичь в Большом яблоке. К письму она приложила вырезку из «Вестника Кингспорта» – статью в память о моем отце, которую помогала мне писать. Я перечитал ее несколько раз, отмечая все идеально расставленные дефисы и другие исправления, сделанные Ребеккой; благодаря им текст не просто стал грамотным, но показался мне… мудрее, что ли. Впрочем, я был ей благодарен не только за это – именно те истории об отце, которые она выудила из меня, сделали некролог таким прекрасным. Расскажи мне историю из своего детства! С ней все было так просто…

Я откинулся на спинку кровати и сидел без движения, а за окном сгущался вечер, и звуки города внизу отчаянно пытались заглушить мысли в моей голове и чувства в сердце.

* * *

Примерно три месяца спустя, когда легкий снегопад припорошил улицы Манхэттена и рождественские огни сверкали в каждой витрине, я вышел из дома и увидел на обочине девушку с ярко-зелеными глазами и копной блестящих медных волос; перед ней стоял чемодан на колесиках.

Ребекка робко улыбнулась. Падал снег, и огни Третьей авеню отражались в ее сияющих изумрудных глазах.

Мы поженились через шесть недель в здании суда. Она сбежала от матери ночью, бросив родной дом и город, в котором появилась на свет.

– Поклянись, что мы никогда не оглянемся назад, – сказала она в нашу брачную ночь. Я поклялся, хотя какая-то часть меня понимала, что это невозможно, – та часть, которая оглядывалась назад каждый раз, когда я смотрел на Ребекку. Получится ли у нас? Этим вопросом я задавался в первые несколько ночей, проведенных вместе в качестве мужа и жены, лежа рядом с Ребеккой в нашей маленькой манхэттенской квартире. Смогу ли я сделать вид, что нет никакой темной тени, нависшей над нами? Смогу ли притвориться, что между нами на кровати не спит призрак? Могу ли я обмануть себя, чтобы забыть?

«Попробуй», – сказал голос.

И я попробовал. И какое-то время – несколько лет – это срабатывало: мы достаточно мало знали друг о друге, так что могли заполнить наше прошлое теми историями, какими хотели, выкинув все плохое. Мы могли оставить позади всех призраков, все наши секреты.

Расскажи историю из своего детства!

И мы могли придумать что угодно.