А потом я вернулся в Нью-Йорк, где снова оказался в защитной оболочке домашнего блаженства и вновь мог думать только о ребенке, до рождения которого оставалось всего несколько недель. Снова каждую ночь я мог засыпать в обнимку с женой, чувствовать приятный запах ее волос и кожи, целовать в щеку, водить пальцем по тусклым рыжим веснушкам на ее плечах, по татуировке в виде сердца на пояснице, по выступающим розовым соскам, верить, что именно здесь мое место, верить, что никакое зло не сможет добраться до меня, пока мы лежим рядом друг с другом.

Однажды мы осторожно занялись любовью. Ребекка не обращала внимания на то, что она на девятом месяце беременности, и вела себя спокойно, счастливо, страстно. Я чувствовал ее ногти на своих плечах, ее бедра, то поднимающиеся, то опускающиеся, чтобы прижаться к моим; видел ее взгляд, устремленный на меня, ее лицо – это прекрасное лицо, когда она кончает, выдыхая прямо на меня, и я ощущаю вкус ее рта, языка, гладкость ее зубов. И мы слились воедино – ярость наших глаз, наши тихие страшные секреты, – и, когда дошли до самого пика, раздался робкий, чуть слышный шелест – то ли настоящий, то ли нет, нечто вроде воспоминания о воспоминании: «Расскажи мне историю из своего детства!», – и я разом забыл, где нахожусь, и уплыл в черное ничто, и оно внезапно стало белым с грохотом фейерверка: бам, бам, бам! – а потом Ребекка вскрикнула, двигая своими волшебными бедрами, оставаясь со мной, со мной, со мной…

Следующие несколько дней я провел в офисе, сфокусировавшись на юридической помощи одному из клиентов Моррисона. По вечерам возвращался домой с китайской едой навынос или пиццей, и мы с Ребеккой ужинали вместе. Она рассказывала об очередной рукописи, которую редактировала, и жаловалась на то, что автор – отвратительный кусок дерьма – не способен воспринимать критику, а потом спрашивала, как прошел мой день в офисе. Хотя я ничем интересным и не занимался, мне было приятно говорить с ней об этом и ни о чем не лгать.

– Скоро твой день рождения, – напомнила она в один из вечеров. – Хочешь куда-нибудь сходить?

– Мне ничего не нужно, главное, что ты рядом.

– Обещаю: я проконтролирую, чтобы ребенок еще немножко подождал. Не хочу справлять два дня рождения в один день.

– С другой стороны, я и представить себе не могу подарка лучше, – ответил я.

А ночью вернулись старые страхи за ребенка. В наш дом незаметно прокрался призрак, и этим призраком был я. У меня не получалось заснуть, разум и тело ловили все неуместные, ошибочные сигналы, звучавшие в нашей квартире: все неразборчивые шумы, запахи, образы, мимолетно промелькнувшие в глубине подсознания.

Однажды ночью, лежа в постели рядом с Ребеккой, когда она тихонько похрапывала, я отчетливо ощутил ту тухлую вонь, похожую на рыбью, которой был пропитан дом моего отца в Кингспорте. Неужели я привез этот запах с собой? Неужели от меня все это время им разило? В другую ночь я почувствовал запах дыма, поднялся и начал бродить по дому, выискивая источник этой едкой горелой вони. Я осмотрел плиту, бытовую технику, даже вышел в коридор, чтобы проверить, не случилось ли чего. Встраиваемые светильники на потолке были выключены, и я стоял в полной темноте. Посмотрев в дальний конец коридора, на фоне окна я увидел силуэт человека.

– Эй, кто там? – позвал я.

Это мог быть кто угодно.

А может, и вообще никто.

Но имя вертелось прямо на кончике языка: «Роберт?» Однако я не мог заставить себя произнести его, хоть и чувствовал себя наивным дурачком, поверившим в безумные сказки Мича и вызванные стрессом видения Тиг. Да, в конце коридора кто-то был – и похоже, он смотрел прямо на меня. Я закричал, требуя, чтобы он вышел из тени, а не прятался, как какой-то вор-домушник.

…Соседка, миссис Напьер, хмуро смотрела на меня из-под накрученной на бигуди челки.

– Там кто-то стоит в другом конце коридора, – сообщил я хриплым голосом, указывая пальцем на силуэт. Миссис Напьер взглянула в ту сторону. Силуэт все еще был там, закрывая вид на город за окном.

– Почему так темно? Зачем вы свет выключили? – спросила старушка.

– Я ничего не делал. Кто-то выключил его еще до меня.

– Вы меня разбудили своими криками. И чего вам не спится…

– Вы… Вы чувствуете запах гари?

Абсолютно спокойное выражение ее лица подсказало мне ответ.

Пробормотав извинения, я оглянулся в противоположный конец коридора – и в тот же момент там зажегся свет.

Силуэт исчез.

Тревога пропитала каждую клеточку моего тела. Я два дня провел в Кингспорте, убеждая старых друзей, что им все мерещится, что они зря шарахаются от каждой тени, – а теперь вел себя точно так же, как они.

Я снова извинился перед миссис Напьер, которая все еще пристально смотрела на меня, нахмурившись.

– Ваш нос, – пробормотала она.

Дотронувшись до ноздрей, я увидел на пальцах кровь.

В квартире больше не пахло дымом. Я расслабился, чувствуя, как приступ безумия медленно сходит на нет, и пошел в ванную, чтобы смыть текущую из носа кровь. Потом вымыл лицо и руки, коротко осмотрел в зеркале глубокие мешки под глазами и пошел в спальню, где сразу же забрался в постель.

* * *

Лори О'Делл заметила, что я о чем-то переживаю. И то, что я не высыпаюсь, она тоже заметила. Даже пошутила, что если так пойдет и дальше, то она легко сможет меня подсидеть. Но сразу же после этого совершенно серьезно сказала, чтобы я не стеснялся обращаться к ней, если потребуется помощь. Я был благодарен, но тот факт, что она обо мне забеспокоилась, заставил меня задуматься о своем состоянии. Если бы я сказал, что совсем забыл и про Кингспорт, и про Дейла, Эрика, Тиг и Мича, – это было бы откровенным враньем. Каждый день я ожидал очередного телефонного звонка, а может быть, и сообщения в новостях о том, что тело неопознанной женщины обнаружено в бетонной стене одного из недостроенных домов Дейла Уоллса. Но этого не произошло.

Я взял на работу папку с делом, которую дал мне Эрик, и время от времени пролистывал ее в поисках любой детали, любого несоответствия, любой крошечной зацепки, которые могли бы вывести на Дейла. Но ни в одном из отчетов или документов не было ничего, о чем бы я уже не знал. Когда на работе навалилось слишком много дел, чтобы разбираться в содержимом этой папки, я взял ее домой, чтобы снова пролистать, когда Ребекка ляжет спать. Дома, услышав скрип половицы за спиной, я быстро закрыл отчет и сунул обратно в портфель.

Однажды ночью мне приснился сон, в котором Мич, стоя у изножья моей кровати, сжимал мою лодыжку – видимо, пытаясь меня разбудить. Одного глаза у него не было – на его месте я с ужасом увидел обугленный кратер, из которого валил густой черный дым.

– Один… два… три… четыре! – Он оскалился в мертвой ухмылке, обнажив зубы, похожие на серые могильные камни.

В следующую субботу, когда Ребекка ушла обедать с друзьями, я услышал звук, похожий на удар кулаком по стене спальни, и поспешил туда. Огляделся и даже окликнул Ребекку на тот случай, если это она вошла через парадную дверь и с силой ее захлопнула. Может, в квартире Констанисов опять затеяли ремонт?

Но нет: я вдруг увидел жирное пятно на окне в дальнем конце комнаты. В самом центре стекла.

Я подошел к нему, открыл окно. В квартиру ворвался шум городского транспорта. Я высунул голову над подоконником и посмотрел вниз на пожарную лестницу.

На решетке лежал луговой жаворонок с шеей, выгнутой под неестественным углом, и пестрыми крыльями, раскинутыми, как руки Иисуса Христа на распятье. С такого близкого расстояния я мог видеть клещей, снующих туда-сюда по ярко-желтым перьям на грудке жаворонка. Я думал, что он мертв, пока один из его глаз не взглянул на меня.

Птица открыла клюв и издала пронзительный, вибрирующий крик, похожий на звук воздуха, быстро выходящего из проколотой шины.

Мне показалось, что кто-то пытается вытряхнуть меня из тела. Как такое…

Из глубины квартиры раздался звонок мобильного. Телефон вибрировал на кухонной стойке, а на экране светился номер Эрика Келли. Несколько секунд я стоял, не решаясь брать трубку. Так хотелось навсегда оставить позади и Кингспорт, и все связанное с ним! У нас с Ребеккой скоро родится ребенок. Мне не нужны эти призраки прошлого…

Когда телефон перестал звонить, я ждал, что Эрик оставит сообщение на голосовой почте, но этого не произошло. Конечно, я мог бы забыть об этом и сделать вид, что не слышал звонка, мог убедить себя в том, что мне вообще никто не звонил. В конце концов, я мог удалить журнал пропущенных, в котором значился один звонок из Мэриленда.

«Какой же я трус», – подумал я.

Взял телефон и перезвонил Эрику.

– Полиция обнаружила тело Синтии. – Он даже не стал здороваться, сразу перешел к делу. Я почувствовал, что тело отяжелело, будто в горло просунули огромный камень. – Мич ее нашел.

– Мич? В каком смысле «нашел»?

– Я сам с трудом в это верю. Но ситуация изменилась. Возвращайся сюда.

Я издал звук, который можно было истолковать как решительный отказ.

– Послушай, – продолжил Эрик, – окружной прокурор подумывает вызвать сюда полицию штата, Эндрю. За последнее десятилетие у нас здесь было всего два убийства, и то в результате пьяных драк. Окружной прокурор сомневается, что мы способны справиться с чем-то подобным. К тому же люди знают о моей дружбе с Дейлом. Окружному прокурору нужно чистое непредвзятое расследование, и поэтому меня отодвигают на второй план. У меня связаны руки.

– Где ее нашли?

– Это не телефонный разговор.

– Господи… – Я закрыл глаза, чувствуя, что начинаю дрожать. – Она была в подвале дома моего отца, да?

На другом конце линии повисла короткая пауза, а затем он спросил:

– Эндрю? О чем ты говоришь? – И, прежде чем я успел ответить, продолжил: – Ладно, неважно. Поговорим лично. Садись на ближайший поезд, я заберу тебя в Балтиморе и отвезу сюда.

– Эрик, я не могу вот так просто взять и уехать. Я не могу просто…

– Ты что, не понимаешь всей серьезности ситуации? Я видел Дейла сегодня утром, когда мы пришли сообщить ему эти новости. Он вот-вот сломается и бог знает что им расскажет!

Я прерывисто выдохнул.

– Хорошо. Увидимся вечером.

Он повесил трубку, не сказав больше ни слова.

Я вернулся в спальню и подошел к открытому окну, чтобы посмотреть на лугового жаворонка на пожарной лестнице.

Он был мертв.