Июль 2003, последствия
Ехали мы, казалось, целую вечность, пока Дейл не остановил пикап на обочине у местной свалки. Было уже поздно, и фейерверки в честь праздника прекратились несколько часов назад. Стало прохладнее, но я все равно продолжал потеть. Дейл заглушил машину, но ни он, ни Эрик из нее не вышли.
Тиг сидела в углу кузова, уткнувшись лицом в колени.
– Я не могу тут больше сидеть! – Мич перепрыгнул через бортик, и его кроссовки подняли шлейф пыли на дороге. Засунув руки в карманы, он подошел к проволочному забору, огораживавшему свалку. Где-то в ночи послышались крики чаек.
Эрик вылез из пикапа, подошел к нам и окинул взглядом сначала меня, а потом Тиг.
– Она в порядке? – спросил он, обращаясь ко мне.
Я ничего не мог на это ответить. Я и сам не был в порядке.
Эрик взглянул на Мича.
– Мич, у тебя все хорошо?
Тот показал большой палец, поднятый вверх, но даже не оглянулся.
– Дейл сейчас не в самом лучшем состоянии, – пояснил Эрик. – Он руку обжег, но это не смертельно. А еще он нервничает, потому что сегодня на дорогах много копов – ну, из-за праздника. Сейчас он соберется с мыслями, а потом мы развезем вас по домам.
– Что с нами будет? – услышал я собственный голос, раздающийся где-то вдалеке.
– А что с нами будет? О чем ты? Мы поедем домой.
Я посмотрел на Тиг. Она по-прежнему сидела, уткнувшись лицом в колени.
– Поехали. Сейчас же, – потребовал я. – Я не хочу ждать. Хочу домой.
Эрик закусил нижнюю губу. На его лбу блестели капельки пота. Постояв немного, он кивнул.
– Хорошо.
Эрик крикнул Мичу, чтобы он возвращался. Тот попятился назад и забрался в кузов. Его лицо было покрыто красными пятнами, а глаза блестели, как стеклянные, – похоже, Мич отходил к забору, чтобы мы не видели, как он плачет.
Мое сердце гулко забилось в груди.
Эрик вернулся в кабину. Заурчал двигатель, и машина выехала на дорогу.
Сначала мы высадили Тиг на ближайшем перекрестке – она не хотела ехать в пикапе по своей улице – и смотрели, как она исчезает в темноте. Как только она скрылась из виду, Дейл резко свернул налево, и мы покатили по центру города. В своем возбужденном состоянии мы забыли, что центр все еще перекрыт из-за парада в честь Четвертого июля, поэтому, когда мы подъехали к пильным козлам на пересечении Мейн-стрит и Си-Грасс-Лейн, я почувствовал, как в горле образовался комок. Полиция уже знает. Я оглянулся на Мича, который облокотился на борт пикапа и смотрел на блокпост, в его глазах читался откровенный страх.
Я сказал, успокаивая в основном самого себя:
– Это просто парад. Они здесь из-за него.
Мич пристально посмотрел на меня и кивнул, но я по сей день не уверен, что он действительно понял, что я ему тогда сказал.
Дейл повернул назад и повез нас в объезд по окраине города. Через пять минут мы подъехали к черному ходу мотеля семьи Мича. Вывеска мотеля сломалась, и светились лишь две розовые буквы “EL”, возвышавшиеся над темными кронами деревьев. Мич выскочил из машины чуть ли не на ходу и зашагал по дорожке.
Затем отвезли домой меня. Я вылез из кузова, хотел было сказать что-нибудь Эрику и Дейлу, но в конце концов забил на это: побоялся, что меня вырвет, едва я открою рот. Сердце бешено стучало с момента, как мы покинули свалку, и я даже побоялся, что стану первым в мире подростком, умудрившимся умереть от сердечного приступа.
Было уже поздно, и в доме стояла мертвая тишина, когда я вошел. Отец вставал рано, а потому ложился обычно в девять. Я не включал свет, пробираясь по дому, и только увидел светящиеся изумрудные цифры на микроволновке – 23:58. Все еще мой день рождения.
Как можно тише я пробрался по коридору в ванную. Мне отчаянно хотелось в душ, но я боялся разбудить отца и вызвать его подозрения, поэтому просто стянул с себя рубашку и решил сполоснуть лицо и тело в раковине.
В середине процесса бьющаяся в груди боль резко усилилась. Я свернулся на полу калачиком и стал ждать смерти. Слезы текли по моему горящему лицу, руки дрожали на холодной плитке пола. Я снова и снова слышал голос Мича, повторявший раз за разом: «Ничего не случилось. Нет, не случилось. Не могло случиться», – и, зажмурив глаза, молился, чтобы эта мантра все исправила.
Не знаю, сколько времени я так пролежал, ожидая, что сердце вот-вот разорвется, но в какой-то момент очнулся от стука в дверь. С той стороны донесся приглушенный голос отца:
– Ты там в порядке?
Я прочистил горло и заставил себя успокоиться.
– Да, пап. Все хорошо.
– Тебя тошнит?
– Нет.
– Вы с друзьями пили сегодня?
– Неа.
Я молился, чтобы он ушел, чтобы не попросил меня открыть дверь, беспокоясь о моем самочувствии. Молился, молился, молился…
Тишина.
Я сглотнул, чувствуя, будто только что проглотил ком грязи, и очень тихо спросил:
– Пап? Ты еще здесь?
Опять тишина.
Я встал и закрыл кран. Прежде чем открыть дверь, я выключил свет в ванной – на случай, если отец еще ждет снаружи. Но он ушел. Я вышел из ванной и, ступая по старым половицам, направился в свою спальню, чувствуя, как сердце все еще колотится о грудную клетку.
Раздевшись до нижнего белья, я забрался в кровать и укрылся одеялом. Я неподвижно лежал на спине, глядя в потолок. Время от времени откуда-то доносились далекие взрывы фейерверков, и от этих звуков у меня на глаза наворачивались слезы.
«Убей меня, – просил я свое сердце. – Взорвись. Разлетись на кусочки! Убей меня…»
Тело Роберта Грейвса нашли утром пятого июля у черных, покрытых лишайником скал под обрывом Грейси-Пойнт. Узнал я об этом от Эрика, заявившегося ко мне домой в полдень того же дня – бледного, исхудавшего и вспотевшего после долгого пути.
Эрик подслушал телефонный разговор отца и сделал вывод, что Рут Грейвс заявила о пропаже сына ночью, но больше ничего узнать не удалось.
Отцу Эрика, шерифу, позвонили утром после того, как один из его помощников обнаружил тело на берегу.
Мой отец рано утром отправился с друзьями на рыбалку, и к тому времени, когда Эрик появился на нашем крыльце, он еще не вернулся. Я поспешил завести друга в дом, и он сразу же попросился в ванную и быстро прошел по коридору, захлопнув дверь. Там очень, очень долго текла вода. Я даже представил, как он лежит там, свернувшись клубочком на полу, боясь, что его сердце разорвется, – прям как я прошлым вечером. От этой картины стало еще тревожнее. Я все время прислушивался, ожидая, что звуки полицейских сирен вот-вот возвестят о прибытии стражей порядка, но те так и не явились.
Эрик вышел из ванной и выглядел, к моему облегчению, вполне нормально. Он вымыл лицо и провел влажными руками по волосам, зачесывая их назад.
– По дороге выпил газировки со льдом, так что ссать хотелось, как никогда в жизни.
Мы сидели за кухонным столом, перед нами стояли два стакана холодного чая, но я к своему и не притронулся.
Эрик сказал:
– У меня дядя живет в маленьком городке в Западной Вирджинии. Несколько лет назад какие-то подростки случайно устроили в местном лесу пожар, и в результате погибли женщина с ребенком. Этих пацанов посадили в колонию для несовершеннолетних на целый год.
Я молча смотрел, как капельки воды стекают по стенкам стакана.
– Роберт сказал, что узнал машину Дейла, – продолжил Эрик. – Помнишь?
Я кивнул. Конечно, я это помнил. А еще помнил, как он показывал на каждого из нас, считая вслух: один… два… три… четыре… пять…
– Как думаешь, его мать или сестра могут нас опознать? Может, они подошли к окнам, когда услышали фейерверк, и увидели нас? Или, может, когда эта штука загорелась…
– Не знаю, – прошептал я и вцепился руками в колени. Мне не хотелось, чтобы Эрик заметил, как сильно они дрожат.
– Даже если они видели пикап, это еще не значит, что мы поехали на Грейси-Пойнт той ночью. Копам нужны доказательства, – продолжил он, – а значит, если они придут и начнут задавать вопросы, нам всем надо отрицать, что мы там были. Вот и все. Это все, что мы должны сделать.
– Они спросят Дейла, – пробормотал я.
– А?
– Это же его машина. Копы первым делом пойдут к Дейлу.
Эрик, казалось, обдумывал это, медленно кивая головой. Он отпил немного чая.
– Мы ведь подобрали все банки? – спросил он, а затем сам же ответил на свой вопрос, будто убеждая себя: – Да, подобрали. Точно подобрали.
Я не знал, все ли банки мы собрали, но прекрасно помнил, что на Риббон-роуд валялось около сотни алюминиевых язычков, когда-то бывших моим ожерельем. Я не знал, может ли полиция снять с них отпечатки пальцев…
Само собой, может!
…и слишком боялся, что, если спрошу мнение Эрика, дальнейший разговор только подогреет взаимное беспокойство.
– Что, по-твоему, нам теперь делать? – в итоге спросил я.
– Что ты имеешь в виду?
Я прочистил горло и сказал:
– Может, стоит кому-нибудь рассказать…
– О чем? – Эрик нахмурился.
– Ну, я имею в виду… – Я не стал заканчивать предложение.
– Не смей никому ничего говорить. Пока что мы знаем только то, что Роберт видел наш пикап и знал, куда мы поехали. И то, что он умер, Эндрю.
– Господи, Эрик…
– Я говорю как есть. Ты уже не маленький. – Он отпил еще немного чая. – Слушай, если я еще что-нибудь узнаю от отца, я дам тебе знать. Но никому ничего не говори, Эндрю. Даже своему собственному отцу. Ты понял?
– Ладно, хорошо. – Я кивнул, не ощущая никаких эмоций.
Он допил холодный чай, встал из-за стола и вышел из дома. Я остался сидеть за столом, глядя на его пустой стакан и на свой нетронутый.
Отец вернулся домой в полдень, радостный оттого, что поймал огромную рыбину, – даже попросил меня прийти взглянуть на нее. Он чистил ее в кухонной раковине.
– Да, – подтвердил я. – Отличная рыба.
– Ты уже слышал про несчастный случай на Грейси-Пойнт прошлой ночью?
Я снова почувствовал, как защемило в груди.
Убей меня, убей меня, убей меня.
– Нет.
– Парень примерно твоего возраста упал с обрыва на старой Риббон-роуд прошлой ночью. Сын Рут Грейвс.
Чтобы не смотреть отцу в глаза, я подошел к холодильнику и стал копаться в нем, делая вид, что что-то ищу.
– Чертовски жаль. Надеюсь, ты и твои друзья соблюдаете осторожность, когда гуляете возле обрывов.
– Да. – Мое лицо горело, несмотря на прохладный воздух из открытого холодильника. – Мы всегда осторожны.
– Давай сегодня зажарим этого здоровяка, что скажешь?
– Давай! – И я поспешил в свою комнату.
Немного погодя отец постучал в дверь моей спальни. Я успел спрятать лицо за книгой, прежде чем он вошел.
– Не голоден?
– Похоже, я приболел.
– Может, тебе лечь пораньше?
– Да, так и сделаю.
В ту ночь меня заставило встать с постели не сердце, а легкие. Мне казалось, что я тону, что мои легкие наполняются водой. Не в силах больше лежать, я поднялся с кровати и оделся. Посмотрел на часы на тумбочке – 02:18. В доме было тихо, как в склепе.
На тумбочке стояла банка «Спрайта». Я смотрел на язычок, казалось, целую вечность, пока не почувствовал, как что-то начинает сворачиваться в моем желудке.
А вдруг кто-то найдет на земле язычки? Соберут их как доказательства, обнаружат на них мои отпечатки, отпечатки Тиг… Постучатся к нам в дверь, чтобы через минуту-другую вывести нас в наручниках!
Почувствовав, что меня вот-вот вырвет, я пошел в ванную, где навис над унитазом в ожидании. Но ничего не произошло, и я вышел в коридор, где услышал громкий храп отца. Я прокрался к входной двери, надел кроссовки и беззвучно вышел из дома.
Снаружи пахло дымом. Я обошел сарай и взял свой велосипед, а затем покатил его по подъездной дорожке, пока не выехал на улицу. Я никогда не ездил на велосипеде до Риббон-роуд, но теперь тревога стала отличным топливом для такого веломарафона. Я доехал до окраины города и, к счастью, по пути не встретил ни одного автомобиля.
Риббон-роуд[11] называлась так потому, что огибала побережье Кингспорта в виде серии волнистых, извилистых дорог. Эта живописная проезжая часть устарела еще в шестидесятые, когда Мейн-стрит окончательно пробила себе путь через центр города. Я никогда не ездил на велосипеде по этому склону, но в ту ночь поехал – задыхаясь, с болью в легких и напряжением в ногах.
Я ожидал увидеть желтую полицейскую ленту, натянутую вокруг деревьев, и, может быть, несколько ко́зел вдоль края, откуда свалился Роберт. Хоть какое-то свидетельство того, что здесь что-то случилось. Но дорога была пуста – просто участок земли, который выглядел так же обыденно, как местная свалка, пристань для яхт, парковки у супермаркета. Я приехал сюда в ожидании… чего-то особенного, но ничего не обнаружил.
От этого мне стало то ли легче, то ли еще тревожнее.
Я бросил велосипед в камышах на обочине дороги и побрел к краю обрыва. Сильный ветер с залива сдувал волосы со вспотевшего лба. Тяжесть вернулась в легкие, словно я тонул, – и я оцепенел, глядя на край обрыва. Посмотрел вверх на далекую точку света маяка Грейси-Пойнт, пытаясь оставаться в сознании.
Я наблюдал, как свет совершает полный оборот, возвращаясь обратно. И тут случилось нечто странное: луч замер, светя прямо на меня, словно на заключенного, пытавшегося сбежать с тюремного двора в темноте ночи.
Свет стал кроваво-красным.
Сердце заколотилось о ребра. Я отступил от края обрыва, внезапно представив, как Роберт Грейвс карабкается по отвесной скале, поднимается над краем, хватает меня за щиколотку и тащит за собой.
Я поспешил обратно к дороге. Если полиция еще не собрала язычки в качестве улик, они должны валяться где-нибудь на земле. Где-то… Где-то…
Я не мог дышать. Не мог сосредоточиться. Опустился на колени прямо в грязь и провел рукой по земле в поисках упавших сюда язычков. Где? Где?
Но я искал не там. Ожерелье порвалось ближе к тому месту, где был припаркован пикап. Я поднялся на ноги и пошатываясь побрел в ту сторону. В лунном свете что-то блеснуло.
Да. Да. Я упал на колени. Да.
Они были там: разбросанные по изрытой колеями грунтовой дороге, сверкающие…
(красным)
…в свете маяка, похожем на биолюминесценцию. Все эти алюминиевые язычки прямо передо мной, прямо здесь…
Я сгреб их все в кулак, комья грязи рассыпались между пальцами. Я не взял с собой никакую емкость, куда их можно было сложить – вообще не продумал этот вопрос, – поэтому просто засунул язычки вперемешку с грязью в карманы шорт. Провел руками по земле, нащупывая те, которые могли быть засыпаны пылью, – а может, я какие-то пропустил? – но язычков больше не было.
Подбежав к велосипеду, я вытащил его из камышей и запрыгнул в седло. Дорога круто спускалась обратно, и я без труда набрал скорость. Летний ночной воздух хлестал по волосам и вытягивал струйки слез из уголков глаз.
Добравшись до дома, я вибрировал, как струна. Я был грязным от копания на дороге и хотел скорее сбросить пыльную и потную одежду, помыться и забраться в постель. Я закатил велосипед обратно в сарай, затем обошел дом и поднял крышку с мусорного бака. Сунув руку в карман, я вытащил только горсть грязи. Снова запустил руку в карман…
…но там не было ни одного язычка. Только комки черной земли. Я вывернул другой карман и получил такой же результат: никаких алюминиевых язычков, только грязь.
Должно быть, они выпали на обратном пути. Именно в этом я пытался себя убедить, но в глубине души сомневался, что вообще их подбирал, а не вообразил это себе в бреду. Не было ли это панической галлюцинацией? Ведь конечно же…
…свет маяка не мог внезапно стать красным.
Я вывернул карманы шорт наизнанку и вытряхнул остатки грязи на лужайку. Поднялся на крыльцо и постарался не шуметь, открывая дверь. По коридору я пробирался так медленно, что икроножные мышцы заныли от напряжения. Я решил обойтись без душа и направился прямо в свою комнату, где судорожно стянул с себя рубашку и сбросил на пол грязные шорты.
Я забрался в постель и молился, чтобы проснуться и обнаружить, что все это было лишь страшным сном.
На следующее утро с залива налетел шторм. Сначала появилась армада волнистых черных туч, движущихся в сторону Кингспорта. В этих тучах вспыхивали и пульсировали молнии, а над улицами города в течение нескольких часов раздавались раскаты грома. Воздух гудел от электричества, небо потемнело и оставалось таким в течение двух дней. Когда наконец пошли дожди, усилились приливы – и все пристани затопило. Люди теряли свои лодки: их сносило со швартовов и уносило в море, и многие их больше никогда не увидели, а некоторые суденышки обнаруживались несколько дней спустя, разбитые вдребезги об острые серые камни у основания маяка Грейси-Пойнт.
Именно во время этого шторма многие жители Кингспорта сообщили о падавших с неба лягушках. Я не видел этого воочию, но доказательств произошедшего хватило бы, чтобы убедить даже самого ярого скептика. Через два дня шторм унесся обратно в залив (а оттуда, наверное, в Атлантический океан), оставив после себя мокрую и сырую землю, покрытую высоким, в несколько сантиметров, слоем дождевой воды.
Лягушки были повсюду: они сидели аккуратными кучками на нашем крыльце, оглашая двор заунывным хором, и цеплялись за ветви деревьев перед домом. Они сидели на капоте отцовской машины и плавали в лужах на гравийной дорожке. Некоторые жители Кингспорта утверждали, что лягушки пробивали крыши их сараев, оставляли вмятины на капотах машин и дырявили днища перевернутых лодок. Часть этих тварей обнаружилась в кормушках для птиц, висящих в полутора метрах над землей. Одна из кассирш в супермаркете позже утверждала, что жирная зеленая лягушка спустилась прямо по ее дымоходу, плюхнулась в камин и стала скакать по гостиной, пока она не вымела ее веником во двор.
Из воды, покрывавшей землю, виднелись их глаза. Сотни маленьких блестящих глаз. Тысячи глаз. Когда им требовалось перебраться с места на место – по тем же причинам, что и любым другим менявшим местоположение животным, – и они начинали прыгать, то казалось, что земля ходит ходуном, словно живая.
Один… Два… Три… Четыре… Пять…
Старая гадалка на Бэк-Бэй-роуд притащила на край своего участка стол и продавала сушеных лягушек по пять баксов за штуку. Она раскладывала их на столе, как галстуки. Их тела были коричневыми и скрученными, как вяленая говядина, а глаза глубоко западали в глазницы. Она сидела в кресле на лужайке, потягивая розовый лимонад из высокого стакана, и, как аниматроник, махала прохожим рукой; ее украшенный стразами шарф шелестел всякий раз, когда ветерок осмеливался прокрасться над дюнами и пронестись по песчаной дороге.
Но дело было не только в лягушках. Когда буря отступила, она оставила после себя багровый берег, окружавший весь Кингспорт. Некоторые старожилы называли это «красный прилив», полагая, что недавний шторм, такой загадочный и яростный, поднял со дна моря какие-то токсины, а может, микроскопические водоросли или еще какую-нибудь ерунду. На мой взгляд, вода походила на кровь. Она окрашивала песок вдоль линии прибоя в насыщенный алый цвет артериальной крови.
На пляжах валялись кучи мертвой рыбы – в основном мелкие окуни и мола-мола[12], а также камбалы, угри и даже несколько змееголовов. Поговаривали и о более загадочных находках: соме с крабовыми клешнями на месте плавников и водяном щитоморднике с двумя головами.
Уже через день после того, как все эти морские твари оказались под лучами солнца, их запах стал невыносимым. Люди несколько дней не подходили к пляжам и пристаням – не только из-за вони, но и из-за мух, которые собирались на тушах и закрывали их, словно густые тучи – солнце. На мертвую рыбу прилетали и стервятники, и их можно было увидеть сгрудившимися в черные, пыльные кучи в дюнах, ковыряющими и разрывающими тушки. Эти хищники были настолько черны, что казались темными пятнами или тенями других птиц, моментально улетавших при их появлении.
Казалось, что настал конец света.
Рыбаки, вернувшиеся после рабочего дня, рассказывали о странных уловах – о морских угрях с дополнительной парой глаз на боку или с двумя головами; о скатах, на брюхе которых был странный узор, похожий на человеческое лицо: будто кто-то сидел внутри рыбы, прижимая лицо к ее белому мясистому брюху. Один мужчина, приходивший к отцу за юридическим советом, рассказывал, как поймал русалку, но совсем не такую, как в известном мультике или в сказках: вместо лица у нее был голый череп, вместо волос – водоросли, а когда он поднял ее из воды на леске, та ударила его рукой с черными зазубренными когтями. Он жутко испугался и перерезал леску, позволив твари упасть обратно в воду, но та успела обрызгать его какой-то вязкой розовой слизью, которая тут же затвердела на его руках и рубашке. Мой отец выслушал эту историю с обычной долей скептицизма – он не был склонен к суевериям, – но я, к своему удивлению, тут же в нее поверил. В качестве доказательства рыбак задрал футболку и показал мне три зазубренных пореза вдоль левого бока – те только-только начали зарубцовываться. А потом он разразился хохотом и похлопал меня по плечу, давая понять, что все это была какая-то изощренная шутка, призванная меня напугать.
Самая страшная из услышанных мною историй преследовала меня в течение последующих ночей, и в ее правдивости я совершенно не сомневался. Ее рассказал рыбак по имени Финн Барбер – алкоголик со стажем и старый друг моего отца. Однажды днем, меньше чем через неделю после смерти Роберта, Барбер появился, пьяно покачиваясь, на нашем крыльце. Глаза его были налиты кровью, верхние зубы клыками впились в потрескавшуюся нижнюю губу. Отец провел его в дом, налил ему чашку кофе, и некоторое время они сидели за кухонным столом, тихо разговаривая. Точнее, говорил в основном Финн – мой отец по натуре был слушателем. И я, видимо, тоже, потому что присел у двери своей спальни, подслушивая рассказ Барбера.
Тем утром, в резкие, прохладные предрассветные мгновения, когда рыбаки добирались до причалов, садились на свои суда, ставили ловушки и лески и выходили в темную, пустую чашу Чесапикского залива; когда солнце начинало прорезать кроваво-красную артерию на горизонте, а маяк Грейси-Пойнт еще пробивал темноту своим величественным вращающимся лучом, нос восьмиметрового «Паркера» Финна бороздил морскую воду, оставляя за катером клочья белой пены. Барбер приступил к работе: сначала наживил перемет, а затем в одиночку начал тяжелый процесс подъема крабовых ловушек на палубу. Обычно это считалось работой для двоих, но Финн привык к одиночеству и тяжелой работе. Да и делить с кем-то свой заработок он совершенно не хотел.
Голубые крабы перескакивали друг через друга, их панцири щелкали, как кастаньеты: щелк-щелк-щелк. Перевернув ловушку на бок, Финн встряхнул ее над пластиковым пятигаллонным ведром. Одни крабы вцепились в сетку, другие – в остатки головы сома, служившей приманкой. Когда ведро наконец наполнилось, Финн поднял ловушку над бортом и спустил ее в воду. Тут он увидел, что о корпус судна бьется труп женщины – тот плавал лицом вверх на мутной коричневой воде. Кожа покойницы была белой, как бумага, веер темных волос ниспадал на заострившееся лицо. Тело было облачено в какой-то белый саван, напомнивший Финну изображения ангелов из Библии, которую он читал в детстве. Будучи любопытным и трудолюбивым парнем, Финн схватил свой крюк и погрузил его в воду. Он решил, что поднимет труп на лодку, свяжется с полицией и доставит его прямо на берег. (По его тону можно было предположить, что он надеялся на вознаграждение за свои усилия, хотя ничего об этом не сказал.) Но, как только он зацепил труп под одну руку, глаза женщины распахнулись – и Финн, вскрикнув, бросил крюк в воду. Шок не позволил ему отойти от края лодки или даже отвести взгляд от ужасной находки, и Барбер отчетливо увидел, как труп обнажил зубы и оскалился в усмешке, а затем погрузился в мутную воду, оставив лишь мелкие пузырьки, которые тоже вскоре исчезли.
– Это была ведьма, – всхлипывая, сообщил Финн. – Матерью клянусь тебе, Эрни: это был труп Рут Грейвс. Только она была живая…
– Рут Грейвс не умирала, – возразил отец. – Она потеряла сына, но сама жива. Кажется, ты запутался, Финн.
– Я видел то, что видел, Эрни. Это была она! Кингспортская ведьма…
Отец еще немного поговорил с ним, а потом отвез его домой. Когда он вернулся, я стоял на кухне, готовя на плите сэндвичи с плавленым сыром на ужин. Отец принес стопку юридических документов и сел за кухонный стол. Я спросил, не хочет ли он пива, но он отказался.
Я как раз переворачивал сэндвичи на сковороде, когда услышал стук в дверь.
– Я открою, – сказал отец и поднялся из-за стола.
Я услышал его шаги по коридору, скрип входной двери, какой-то приглушенный разговор. Сначала я подумал, что вернулся сумасшедший алкоголик Финн Барбер. Но нет – в дверях кухни стояла Рут Грейвс.
Я просто уставился на нее – на ее строгое лицо и эти черные как смоль глаза. Волоски у меня на затылке встали дыбом.
«Она пришла за мной! – в ужасе понял я. – Она знает, что мы сделали, и пришла за мной!»
Вернувшись на кухню, я обнаружил, что сэндвичи почти сгорели. Через пятнадцать минут отец проводил Рут Грейвс к двери, поддерживая одной рукой за поясницу. Когда та ушла, он вернулся на кухню, подошел к холодильнику и достал пиво, а затем тяжело опустился в кресло. Я попытался прочитать выражение его лица, но не смог определить, что именно ему известно о том, как я провел свой день рождения.
– Зачем она приходила? – спросил я, собравшись с духом.
– Ей просто нужно было выговориться.
На отце были очки для чтения, из-за которых он выглядел старше своих лет.
– О ее сыне?
– Она не доверяет полиции. Считает, что это был не несчастный случай.
– Но он же просто со скалы упал… – Мой голос звучал так, словно я пытался убедить в этом отца.
– Пришел отчет о вскрытии. Официальная причина смерти – удушье в результате утопления.
Я почувствовал, как невидимые руки медленно сжимают мое горло. Внезапно в голове раздался крик Тиг: «Он еще жив там, внизу! Он еще живой!»
– Полицейские считают, что он пошел запускать фейерверки – пустые упаковки из-под них нашли на месте происшествия, – но что-то пошло не так. Похоже, один из фейерверков влетел прямо ему в лицо. От удара он упал с обрыва и ударился о скалы внизу. По словам коронера, при падении он сломал себе шею, но оставался жив, пока не захлебнулся в волнах.
Тиг в моей голове все еще кричала, а я снова и снова наблюдал за тем, как Роберт открывает рот в тщетной попытке вдохнуть воздух…
– Я рассказываю тебе это, чтобы ты навсегда запомнил, к каким трагедиям может привести, казалось бы, безобидное веселье, если не соблюдать осторожность, Эндрю.
И тут он сказал нечто такое, что кровь в моих жилах похолодела:
– Рут Грейвс поделилась со мной, что той ночью видела белый пикап возле их дома. Оттуда запускали фейерверки. Ее сын пошел разбираться с нападавшими. Она просила его остаться, но он все равно пошел. Полицейские даже искать не стали водителя того пикапа.
Я издал какой-то нечленораздельный звук, чувствуя, как мои внутренности сжимаются. Внезапно я так остро почувствовал запах подгоревших сэндвичей, что меня замутило.
– И что ты теперь будешь делать? – выдавил я из себя. – Как ей поможешь?
– Лучшее, что я мог для нее сделать, – это выслушать.
– Люди зовут ее ведьмой. Финн Барбер…
– Да он, когда пьян, вообще не понимает, что несет, – отмахнулся отец.
– Не только он. Про нее всегда слухи ходили. Говорят, что она разговаривает с птицами и накладывает заклятия на город. Все эти странные вещи, которые происходят в последнее время… – Я замолчал, понимая, что говорю как испуганный ребенок. – Почему она пришла за помощью именно к тебе? Ты так хорошо ее знаешь?
Отец снял очки для чтения, положил их на стол, а затем помассировал покрасневшую переносицу.
– Нет, Эндрю, я ее совсем не знаю. Семья Грейвс живет в этом городе уже несколько поколений, но они всегда держались особняком. Вообще-то Кингспорт раньше назывался Грейвс, но меня тогда еще и в планах не было. Я знаю об этом только потому, что разбирался в истории города, когда помогал клиенту с поиском недвижимости.
– А что случилось?
– Ну а что обычно происходит? – Отец лениво пожал плечами. – Город заинтересовал бизнесменов, застройщики начали скупать землю, строить на ней многоквартирные дома, пляжные домики и заправки. Очень скоро дом семьи Грейвс оказался в глуши, всеми забытый. В то время там, можно сказать, жила целая коммуна, весь клан Грейвсов. Некоторые застройщики и округ вели юридические тяжбы за собственность и даже предприняли… ну, скажем так, гнусные попытки изгнать семью из дома и заставить ее навсегда покинуть город.
– Они получили весь город, и им все равно было мало? – Я не знал, кого имел в виду под словом «они», но в голове возник образ безликой, жадной твари в костюме, с руками, похожими на медвежьи капканы, и он меня очень злил.
– Жадность порождает жадность, – ответил отец. – Так или иначе, через некоторое время бо́льшая часть семьи вымерла, и осталась только Рут, которая жила там одна. Наверное, застройщики и окружные чиновники полагали, что со временем проблема решится сама собой. Но потом у нее появились дети, которым можно было передать дом. Ну наследники. А теперь семья Грейвс просто есть, и их больше никто не трогает.
– А что насчет мужа Рут Грейвс? Ну, или кто там отец ее детей…
– Никогда ничего не знал ни о муже, ни о любом другом мужчине, который мог бы быть их отцом. Некоторые невежественные глупцы любят распускать слухи, мол, Рут Грейвс без всякого мужика сделала себе детей по собственному желанию. Не только потому, что ей стало одиноко в этом старом доме, но и чтобы сохранить свой род.
– Я слышал, как люди говорили, что на самом деле эти дети вовсе не дети, а две ее жуткие куклы, двигающиеся из-за ведьмовского колдовства.
Отец измученно вздохнул.
– Послушай, Эндрю, я знаю, что люди говорят о Рут Грейвс и ее детях. Если человек ведет себя не так, как принято, его сторонятся. Начинают считать изгоем. Люди начинают пускать слухи обычно потому, что слишком тупые и злые, чтобы найти себе занятие поинтереснее. А иногда им просто очень нужно убедить себя, что тот, кого они ненавидят, – чудовище. Так уж сложилось. Таковы минусы жизни в маленьком городке. Даже после того, что случилось с ее сыном, люди продолжают рассказывать все те же ужасные истории о Рут, а некоторые вроде Финна еще и новые придумывают.
– Угу, – едва слышно пробормотал я.
– Но эта женщина не ведьма. Ее дочь всего лишь маленькая девочка. А сын был обычным подростком, как и ты.
Я почувствовал, как что-то похожее на раскаленную швейную иглу уперлось в мышцу моего сердца.
– Она сама учила их, заботилась о них. Видимо, из-за того, как к ней относились, она не решилась отпустить своих детей во внешний мир. Я в каком-то смысле ее понимаю. Человек, в дом к которому врываются незнакомцы, чтобы забрать все, что ему принадлежит, не может остаться в здравом уме. Она немало грязи о себе выслушала за все эти годы.
Он указал на обугленные сэндвичи в мусорном ведре.
– Извини, пап. Я могу еще сделать, – пробормотал я.
Отец махнул рукой.
– Не надо, я не голоден.
Я избегал возможности встретиться с ним взглядом: боялся, что если отец посмотрит мне прямо мне в глаза, то узнает правду, даже если я ничего не скажу.
– Люди говорят, – продолжил он, – что Рут Грейвс от горя прокляла весь город, всех, кто позволил ее мальчику умереть и списал все на несчастный случай.
– Почему она верит, что его убили?
– Потому что горе странно влияет на людей, Эндрю.
– А ты сам как считаешь?
Он задумался, выискивая ответ на мой вопрос где-то далеко-далеко. Через некоторое время произнес:
– Я не знаю, Эндрю. Если это не случайность, то я очень сочувствую Рут, потому что, зная этот город, уверен: до правды мы никогда не докопаемся. – Он устало улыбнулся мне. – Иногда, к сожалению, такова цена жизни в маленьком городке.
Что-то ударилось в окно над раковиной. От неожиданности я подпрыгнул и повернулся лицом в сторону звука. Тут же раздался второй удар, гулко отразившийся от стекла, и на этот раз я разглядел в темноте пару трепещущих крыльев.
Я отпрянул, не отрывая взгляда от следа из маленьких белых перьев, отпечатавшихся на оконном стекле.
– Что там такое? – Отец повернул голову в мою сторону.
– Птица. Ударилась в окно. Даже две, наверное. Я видел, как…
Из глубины дома донесся еще один приглушенный стук… а потом еще один. И еще один. Это было похоже на шквал ударов по окнам во всем доме. Когда очередная птица ударилась в ближайшее ко мне окно над раковиной, я случайно увидел, как именно это произошло: бешеное биение крыльев, в одну секунду она еще летела – а в следующую исчезла, оставив на оконном стекле полосу крови.
Отец поднялся со стула и поспешил в коридор. Я быстро последовал за ним. Казалось, что мы попали под обстрел, и я не хотел оставаться на кухне: вдруг одна из этих тварей пробьет стекло.
Из коридора мы оба видели, как за окнами гостиной суетились птицы – этот обезумевший смерч бросался на стекла снова и снова. Звук стоял такой, будто кто-то бил по боксерской груше, вот только мы с отцом находились внутри этой самой груши. Я заткнул уши, пытаясь заглушить звук.
Не знаю, сколько это продолжалось – пять секунд или пять минут: я потерял счет времени. Когда все закончилось, в доме воцарилась тишина, похожая на тишину после землетрясения – жуткая, ватная, туманящая голову.
Отец спустился в гостиную и подошел к окнам, выходящим на задний двор. Птицы бились о стекло с такой силой, что оставили на нем заметные отпечатки. К стеклам прилипли перья и темные бусинки крови. По некоторым стеклам пошли трещины, и отец подошел к одной из них и провел большим пальцем по всей ее длине.
– О. Некоторые еще живы… – Мой голос показался мне хриплым и неживым. Когда отец повернулся и посмотрел на меня, я указал за раздвижную стеклянную дверь: за ней на бетонном дворике дергались и трепетали крыльями несколько птиц.
Отец направился к входной двери.
– Пойду посмотрю…
– Не надо, не ходи!
– Эндрю, все в порядке. Все закончилось.
– Что это было?
Он не смог ничего ответить. Открыв входную дверь, отец вышел в ночь. Я поспешил за ним по ступенькам крыльца… и замер, увидев, как передо мной колышется темная земля. Я не хотел туда спускаться. Я не мог пройти через это месиво мертвых и почти мертвых птиц.
Отец, должно быть, почувствовал мою тревогу. Он велел мне оставаться на крыльце, а сам спустился по ступенькам и смотрел на землю и на беспорядочную россыпь мелких птиц, а их крылья хлестали его по лодыжкам.
Вывеска «Э. Лаример, адвокат» раскачивалась на цепях на ветру, издавая звук, похожий на птичий крик. Этот звук заставил меня спуститься по ступенькам, перепрыгнуть через мертвых и умирающих птиц и броситься к отцу. Я чувствовал себя как напуганный пятилетний ребенок, но отец ничего не сказал по этому поводу. Он был слишком занят осмотром треснувших оконных стекол, перьев, прилипших к ним, крошечных пятнышек крови. Изучал их, словно это было какое-то зашифрованное послание, которое нам предстояло разгадать.
Он присел и осмотрел одну из мертвых птиц – маленькую, с пестрыми черно-белыми перьями и желтым фартуком вдоль грудки.
– Это луговые жаворонки. Никогда здесь ни одного не видел, не говоря уже о целой стае.
– Почему они напали на наш дом? Зачем?
Отец долго не отвечал. Наконец он встал, бормоча что-то о радарных сигналах Военно-морской академии в Аннаполисе, нарушающих миграцию птиц, о высоковольтных линиях электропередач и ветряных электростанциях. Было ясно: он не имеет ни малейшего понятия, что произошло, и сам пытается найти разумное объяснение. Но какие тут могли быть объяснения?
Я смотрел на мертвых луговых жаворонков, лежавших в траве или зацепившихся за ветки кустов, на отца, который просто стоял, положив руки на бедра и пытаясь все это переварить, понять, – он никогда не поверил бы в сверхъестественное. В тот момент я чуть было не рассказал ему, что произошло, что мы сделали… и что он, возможно, ошибался насчет Рут Грейвс и зря не верил в проклятие, наложенное ею на город. Но вместо этого я заплакал. Подобно шквалу птиц, обрушившемуся на наш дом, мои внезапные слезы привели его в замешательство.
– Ну чего ты, – сказал он очень мягко. – Все хорошо.
Он обнял меня и притянул к себе. Наверняка решил, что я потрясен нападением птиц, так что даже не спросил, отчего я так расстроился. А потом момент прошел, и я так никогда и не рассказал ему о настоящей причине моих слез.
Осенью 2010 года женщина по имени Труди Ломан отправилась на свидание вслепую со свежеиспеченным выпускником полицейской академии. Он был молод и красив, с атлетическим телосложением, и сразу понравился Труди. К тому же он отличался скромностью и рассудительностью, удивительными для такого красавчика, – в общем, был хорош во всех смыслах!
После ужина в итальянском ресторане в Стивенсвилле (Труди улыбнулась, увидев вывеску «Любовь на Пойнт-Роуд», и даже подумала, не предзнаменование ли это) они несколько часов проговорили за бутылкой кьянти.
Труди не исполнилось и двадцати, и она впервые в жизни общалась с полицейским. Поэтому в какой-то момент, осмелев, она спросила этого парня, сможет ли тот спокойно застрелить человека из пистолета.
– Конечно, – не задумываясь ответил он. И добавил: – Убить не так уж сложно. Сложнее потом избежать последствий.