Облаченная в корону мертвых, Холли шла сквозь тьму, оставив позади костницу и подруг. Она не собиралась убивать Веру и Бриджит – но, сделав это, стала их преемницей, и ее наградой была свобода. Должна была быть. Если она вернется в мавзолей Голдманов, дверь окажется открыта. Она знала это так же точно, как то, что клочок бумаги, найденный в костнице, оставили там не просто так.

«Жертва», – значилось на нем.

Вот чего призрак Мэдлин Голдман хотел с самого начала – жертвы. Сестры забрали ее жизнь, теперь она хотела забрать чужие жизни – такое вот извращенное равновесие. Но будет странно, если записка от нее. С чего бы ей помогать Холли, давать подсказки, если до того она явно благоволила Вере?

Холли вспомнила, как оживший труп Веры возложил на нее диадему и как слился с чередой других мертвых девушек, исчезая в потолке. Вера теперь была одной из них. Бабушка Бриджит была права. Время от времени сюда по разным причинам приходили молодые девушки, но мало кто уходил. Выживали вроде как только победительницы, но кто поверит в их россказни? Понять могли только те, кто пережил это сам.

«Записку оставила одна из них», – поняла Холли.

Послание от одной победительницы другой, оставленное как подсказка достаточно сообразительной или удачливой кандидатке. Возможно, это было одним из обязательств обладательницы титула. Возможно, это и было частью титула – долгом Королевы склепа. Может, теперь Холли тоже должна оставить что-то после себя – предупреждение для тех, кто придет следом. Но нельзя, чтобы оно было слишком очевидным. Мэдлин уничтожит все, что грозит раскрыть суть ее дьявольской игры. Нет, Холли могла сделать лучше. Как поэт-любитель, она знала, как сказать больше между строк.

Подойдя к гробнице, Холли прошла мимо настенного барельефа – медвежьей морды, вписанной в круг, герба семьи Голдман. Сняв тиару, она всмотрелась в останки и выковыряла один почерневший зуб – осколок некогда прекрасной улыбки Веры. Сжав клык в пальцах, Холли прижала его к стене и провела. Кость резала бетон лучше, чем она ожидала, – будто нож по дереву. Холли не торопилась, выводя послание в виде зловещей загадки, надеясь, что оно когда-нибудь поможет тем, кто окажется здесь после нее:

«Одни дамы боятся, другие храбрятся. Одни власть насаждают, другие угождают. Но все равны, коль слышат те напевы… пока средь вас не выйдет Королевы».

Закончив, она направилась к выходу из гробницы, но вдруг из-за спины донеслось эхо голоса, от которого похолодело внутри. Она уронила зуб и обернулась. Звук становился все отчетливее, он шел со стороны костницы.

– Холли? – позвала Бриджит. – Ты там?

Холли крепко зажмурилась. Это не могла быть Бриджит. Она уже победила, значит, Бриджит должна быть мертва, верно? Может, это какое-то испытание. Может, Мэдлин испытывает силу духа Холли, чтобы понять, достойна ли та свободы. Холли должна доказать, что ничто не встанет между ней и победой. Мольба Бриджит о помощи наверняка ловушка. Но даже если нет, если Холли должна оставить подругу умирать, чтобы выжить самой, – да будет так.

– Ты там? – снова позвала Бриджит.

«Нет», – подумала Холли, шагая в гробницу.

Сквозь открытые двери, ведущие на кладбище, пробивался свет нового дня.

«Нет, меня здесь нет. Больше нет».

Холли годами пыталась понять тайну склепа. Но после того, что она там сделала, рассказать правду не могла никому. Да и кто бы поверил? В лучшем случае ее бы сочли сумасшедшей, как ту самую Бриджит, заглушающую безумие алкоголем, наркотиками и беспорядочными связями. Холли потрясло и испугало, когда подругу нашли едва живой на обочине Олдмилл-роуд: она словно вернулась из мертвых. Холли была уверена, что Бриджит выдаст ее полиции, но та потеряла память и так и осталась жалким, сломанным существом до самой смерти, не сумев выдать их секрет.

А тело Веры Джонсон так и не нашли. Говорили, что оно лежит у подножия горы. Некоторые подростки клялись, будто видели его. Многие считали, что популярная девочка сбежала с парнем или уехала в Голливуд. Другие утверждали, что она жива и ведет дикий образ жизни в лесу, питаясь зайцами и жуками. Дело так и осталось нераскрытым, но новых исчезновений в Гринуолке больше не было – до сих пор.

Потому-то склеп и оставался тайной. Похоже, Мэдлин позволяла себе только один конкурс на титул Королевы в поколение. Девушки не пропадали массово, и никто не видел причин тревожиться. Пропажи случались раз в несколько десятилетий, и никто не связывал эти события.

«Ты должна была предупредить Беллу, – подумала Холли. – Ты должна была сказать ей правду».

Но как? Как заставить дочь понять, поверить в невероятное? Как, глядя в глаза ребенку, сказать, что ты убила человека? Холли всегда считала, что лучше придерживаться однажды рассказанной истории. Она думала, что все кончено, что игра Мэдлин Голдман завершена, но спустя три десятка лет ужас под кладбищем вновь открылся для нового поколения участниц.

– Роза! – снова и снова звал Сойер. – Белла!

Туннель казался бесконечным. Эту иллюзию Холли помнила с первого визита. Как давно они вошли? Не исказилось ли время? Будет ли все нелинейно, как в тот раз? Склеп почти не изменился за тридцать лет, но сильно изменилась Холли. Повлияет ли ее взрослая ипостась на подход склепа? А Сойер? Он мужчина в девичьей игре. Ему здесь не место. Он нужен Холли, но что от него могла хотеть Мэдлин Голдман?

– Ладно, – сказал Сойер, остановившись. – Хватит. Нужно вызвать копов. Собрать поисковую группу.

– Что? – напряглась Холли.

– Знаю, мы не хотели их звать, но мы здесь уже целую вечность и не можем найти девочек. Они могут быть в ловушке или ранены. Чем больше людей ищет, тем лучше.

– Нельзя.

– Мне кажется, у нас нет выбора.

Но Холли чувствовала, что выбора нет у нее. Она не могла позволить Сойеру вызвать копов. Это вскроет ту часть ее прошлого, которую не следует ворошить, но самое главное – она не знала, что натворила в склепе Белла. Может, она тоже теперь преступница.

– Ты не можешь просто набрать 911, – сказала она. – Здесь нет сигнала.

– Я знаю. Предлагаю повернуть обратно и выйти отсюда. Пойти в полицию.

– Нет, – чересчур резко сказала она. – Надо продолжать искать их.

– Черт, мы на месте топчемся. Ни следа не нашли. А если девчонок вообще здесь нет?

– Они здесь. Я знаю.

Лицо Сойера посуровело:

– И откуда же?

– Просто знаю.

– Ладно. – Он сделал шаг к Холли. – Что здесь на самом деле происходит?

– Сойер…

– Вся эта странная фигня… Ты, похоже, одна все тут понимаешь. Ты привела нас сюда. Тебя приняли как королеву. Почему?

– Нет времени объяснять.

– Хрень собачья! – Он ткнул в нее пальцем. – Признавайся. Я заслужил хотя бы это.

– О, заслужил? Что ты, по-твоему, заслужил, а? Правду? А кому ты ее говорил? Мне? Жене?

У Сойера заходили желваки:

– Это все из-за нас? Из-за нас с тобой? Черт, фигачь свое могильное колдовство сколько угодно, но не шути, когда речь идет о моей дочери.

– Колдовство? – Глаза Холли расширились. – Ты думаешь, это я все делаю?

– Я не знаю, что думать! Все, что знаю, – здесь творится что-то странное, ты отказываешься это объяснять, а еще привела меня сюда и соблазнила.

– Ты издеваешься? Мы оба попали под морок. Я не ведьма, но, даже будь я ей, чтобы тебя приворожить, не нужно заклинание. Достаточно попросить.

– А я говорю, что вся сегодняшняя дичь так или иначе связана с тобой. Если не скажешь, почему так, я буду искать девочек сам и начну с поиска выхода.

Холли тяжело вздохнула, наступая на горло гордости:

– Стой. Пожалуйста, не уходи. Ты же не оставишь меня здесь одну?

Сойер обернулся:

– Предпочел бы пойти с тобой.

– Нет.

Ее прямота заставила Сойера нахмуриться:

– Ты очень эгоистична, знаешь?

– Как ты смеешь мне это говорить?

– Ты играешь с моими чувствами, чтобы получить желаемое…

– Сволочь.

– …а потом бросаешь, будто я ничего не значу…

Она подошла так близко, что их лица оказались в сантиметре друг от друга.

– Заткнись, придурок!

Гнев хлынул в голову Холли, как внезапный ураган. Сойер имел наглость обвинять ее после всего, что она пережила из-за него?! Груз вины и желания, чувство неполноценности и испорченности, мучение от осознания того, что он никогда не оставит жену и не полюбит ее так, как Тришу… В глубине души Холли знала, что ее гнев неумерен, но не могла его контролировать – так же, как и страсть. Судя по красному лицу Сойера, он чувствовал то же самое.

– Все должно быть по-твоему, – бросил Сойер. – Ты никогда не уступаешь, никогда не извиняешься.

– Я тебе ничего не должна.

– Хочешь знать почему? Почему ты одна? – усмехнулся он.

– Не сме… – У Холли скрутило живот от боли.

– Потому что ты жалкая, несносная сука, которую невозможно любить. И ты сдохнешь в одиночестве.

На глаза навернулись слезы, и Холли двинула Сойеру кулаком в челюсть. Не ладонью, а кулаком, с полной отдачей. Сойер отшатнулся – больше удивленный, нежели пострадавший, – так что Холли ударила снова, на этот раз по уху: лицо мужчина вовремя отвернул. На третий раз он схватил ее за запястье и со всей силы прижал к стене. Шея Холли откинулась назад, она врезалась головой в камень. Перед глазами заплясали искры, но вместе с болью пришло и осознание.

Эти вражда и недоверие были частью игры. Мэдлин испытывала чувства участниц. Холли думала, что призрак не ввел их с Сойером в игру, но… На этот раз никаких вопросов, только действия. Склеп усиливал смешанные чувства бывших возлюбленных. Холли вернулась как победительница, но каждый шаг здесь по-прежнему был извращенной игрой.

– Хватит, – промолвила она, пытаясь достучаться до него.

Но ярость Сойера была подобна динамиту. Он снова толкнул ее. У Холли перехватило дыхание, она врезалась спиной в стену.

– Чертова сука, – прорычал он. – Всю ночь из-за тебя тут шляюсь. Для тебя это игра, да? Я для тебя всего лишь игрушка. Но сейчас ты зашла слишком далеко. Моя дочь где-то блуждает, а ты ведешь меня по ложному следу.

– Послушай себя. – Холли выставила руки в защитном жесте. – После всего, что видел здесь, как ты можешь такое думать?

– Ты не имеешь права указывать мне, что думать. – Сойер ткнул ей пальцем в грудь. – Все это время ты говорила мне, что чувствовать – к тебе, к нашему союзу. Не смей говорить, что думать. Не в момент, когда речь о моей малышке.

– Я свою малышку тоже потеряла.

Он схватил Холли за воротник, и она всхлипнула. Сойер никогда не поднимал на нее руку – но сейчас она его боялась. Что-то древнее, звериное, на уровне рептильного мозга, вылезло наружу.

– К черту твою дочурку, – сказал Сойер. – Думаешь, мы с Тришей не видим, как изменилась Белла? Этот весь готический бред. Мы не хотим, чтобы Роза и дальше с ней дружила: Белла утянет ее на дно. Твоя дочурка – ходячая катастрофа. И полная неудачница, как и ты. Сложно винить ее при таких родителях, как ты и Джастин, но к черту. К черту вас обоих.

Гнев вновь разгорелся в Холли, заполнил все ее нутро.

– Убери от меня руки, ублюдок, – сказала она и, закипая от ярости, оттолкнула Сойера. – Еще раз скажешь так про мою дочь, убью на хрен.

Он усмехнулся:

– Ага, я прям трясусь от страха.

Рука Холли сама скользнула в карман.

– Скажи, – тихо произнесла она, – чего ты на самом деле боишься?

Его брови сдвинулись.

– Кого ты любишь, мы уже знаем, – сказала она. – Тришу. А что происходит, когда ты умираешь?

Сойер оскалился и шагнул к ней, схватил за воротник. Но Холли больше не боялась его и не слышала его слов. Она слышала только слово, которое повторяла сама, перехватывая нож в кармане поудобнее:

– Жертва.