Мы и еще несколько десятков человек обходили пляжи Кингспорта; входили в волны прибоя, закатав брюки до колен. Бонни так и не нашли. Когда солнце село, вдоль пляжа установили большие флуоресцентные лампы, как на киностудии. Через час после этого ко мне подошел Эрик.
– Я пытался убедить Тиг, что ей пора домой, – пожаловался он, – но она отказалась, и у меня уже нет сил с ней спорить. Пойдем со мной.
Я пошел за ним через пляж к дороге, где на обочине стояла его полицейская машина с горящей мигалкой на крыше.
– Что именно произошло сегодня в доме Рут? – спросил он.
И я рассказал ему все, опустив только цифры, которые – как мне показалось – бормотала Рут Грейвс, когда мы уезжали, и тот захватывающий, отчаянный страх, который я почувствовал, взглянув в черные глаза этой женщины.
– Я могу пойти допросить эту старуху, если надо.
– Нет. – Я покачал головой. – Не надо. Думаю, все в порядке.
Эрик задумался. Большая черная муха уселась ему на лицо, и он небрежно смахнул ее. А затем открыл заднюю дверцу своей полицейской машины и достал еще одну коробку, похожую на ту, что дал мне в тот вечер в «Причальной крысе», с документами по делу об исчезновении Синтии Уоллс. На этой сбоку было написано «Без ума от пончиков».
– Пришел отчет о вскрытии.
– И?
– Дело плохо. На теле обнаружили рваные раны и несколько переломов костей, что соответствует падению со скалы, но все они были посмертными. А вот рана на голове – нет. Понятно почему. По оценкам судмедэкспертов, с момента ранения в голову до получения других травм прошло от сорока минут до двух часов.
– Господи, Эрик…
– Да, знаю. Завтра окружной прокурор объявит, что они активно расследуют дело как убийство. Он снова вызовет Дейла на допрос… Мы знали, что это произойдет. У тебя нет выбора, Эндрю.
Что-то все глубже и глубже сверлило мое сердце.
Я хотел позвонить Ребекке.
Я хотел услышать ее голос.
– Послушай, Эндрю! – Он резко схватил меня за предплечье. Сжал, чтобы я точно его послушал, – странный, почти интимный жест. – Поезжай домой и прочитай отчет. Через пару часов я к тебе заеду.
– Зачем?
– Будем искать кровь.
По дороге к дому отца я слышал раскаты, которые принял за преждевременный фейерверк, но оказалось, что это гремит гром над заливом. Свернув на прибрежную дорогу, я увидел, как на горизонте зарождаются темные грозовые тучи, черные как сажа. Стройный маяк Грейси-Пойнт решительно стоял перед этими тучами, напомнив знаменитую фотографию: одинокий человек отважно стоит на пути колонны танков на площади Тяньаньмэнь. Сворачивая к городу, я наблюдал за вспышками молний в этих тучах, ощущая, что статическое электричество поднимает волоски у меня на коже.
Дом терпеливо ждал моего возвращения. На стенах скопились мухи, а из подвала по-прежнему шел едкий запах – еще более удушающий, чем прошлой ночью. Я чувствовал смерть Мича, распространившуюся на все комнаты и коридоры. А еще осознавал присутствие чего-то постороннего во тьме вокруг меня. Что-то обладающее сознанием давало о себе знать.
Я пытался убедить себя, что принимаю за призрака движение собственной тени, – но происшествие в доме Рут Грейвс проникло внутрь меня, внутрь моего воспаленного разума, и я не мог доверять собственным глазам, не мог отделить реальность от воображения. Я был уверен: что-то наблюдает за мной из темноты.
Я щелкнул выключателем, но на потолке в середине коридора загорелась только одна лампочка.
«Она сожгла мой бар, отключила электричество в нашем доме, а теперь добралась и до меня».
Здесь, в одиночестве, чувствуя чужое присутствие, я вспомнил эти слова Тиг. Стало трудно дышать, сердце бешено заколотилось.
Поставив коробку с отчетом на кухонную стойку, я медленно двинулся по коридору к подвальной двери, почти неразличимой в полутьме. Казалось, что к вони добавился запах серы. С каждым шагом я все больше потел, лицо облепили мухи.
Когда я остановился перед дверью в подвал, мне пришла в голову ужасная мысль – настолько ужасная, что я чуть было не сбежал из дома и не поехал обратно на пляж, чтобы найти Эрика и поручить эту грязную работу ему и его дружкам-полицейским. Вместо этого я собрался с духом, распахнул дверь и посмотрел на воду, которая теперь поднялась уже до половины лестницы.
«Пожалуйста, пусть окажется, что я ошибаюсь! – взмолился я. – Пожалуйста, пусть я ошибаюсь!»
В подвале воняло смертью.
Я вздрогнул, когда босые ноги коснулись холодного и грязного пола подвала. Тело могло бы проплыть здесь, не так ли? Маленькое детское тельце…
Я бродил по подвалу от стены к стене. Они были покрыты водорослями; кое-где из мутной воды торчали бледные стебельки морской травы. Каждый раз, когда мои босые ноги что-то задевали, дыхание перехватывало в горле, и я ждал, не всплывет ли на поверхность бледное лицо утонувшего ребенка. Когда лодыжки касались водоросли, я еле сдерживал крик ужаса, думая, что меня ухватили маленькие пальцы детской руки.
Я даже уже представил, что тут могло случиться: Мич зачем-то, каким-то образом, сделал с Бонни что-то ужасное, сбросил ее в подвал, а потом намеренно вколол себе слишком много героина. Эти события так совпадали по времени – Мича нашли мертвым вчера вечером, Бонни примерно тогда же и пропала, – а еще…
(Бонни пропала примерно в то же время, когда умер Мич. Ты правда веришь, что это чертово совпадение?)
…Бонни знала Мича, доверяла ему, и в эти мрачные, полные отчаяния минуты мой мозг рисовал самые жуткие, самые отвратительные варианты произошедшего.
Пожалуйста, пусть я ошибаюсь, пожалуйста, пусть я ошибаюсь, пожалуйста!
Я направил фонарик телефона на участок панели с темной, застоявшейся водой – место в дальнем углу подвала, на которое я сначала не обратил внимания. Что-то светящееся и выпуклое внезапно материализовалось там из мутной глубины, чтобы затем на мгновение мелькнуть на поверхности. Очень похоже на череп…
Господи, нет!
Я всмотрелся – и с облегчением понял, что вижу не человеческий череп, а очень крупную беловатую медузу, дрейфующую у поверхности воды. Я наблюдал, как она пульсирует, как мириады ее щупалец расширяются прямо под шельфом этой черной воды, как из глубины бесформенного тела исходит тусклый голубоватый свет.
Больше там ничего не было.
Я убрался из подвала и отправился в ванную, оставляя на полу мокрые следы. Принял душ, переоделся в свежую одежду. В этом доме все еще что-то было – какая-то вспышка или мерцание, решившее привлечь мое внимание, – но я гнал эти мысли, не желая вести себя как испуганный ребенок.
Я отнес коробку Эрика в спальню, сел на кровать и открыл ее.
Отчет коронера лежал сверху. Я прочитал его, посмотрел фотографии и сделал пометки в блокноте, уже прорабатывая аргументы защиты. Я прекрасно понимал, насколько непростым будет это дело…
На дне коробки лежал еще один отчет – пачка выцветших ксерокопий, такая тонкая, что ее скрепили просто степлером. Я достал ее из коробки и начал читать с первой страницы.
Это был тот полицейский отчет о смерти Роберта Грейвса, который Эрик нехотя согласился мне достать. К следственному делу прилагался отчет о вскрытии – довольно нейтральный документ, в котором, разумеется, не было никаких предположений. Примерно подобного я и ожидал. Я пролистал полицейский отчет, выискивая любые показания Рут Грейвс, – в частности, о белом пикапе, проезжавшем мимо их дома в ту ночь, и о фейерверке, запущенном на их участке и вызвавшем пожар. Именно это Рут Грейвс рассказала моему отцу в тот вечер двадцать лет назад, когда приходила к нам домой, и именно это она вроде как сказала полиции…
…однако в отчете даже не упоминалось такое заявление. Более того, судя по бумагам, Рут Грейвс вообще не разговаривала с полицией. За свою карьеру я видел достаточно полицейских отчетов – информацию из них использовал или опровергал для защиты своих клиентов – и прекрасно понимал, полный передо мной отчет или нет. И этот был явно неполным. Выводы о том, как погиб Роберт Грейвс – подросток упал с обрыва, запуская фейерверки, несчастный случай, – были сделаны на основе минимальных доказательств.
На отчете стояла подпись шерифа Дина Келли.
Я прислонился к изголовью кровати и рассеянно рассматривал скрепку в левом верхнем углу отчета. Вспомнил синяк под глазом Эрика несколько дней спустя после трагедии, когда он подходил к моему дому, а полицейская машина его отца стояла на нашей подъездной дорожке как некая невысказанная угроза: неужели он признался отцу в том, что мы сделали, и шериф его за это избил, но в конце концов помог сыну и избавился от всех улик, указывавших на нас?
Более того, неужели поэтому Дейл продал свой пикап? Неужели Эрик, Дейл и отец Эрика тайно обсудили показания Рут Грейвс – единственное, что шериф Дин Келли постарался не упоминать в отчете? А потом, спустя всего несколько месяцев, шериф Келли поехал на мост Нэрроуз и пустил себе пулю в лоб…
Насколько я знал, уровень самоубийств среди полицейских был куда выше, чем у представителей большинства других профессий. Будь я кем-то вроде Мича (а может, и Тиг, если вспомнить ее нынешнее состояние), я бы, конечно, сделал вывод, что шериф Дин Келли помешал честному расследованию дела Роберта Грейвса, за это попал под действие проклятия – и в итоге таким страшным способом погиб.
Но я не был Мичем. Я не был Тиг.
Я отказывался поверить в это.
В темном прямоугольнике дверного проема что-то шевельнулось. Я замер, ожидая, что оно появится вновь и заявит о себе, но нет. И все же я смотрел на это темное…
(прямоугольное)
…пространство еще несколько секунд. Разум пытался собрать что-то воедино – что-то такое, чего я раньше не замечал, хотя оно находилось в этом доме, рядом со мной. Я перевел взгляд на стену в другом конце комнаты, где висело старое зеркало. В нем отражались половина моего лица – один усталый глаз, смотревший вдаль, – столбик кровати и рисунок, который Бонни подарила мне в тот день в «Причальной крысе», приклеенный к стене у изголовья. В зеркале отражалось число 13…
(Это не тйинадцать)
…и я резко сел в кровати.
Потому что вдруг понял, что я вижу на этом рисунке.
На стене в вестибюле обычного манхэттенского жилого дома внезапно зазвонил давно не работающий, всеми забытый старый дисковый телефон.