На следующее утро я первым делом отправился домой к Эрику Келли.
Вчерашний разговор с Дейлом все еще крутился в голове, и я тревожился не меньше, чем в Нью-Йорке, когда волновался за нашего с Ребеккой ребенка. Накануне я почти не спал, лежал без сна на слишком маленькой кровати в своей детской спальне, слушая, как жирные черные мухи бездумно бьются об оконные стекла, и чувствуя вонь дохлой рыбы из затопленного подвала.
Мич ушел из «Причальной крысы» сразу после той потасовки, но ночевать ко мне не пошел. Даже зная, что в доме кроме меня никого нет, время от времени я был уверен, что по коридорам кто-то ходит: я слышал то какой-то странный стук, то шарканье ног по полу, то скрип половиц под весом чьего-то тела. Я даже встал с кровати и вслепую, шатаясь, побрел в спальню отца. Окликнул Мича, и мой голос эхом разнесся по пустому коридору. Ответа не последовало. Я обошел весь дом, включил те лампы, которые еще работали, и заглянул во все комнаты. Липкие ленты мухоловки прилипали к моему потному лицу.
Мича не было.
Может быть, виной тому признание, которое Дейл сделал несколько часов назад, а может, сыграли свою роль истории о привидениях, которыми меня пичкали после возвращения в Кингспорт, но ощущение чужого присутствия не покидало меня до самого утра. Я даже спустился в подвал, остановившись у края воды, которая поднялась еще на несколько сантиметров, и заглянул в эти промозглые, мрачные катакомбы. Там, конечно, никого не было… но сердце бешено колотилось, и, несмотря на жуткую жару, царившую в доме, я мгновенно замерз.
Я повернулся и стал подниматься обратно по лестнице, но остановился, услышав звук, похожий на высокочастотные механические пульсации – именно их, похоже, я слышал, когда Мич приказал мне сюда спуститься. Я остановился на середине лестницы и затаил дыхание, надеясь разглядеть источник шума. Но тот вдруг прекратился, и я сбежал оттуда, так и не разобравшись, что там гудит, – не выдержал ужасного запаха.
Я подъехал к кирпичному дому на Шор-роуд с фамилией Келли на почтовом ящике в форме маяка – именно там Эрик жил, когда мы были подростками. Я понимал, что он уже давно мог переехать, но у меня не было других идей, как его найти. Поэтому я припарковался возле этого дома, потягивая кофе, купленный в придорожном магазинчике десятью минутами ранее, и размышлял, стоит ли стучать в дверь.
Пока я об этом думал, прямо на подъездной дорожке к дому остановилась полицейская машина Эрика. Из машины вышел мой старый друг, одетый в форму и со стаканчиком кофе в руке. Когда он поднялся на крыльцо, входная дверь распахнулась, и из нее выскочили два мальчика в белой форме, похожей на кимоно каратистов. Следом за ними вышла девочка-подросток с рюкзаком, уткнувшаяся в мобильный телефон. Мальчики – судя по всему, близнецы – пинались, били ногами воздух, представляя, что они борются с воображаемым противником, пока Эрик не подошел и не схватил их в охапку.
В этот момент из дома вышла стройная привлекательная женщина с сумочкой на плече. Как и ее дочка, она смотрела в свой телефон, но быстро подняла глаза и смущенно улыбнулась, глядя, как мальчики-близнецы и их отец играют на лужайке перед домом. Пока я смотрел на эту сцену, мне вдруг очень захотелось вернуться домой, в Нью-Йорк, к Ребекке.
Пока жена и дети Эрика усаживались в минивэн, я вылез из своей арендованной машины и зашагал к его дому. Он поднял голову и увидел меня, и на его лице было написано удивление, а совсем не радость.
– Ты все еще живешь здесь?
– А где еще? После смерти мамы дом автоматически перешел мне. Кажется, есть такая птица, которая забирает себе гнездо погибшего сородича. – Он кивнул на выезжающий с подъездной дорожки минивэн. – Ты чуток опоздал.
– Я успел их увидеть. У тебя чудесная семья.
– С детьми порой приходится непросто. Особенно с дочерью. Все-таки она уже подросток.
Жена Эрика посигналила и помахала рукой, выезжая на улицу. По инерции я тоже ей помахал и тут же почувствовал себя полным идиотом.
– Что ты здесь делаешь?
Я перевел дыхание, а затем рассказал ему о признании Дейла.
Я заметил, как по мере рассказа Эрик постепенно мрачнеет. Его лицо напряглось, в глазах появились темные отблески.
– Вот сукин сын… – Эрик сел на ступеньки крыльца и взглянул на улицу, по которой мчался минивэн его семьи. – А он сказал, как именно ее убил?
– Нет. – Я уселся рядом. – Он был так пьян, что едва мог соображать. Только повторял раз за разом, что нам не о чем беспокоиться и что все хорошо, что ее никто не найдет. А потом отключился.
– Ага, конечно. Как будто словам этого идиота можно верить. А утром ты с ним не говорил?
– Нет. А еще… Я сегодня возвращаюсь домой.
Его взгляд пронзил меня, словно лазер.
– Что?
– Мне нужно вернуться к работе, Эрик. Я не могу сидеть здесь и ждать развязки этой дерьмовой истории. Ее может и не быть. Мне нужно назад, в Нью-Йорк… – Я прекрасно понимал, как неприятно ему было это слышать. – Сходи и сам с ним поговори. Ему сейчас очень хреново, но, если ты не будешь на него орать, думаю, он все расскажет. Если хочешь, можешь потом позвонить мне. Расскажешь, что именно он с ней сделал. Я помогу чем смогу. Но вот честно, мужик: я не могу тут оставаться.
– Этот мудила погубил нас всех.
– Ты не можешь быть в этом уверен.
Он скорчил гримасу, будто только что съел целый лимон.
– Послушай, – продолжил я, – мы сегодня не разговаривали. Ты от меня ничего не слышал. Договорились? Дейл вчера сразу же заснул. А я еду домой, Эрик.
– Ты правда думаешь, что все это так легко забыть?
– Слушай, я уже устал бегать от призраков прошлого.
– Это не история о призраках. – Лицо Эрика так напряглось, что я видел, как пульсировала вена у его виска. – Речь идет о наших жизнях.
Я протянул руку, ожидая, что он пожмет ее. В конце концов он так и сделал, хотя и без всякого энтузиазма. Я сел в машину и завел двигатель. Оглянувшись, увидел, как он смотрит на меня, сидя на ступеньках перед домом – с пластиковым стаканчиком кофе между коленями, в форме, слегка растрепанной от возни с детьми. Что-то в его взгляде подтвердило мое решение покинуть это место.
Я вернулся в дом отца, чтобы собрать свои вещи. Я не знал, вернусь ли сюда снова. Может, попросить Гила Уоллеса повесить на лужайке табличку «Продается», чтобы наконец оставить прошлое в покое? Ребекка даже не знала, что я все еще владею этим местом, и было бы приятно избавиться хотя бы от одного старого секрета.
На полу в коридоре я увидел пятна. Подошел к одному из них и увидел, что это отпечаток мокрой ноги. Как и остальные следы.
– Мич? Ты здесь?
Ответа не последовало.
Я проследил за ними глазами по коридору, увидел их неровный узор, запечатлевший походку крайне пьяного человека. Казалось бы, это должно было меня успокоить – все говорило о том, что эти следы оставил Мич… но что-то в них тревожило меня на каком-то неподвластном логике уровне.
Следы начинались у двери в подвал. Как будто что-то выползло из воды внизу и в какой-то момент бесшумно пробралось в дом. Я вспомнил, что видел эти отпечатки накануне вечером, но тогда мне удалось убедить себя, что это сон.
«Просто уходи, – раздался голос в глубине моего сознания. Голос Ребекки. – Развернись, сядь в машину и возвращайся ко мне. Возвращайся домой».
Я почти так и сделал, но…
Все-таки я пошел по мокрым следам к закрытой двери в подвал. Несмотря на теплую погоду, стеклянная ручка с алмазной огранкой была холодной. Я повернул ее, открыл дверь и встал перед зияющей черной пастью погреба.
Внизу было слишком темно, чтобы понять, насколько высоко поднялась вода, поэтому я достал из кармана мобильный телефон, включил фонарик и направил слабый белый луч в темноту подвала.
Теперь свободными от воды остались только четыре ступеньки. Вода была мутно-коричневой, с примесью ржавчины, и почему-то пахла морем.
Я вновь взглянул на колышущиеся на ней водоросли. В мутной воде мелькнула радужная вспышка, и я на секунду даже подумал, не проплыла ли мимо меня стайка гольянов.
Что-то снова сверкнуло в толще воды. Я направил туда луч фонарика – и увидел на одной из затопленных ступенек мое обручальное кольцо. Я уставился на него, не в силах понять, как оно там оказалось. Неужели Мич стащил его из ванной, чтобы бросить в воду?
Дрожащим голосом я позвал его, и каждый… каждый… каждый звук отразился от каменных стен внизу. Не знаю, чего я ожидал, – может, надеялся, что он вынырнет из воды в центре этой затопленной комнаты?
Что-то и правда шевельнулось, хотя и не в центре комнаты: там, где потолок клонился вниз, а черные булыжники стен сближались друг с другом, задвигались тени. Я почти убедил себя, что это обман зрения, но увидел рябь на воде, лениво ползущую в мою сторону.
Водоросли расступились, и внизу мелькнуло что-то бледное – оно исчезло так быстро, что на этот раз у меня получилось списать все на обман зрения. Снова послышался настойчивый механический пульс, метроном гудков. Но он шел не от лестницы, а словно издалека – возможно, из-за стены? Я вспомнил рассказ Эдгара По о сердце[10].
Я шагнул на последнюю сухую ступеньку, ухватился за перила и нагнулся. Опустив руку в застоявшуюся тепловатую воду, взял со ступеньки обручальное кольцо – и тут же услышал, как лестница подо мной заскрипела, а затем послышался треск. Я покачнулся и шагнул на следующую ступеньку, промочив ногу до колена.
«Оно хочет меня схватить», – подумал я и, несмотря на абсурдность этой мысли, побежал, будто спасаясь от кого-то, по лестнице, выскочил в коридор и плотно закрыл за собой дверь в подвал.
Я раскрыл ладонь и уставился на обручальное кольцо.
Уходи оттуда и приезжай ко мне.
Я вышел из дома и подошел к своей арендованной машине. Пригревало летнее солнце, рядом квакали лягушки и щебетали птицы, будто желая мне доброго пути.
Заводя двигатель, я посмотрел на дом. Шесть или семь крупных стервятников сидели на крыше, расправив крылья и низко опустив головы. Я не мог разобрать деталей, но почему-то казалось, что их черные глаза-бусинки смотрят прямо на меня.
Если я и чувствовал, что что-то темное и зловещее следует за мной по пятам из этого мрачного места, то почти смог убедить себя, что все это мне только кажется.