Когда Мэттью Мичем открыл глаза, он увидел безоблачное лазурное небо. Мелькнула мысль: а что, если он на самом деле мертв? Он не чувствовал ни боли, ни изнуряющих душу мыслей, которые раньше постоянно крутились в голове.

Но разобраться, что именно происходит, он не успел. Заставшие его врасплох волны намочили всю одежду, не задев разве что голову. Он вскочил на ноги, с потрескавшихся губ сорвался негромкий крик, а тело затряслось от нервного напряжения.

Нет, он не умер. Просто разлегся на пляже посреди другого мусора, вынесенного на берег прибоем: пластиковых стаканчиков, пустых пивных банок, старого ржавого шезлонга и чего-то похожего на разбившийся о камни скворечник. Позади него возвышался утес, уходящий к Риббон-роуд, а прямо перед ним, если прикрыть глаза от солнечных бликов, можно было разглядеть далекий маяк Грейси-Пойнт на мерцающем серебром горизонте.

Мэттью уставился на него, отчетливо ощущая, что каким-то образом что-то…

(маяк?)

…смотрит ему в глаза.

Ветер усилился, и Мич почувствовал, как что-то щекочет правую щеку. Притронувшись к ней, сразу отдернул руку – к ладони прилипло темно-черное перо.

Ситуация стремительно накалялась.

Он очень смутно помнил, что произошло вчера ночью, – такое всегда бывало по утрам. Но сегодня сквозь завесу тумана, окутавшую память, он все же смог разглядеть достаточно, чтобы четко осознать: дела плохи.

Он проснулся в доме Ларимеров, подумав сначала, что ему приснился кошмар. Но нет. Сев в кровати, Мич увидел неподвижный силуэт Роберта Грейвса, стоявшего в открытом дверном проеме спальни. Стянув с себя влажное от пота одеяло, Мич послушно слез с кровати и встал на ноги, покачиваясь, будто пьяный. Он провел языком по зубам, слушая, как за окном бушует ветер.

Роберт мотнул головой в сторону коридора, указывая Мичу отправляться туда. Он покорился, по дороге лишь раз остановившись, чтобы заглянуть к Эндрю – тот спал на маленькой кровати в гостевой спальне, освещенной белым светом, струившимся через одинокое окно.

– Я больше не могу, – хрипло прошептал Мич. – Пожалуйста, Роберт. Хватит…

Ответа не последовало. Роберт просто повернулся и пошел дальше. При их приближении входная дверь дома распахнулась, и Мич устремился за Робертом в ночь, смутно понимая, что все идет так, как и должно быть. Ему никогда не хватит сил этому сопротивляться… Роберт бесшумно спустился по ступенькам крыльца, и Мич пошел за ним, опустив босые ноги на прохладную грязную землю.

Он попытался снова заговорить, но из горла вышел лишь звук, похожий на шипение змеи.

Роберт указал на землю. Мич беспрекословно опустился на колени и начал копаться в прохладной, влажной, рыхлой почве.

Копай.

Копай.

Копай.

Онемевшие пальцы нащупали его у самых ног, всего в пяти сантиметрах под поверхностью земли: спасательный трос. Пуповину.

Он отшатнулся от нее. Что-то – какая-то разумная часть Мэттью Мичема, которая все еще безнадежно цеплялась за реальность, – подсказывало ему, что уже хватит, что пора остановиться. Он плюхнулся на задницу прямо в грязь. Перепачканные руки тряслись, а лицо горело, несмотря на стекавшие по нему капли дождя. Он взглянул на Роберта. Тот, не сводя с него свой единственный горящий глаз, разочарованно качал головой. Мич почувствовал, как от него едкими волнами исходит запах дыма.

– Копай! – приказал даже не голос, а статические шумы в голове Мича.

Но он не пошевелился. Земля перед ним вздыбилась и пошла рябью. В ней начали появляться трещины, поглотившие скопившуюся дождевую воду. А затем из них начали выбираться какие-то существа – большие бледные личинки, устремившиеся ровным строем в сторону Мича.

Он истязал свое тело разными веществами, и ему не раз доводилось чувствовать – в наркоманском бреду или мучаясь от ломки, – как по коже ползут маленькие, невидимые глазу насекомые. И сейчас Мич четко понял: эти твари – воплощение всех тех галлюцинаций.

Руки покалывало, и он взглянул на запястья – на многочисленные шрамы, которые, как извилистые железнодорожные пути из бугристой плоти, вспахивали гладкие полосы здоровой ткани.

Его кожа пульсировала, надувалась, словно что-то под ней отчаянно стремилось прорвать себе путь из его измученного тела. Зуд сводил с ума, и Мич против воли провел по руке грязными нестрижеными ногтями.

Кожа треснула, но вместо крови наружу брызнул рой мелких личинок, падая ему на колени и рассыпаясь по мокрой земле.

Он закричал и в панике попытался раздавить их другой рукой, но от этого рана разошлась еще больше, и эти ужасные, омерзительные твари получили больше места, чтобы свободно выползать из него…

Но вдруг они исчезли.

Задыхаясь и дрожа, Мич поднес руку к лицу. Только шрамы. Только бугристые рельсы. Ни порвавшейся пополам плоти, ни волны слепых, бледных, корчащихся личинок. Даже более крупные, пробивавшие себе путь из земли вокруг него, тоже пропали.

Копай.

Копай.

Копай.

Все еще дрожа, он снова погрузил руки в почву, снова нащупал мясистый спасательный трос и потянул его из земли. Черная грязь облепила его с головы до пояса. Он неуверенно поднялся на босые ноги и потянул еще, еще… При свете белой летней луны и вспышек молний он увидел, что эта штука тянется через весь двор к лесу на другой стороне дороги. Она ощутимо вибрировала, с ее крошечных волосков стекала холодная вязкая жидкость. Толстая и внушительная, веревка напоминала змею, обмотавшуюся вокруг ветвей мангрового дерева.

Он шел за ней, переставляя свои чертовы руки, босыми ногами прокладывая траншеи в грязной земле. Пуповина пульсировала; словно дыша, она билась о его израненные ладони. Хотя Мичу всем сердцем хотелось прекратить это мучительное занятие, он не смел отпустить ее и пойти против приказа Роберта.

Мертвый мальчик стоял посреди дороги и пристально смотрел на него. Капли дождя его не задевали, но Роберт Грейвс был совершенно мокрым, его серое тело переливалось под светом луны…

(откуда вообще взялась луна посреди грозы?)

…смотревшей на него сверху вниз, как сверкающий череп. Полая черная яма, где должен был находиться правый глаз Роберта, светилась холодным, неземным светом.

– Я больше не могу.

Наверное, Мич сказал это вслух. А может, и нет. Он не был уверен, что слова действительно сорвались с его дрожащих губ.

Хватит. Пожалуйста, Роберт. Перестань.

Но вот он уже шел дальше по спасательному тросу – вглубь чащи, и сквозь деревья на него лились беспощадные капли дождя, а тяжелые ветви мешали пройти и хлестали по всем открытым частям тела.

Роберт какое-то время шел рядом с ним. От него пахло порохом и соленой водой, стекающей с его тела. Отверстие в его лице теперь излучало свет, достаточно сильный, чтобы указывать путь сквозь ночную тьму. Мич сразу подумал о…

(маяке Грейси-Пойнт)

…революционерах, несущих фонарь сквозь густой туман.

Свет оставался с Мичем до тех пор, пока тот не вышел из леса на старую Риббон-роуд, хотя Роберт исчез до этого.

Мич понял, что с какого-то момента путь ему стала освещать луна – огромная, почти полная. Ухмыляющаяся, как фонарь, над черными водами залива. Кроме того, сквозь туман пробивался свет маяка.

Мич перешел дорогу, все еще крепко сжимая в дрожащих руках дышащую пуповину. Спасательный трос вел вниз по дальней стороне утеса. Мич легонько потянул за него, пытаясь проверить, не сбросит ли он его с обрыва, как в прошлый раз. Но на этот раз веревка держалась крепко.

Мич подполз к краю обрыва и заглянул вниз. Там виднелись черные скалы, пенилась полоса бледного пляжа. Шторм, словно в ярости, швырял волны о береговую линию.

Спасательный трос, подобно палаточному шесту, отходил от края обрыва под острым углом и исчезал в пенистых волнах внизу.

Там, внизу, кто-то был. Женщина. Она сидела на барном стуле прямо посреди воды.

Чувство, сильное, как страсть или голод, побудило Мича подобраться к самому краю обрыва, схватиться за пуповину обеими руками и спуститься вниз по склону, будто альпинист. Ветер бил его о скалу, а струи дождя, казалось, так и норовили смыть его вниз. Но Мич не терял хватки, потому что колючие волокна троса впились в мокрую, израненную мякоть его ладоней и не отпускали до тех пор, пока он не уперся обеими босыми ногами в мокрый, холодный песок пляжа.

Женщина наблюдала за ним из воды. Да, она действительно сидела на барном стуле, а рядом с ней стоял еще один стул – пустой. По какой-то причине волны их не опрокидывали. Почему-то вся эта ситуация уже не казалась Мичу такой абсурдной, как мгновение назад.

Она манила его.

Зайдя по бедра в неспокойное море, Мич уселся рядом с незнакомкой.

Точнее, нет. Она была ему хорошо знакома. Синтия Уоллс.

Жена его друга Дейла.

– Привет, Мэттью. Давно не виделись. Выпьешь?

– Д-да…. – сказал он заикаясь. Нет, не от холода – просто у него слишком кружилась голова от фантастичности этой ситуации. Он не мог понять, что происходит.

Когда он был совсем маленьким, бабушка взяла его с собой в поездку на Большой каньон, и он подошел к самому краю, без перил или чего-то еще, и просто смотрел в головокружительную глубину этой бездны. Сейчас он чувствовал себя точно так же, как в тот момент.

– Знаешь, а ведь она следит за тобой, – сказала Синтия.

– Знаю. Это все птицы. Большие уродливые птицы. Она все видит их глазами.

– Не только, Мэттью. Она вообще все видит.

Прожектор маяка на Грейси-Пойнт больше не вращался, остановив свой луч на Миче. Тот поднял руку, прикрывая глаза.

– Оу, – только и сказал он. Как будто это было самым важным откровением в его жизни.

Синтия улыбнулась дикой, неживой улыбкой. Она потянулась к руке Мича, взяла ее своими ледяными пальцами и опустила вниз.

– Я… Я не понимаю, как… – все так же нечетко проговорил он, не в силах закончить мысль.

Синтия протянула ему каменный стакан с мутной серой морской водой.

Когда он поднес его к лицу, то увидел, что на дне извивалась одна из этих ужасных белых личинок.

– Ты помнишь, Мэттью? Тот вечер, когда мы сидели в баре и ты осыпал меня комплиментами.

Он помнил – правда, очень смутно. Он изредка встречался с Синтией в одном из местных баров. Та знала, что он один из друзей мужа, поэтому иногда покупала ему выпивку. А порой и еду… В последние встречи она даже целовала его в щеку, сжимая ему бедро и шепча на ухо какую-то нелепицу. Один раз, когда ее теплое дыхание защекотало его лицо, он, к своему стыду, почувствовал такой прилив возбуждения, что у него даже встал член.

Она приблизилась – но Мич отшатнулся, увидев, как черные перья, растущие около ее ушей, тянутся к его лицу.

– Помнишь, какие вопросы я тебе задавала и о чем рассказывала, Мэттью?

Он тогда был пьян и накурен. Что он мог запомнить? Какие еще вопросы?

– Я сейчас тебе все повторю. Хочу напомнить о том, что было сказано между нами, чтобы ты потом мог передать это своим друзьям.

Мич осознавал, что шторм их здесь не беспокоит, что они находятся в каком-то защитном пузыре, спокойном и надежном. Свет маяка все еще падал на него, но больше не слепил глаза – более того, он мог смотреть прямо на него без всякого труда.

– Послушай меня, Мэттью.

Он повернулся к Синтии – и увидел, что та сияет, ее кожа практически светится, а волосы струятся, как идеальный платиновый занавес. Перья исчезли, будто их и не было.

Ее взгляд стал мрачным. Даже зловещим. На мгновение она перестала быть Синтией Уоллс и стала Рут Грейвс – золотоглазой ведьмой Кингспорта.

И вновь Мичу показалось, что он смотрит на дно Большого каньона, а полосы на его стенах расплываются, уходя вниз. У него опять закружилась голова.

– Я хочу напомнить тебе… – Синтия приблизила губы к его уху, согревая саднящую кожу, – …о своем секрете.

Он почувствовал на лице прикосновение перьев и постарался отстраниться, в испуге покачав головой. Мич не нуждался ни в каких напоминаниях – в эту минуту он и сам все вспомнил. Она села возле него и…

– Нет, – попытался остановить ее Мич.

– Я все равно тебе расскажу.

И она рассказала.

А Мэттью Мичем…

…очнулся на том же самом холодном пляже. Вчерашняя гроза сменилась ослепительно-голубым днем с таким ярким солнцем, что Мич видел его, даже закрыв глаза. Он осторожно смахнул с ладоней влажный песок, чувствуя, что свежие царапины и раны от веревки начали затягиваться.

Теперь он все вспомнил. Он ее услышал. И понял.

Даже Мэттью Мичем, мучивший свой мозг препаратами уже много лет, смог догадаться, что все это значит.