Месяц Святого Иоанна Грамотея

год 976 от Великого Собора

1

Люди везде одинаковы. Какую страну ни возьми — хоть Ланс, хоть далекую Пахарту, — обывателя интересуют лишь две вещи: как набить брюхо и как позабыть о бренности собственного существования. Одни ищут забвение на дне стакана, другие выпивке предпочитают опиум, но и дурман, и даже тяга к противоположному полу уступают подспудному стремлению пощекотать себе нервы.

Посетите любую публичную казнь, приглядитесь к толпе. Сколько в глазах зевак азарта, сколько в их душах яростного желания не пропустить ни малейшего мига чужой агонии! И в самом деле — когда еще выпадет возможность понаблюдать за чужим падением в Бездну?

Это ведь так завораживает. Позволяет хоть ненадолго позабыть про изматывающий страх перед смертью, помогает поверить в браваду «все там будем».

Все — да. Но кто-то раньше, а ты позже. И значит, беспокоиться не о чем. Можно пить, спать, есть, любить, желать. Главное — не думать.

Не думать — да.

Но не получается.

Первым на грубо сколоченный помост вышел Изгоняющий. Страшная фигура в бесформенной черной хламиде подняла руку и сразу наступила тишина. Умолкли даже подвыпившие матросики, невесть как забредшие сюда по дороге из кабака в бордель. Обычная тряпичная маска сразу приковала к себе всеобщее внимание, а когда затянутая в кожаную перчатку ладонь резким движением указала на подогнанный к помосту фургон, по толпе прокатился многоголосый вздох.

Беспокойство, предвкушение, нетерпение — один неосознанный возглас прекрасно выразил все обуревавшие зрителей эмоции, а стоило двум мускулистым бугаям выволочь на всеобщее обозрение закованного в цепи бесноватого, публику словно прорвало, и меж людей забегали шепотки, шепотки, шепотки…

Натянутые смешки и тщательно скрываемый за бахвальством ужас.

У всех на уме лишь одно: сейчас мы увидим, как это происходит на самом деле. Сейчас мы увидим…

Ха! Одержимый рванулся, и от спокойствия зевак не осталось и следа!

Первые ряды в испуге отшатнулись, кто-то не удержался на ногах, свалился сам и повалил соседа, кто-то и вовсе стал прорываться на выход. Ругань мужчин, истеричный визг женщин.

Но путы выдержали, а здоровяки, прятавшие лица под островерхими колпаками с прорезями для глаз, уперлись ногами в доски и остановили нечленораздельно рычавшего бесноватого, прежде чем тот смог дотянуться до разбегавшихся зрителей. По обнаженным торсам ассистентов Изгоняющего заструился пот, и они начали медленно расходиться в стороны, ни на миг не давая ослабнуть до скрипа натянутым цепям.

Изо рта несчастного пошла пена, он задергался, снова рванулся — раз, другой, да только железные оковы крепко-накрепко притянули руки к туловищу, и невзрачному на вид мужичонке оставалось лишь следовать за своими мучителями.

И чем ближе его подводили к неподвижно замершему Изгоняющему, тем спокойней становились зеваки. Предвкушение невиданного зрелища вновь подавило страх, и по толпе волнами расходилось ожидание чего-то невыразимо таинственного.

Изгоняющий очень точно уловил изменения в настроении людей и без промедления затянул молитву. Громкий, хорошо поставленный голос легко перекрыл шепотки и начал гулко разноситься под куполом, да так, что разобрать не удавалось ни единого словечка. Но никто особо и не прислушивался — собравшиеся со священным трепетом внимали разворачивающемуся действу.

И немудрено: бесноватого затрясло, потом несчастный дико взвыл, и притихшие было зрители вновь заволновались. Впрочем — напрасно. Глаза мужичонки закатились, он обмяк и удержался от падения исключительно благодаря цепям. Выгадав момент, Изгоняющий подступил к нему и хлопнул ладонью по вспотевшему лбу.

Кранк!

Лопнувшие стальные звенья разлетелись в разные стороны; ассистенты попадали с помоста, а бесноватого и вовсе отбросило обратно к фургону. Покачиваясь, он с трудом поднялся на ноги, и зрители просто обезумели.

Крики, вопли, паника. Несколько дамочек упали в обморок, кавалеры бросились приводить их в чувство, а самые слабонервные пустились наутек по специально оставленным проходам. Но большинство зевак не сдвинулись с места и, затаив дыхание, наблюдали за неуверенно взбиравшимся по лестнице одержимым.

Точнее, бывшим одержимым. Избавившийся от поработившего душу беса несчастный повалился в ноги Изгоняющему и принялся со слезами на глазах целовать полу его хламиды.

Все, занавес.

Нисколько больше не интересуясь происходящим, я жестом велел Марку Тарнье продолжить наблюдение за набившимися в шатер зрителями, а сам стал проталкиваться к выходу, где пара городских стражников теснила на улицу циркового старшину. Тот возмущался, махал руками и кричал, но силы были неравны, и вскоре старого пройдоху без лишних церемоний выпихнули за полог.

Я выскочил следом и с безопасного расстояния начал наблюдать за окружившими циркача парнями в кирасах, морионах и мундирах сине-зеленой расцветки. Точнее даже не за вооруженными алебардами и кошкодерами бугаями, а за внешне ничем не примечательным мужичонкой, от которого на деле исходила основная опасность.

— Ну и что же тут у нас происходит? — лениво спросил чиновник. — Что вы тут устроили, а?

— Дак как же ж! Дак разве ж? — Циркач моментально успокоился и вытащил из-за пазухи свернутый несколько раз лист бумаги. — Вот же ж, написано черным по белому: разрешаем показ представления «Святой Николас изгоняет бесов». Вот же ж и отметки о согласовании! От магистрата, от канцелярии монастыря Всех Святых, от…

— Ну-ка дай. — Проверяющий выдернул потертую на сгибах бумагу, пробежался по ней взглядом и ухмыльнулся: — А зрителям вы сообщали, что это всего лишь представление? Где на афишах такое указано?

— Дак это ж такой же ж творческий замысел! — начал было старшина, но глянул в равнодушные глаза чиновника и вздохнул: — Не пройдет?

— Не-а, — мотнул тот головой.

— Простите нас на первый раз! — взмолился циркач. — Простите неразумных! Мы же ж не со зла, а исключительно по скудоумию!

Чиновник с брезгливой гримасой взвесил в руке сунутый ему кошель и сменил гнев на милость:

— Выношу на первый раз предупреждение! И зарубите на носу — теперь я с вас глаз не спущу!

И он в сопровождении гоготавших стражников отправился по своим делам. Цирковой старшина подошел ко мне и поморщился:

— Вот же ж кровопийца!

— Много дал?

— Да нет, мастер Глум, отобьется. Чего там…

Мастер Глум — это я. Сержио Глум — разорившийся антрепренер, вместе с остатками труппы примкнувший к вольной цирковой артели.

Конспирация…

Я хлопнул старого пройдоху по плечу и нырнул в шатер, где собрались участники представления. Не успевший еще избавиться от хламиды Гуго помахал мне маской, а игравший роль бесноватого артист прополоскал рот, сплюнул под ноги и поморщился:

— Все, баста! Дальше без меня! Эта ваша пена — чисто кошачья моча!

Цирковые борцы — те самые ассистенты, — весело расхохотались; я тоже улыбнулся и покачал головой:

— Не беспокойся, теперь найдем кого-нибудь другого.

— Вот и замечательно! — обрадовался парень и зло глянул на борцов: — А вы чего ржете? Чуть ребра цепью не переломали, гады!

— Зато никто фальши не заподозрил, — пожал плечами один из бугаев.

— Слышал, сколько визгу было? — усмехнулся второй.

— Гуго, ты за выступление уже рассчитался? — спросил я фокусника.

— Сейчас, сейчас, — засуетился тот. — Сейчас все будет.

— Марка не видел?

— Нет, он пока не заходил.

Я кивнул и отправился на поиски брата-экзорциста. Вечер обещал быть долгим.

Жизнь сотрудника Тайной службы можно назвать какой угодно, но только не скучной. Скучать нашему брату просто некогда. Сегодня ты здесь, а завтра уже на другом краю Святых Земель. И никогда не угадаешь, куда в следующий раз закинет судьба…

Вот так и со мной вышло. Остаток года девятьсот семьдесят пятого от Великого Собора безвылазно проторчал в Нильмаре, подбирая людей для переправки «желтой пыли» на полночь, а стоило только сбить команду, как руководство в срочном порядке выдернуло обратно в Акраю. И всю весну — Марна, Алезия, Крайданг. Марна, Алезия, Крайданг. Марна, Алезия…

А куда деваться? Норвейм всерьез обеспокоился безопасностью своей полуденной границы и начал мутить воду в этих союзных Стильгу королевствах. Еле совладали.

И вот теперь я здесь — в самом сердце Драгарна, в Лиране.

Да еще и с заданием из разряда «пойди туда, не знаю куда; отыщи то, не знаю что».

Поручение и в самом деле оказалось не из банальных. Убить — что? Убить — просто. Устранить можно любого, была бы поставлена задача. Куда сложнее, по крупинкам собирая обрывки слухов и кусочки сплетен, выявить слабое место противника и не засветиться при этом самому. Это и есть наш хлеб.

Но что делать, когда противника нет? Как отыскать уязвимость того, что официально никогда не существовало?

Когда формальное следствие окончательно зашло в тупик, наверху всполошились и потребовали в срочном порядке выяснить, кто именно использовал бесноватых для распространения заразы в Леме. А Малькольм Паре, недолго думая, поручил расследование нам.

Подумаешь, ерунда какая — проникнуть в одну из наиболее охраняемых тайн нашего закатного соседа! Тайну, о которой и слыхом не слыхивал ни один из завербованных Тайной службой вельмож.

Самоубийство чистой воды, скажете вы? Вполне может статься, что и так…

Остановившись перед шатром, я в раздражении пнул вбитый в землю колышек и беззвучно выругался. За неполный месяц расследование не продвинулось ни на шаг. Никаких догадок, никаких перспектив. Одно лишь смутное подозрение, что не принимаю в расчет какое-то чрезвычайно важное обстоятельство. Только вот никак его сформулировать не получается. Словно в темноте прямо над ухом зудит комар, а попробуешь прихлопнуть — пустота.

В отличие от Ланса, местные власти не ограничивали в правах ни экзорцистов, ни экзекуторов. Предельно жестко регламентировали деятельность, но из страны не выдворяли и частенько прибегали к их помощи. Спасением душ аристократов занимались братья ордена Изгоняющих; преступников же и прочих недостойных жизни отбросов прилюдно отправляли в Бездну палачи Пламенной длани.

А вот обывателями занимались приходские священники и монахи ордена Фредерика Копьеносца. Многих бесноватых святые отцы возвращали к нормальной жизни, но некоторые буквально растворялись в воздухе. Был человек и не стало. Куда подевался — непонятно. Кто стоит за исчезновением — тоже. Просто ночью к дому подъезжала карета, а дальше — неизвестность.

Никто ничего не помнил, не видел, не знал. И даже не слышал, ибо вопросы на эту тему категорически не приветствовались. Все в руках Святых. Пропал человек, значит, так надо.

Сомневаешься? А какое тебе дело до грешника? Уж не еретик ли ты, добрый человек? Может, стоит монахов ордена Фредерика Копьеносца кликнуть? Они дурные мысли из твоей головы быстро выбьют. Или выжгут. Раскаленным железом.

И неважно, кто ты — безродный фигляр или цельный граф. Нельзя сомневаться в воле Их.

Отдернув полог, я прошел в шатер и с тяжелым вздохом оглядел дожидавшихся меня подельников.

Откинувшаяся на спинку шаткого стула Берта тяжело дышала, сложив руки на заметно округлившемся животе. И, хоть под просторным платьем небогатой горожанки скрывалась набитая пером подушка, не знай я об этом, ни за что бы не заподозрил подвоха.

Приставленный к нам Марк Бонифаций Тарнье к столь изощренному маскараду прибегать не стал и снова вырядился в потертый костюм небогатого писаря. Времени зря он не терял и, заняв место под висевшим на крюке фонарем, читал какую-то книгу.

Валентин Дрозд пил воду. Морщился, кривился и вновь пил. Неудивительно — вчерашний его поход по кабакам завершился лишь на рассвете, а непьющий морячок бросался бы там в глаза еще почище неподкупного стражника. Претензий к усачу не было: как-никак в питейных заведениях он не развлекался, а работал. Ну — почти не развлекался.

— Марк, — обратился я к брату-экзорцисту, — заметил что-нибудь интересное?

— Нет, в этот раз ничего, — не отрываясь от книги, мотнул тот головой.

— А вы?

— Тоже пусто, — тяжело отдуваясь, произнес Валентин.

— Плохо.

Представления с изгнанием бесов устраивались вовсе не с целью как-то на этом заработать. В первую очередь нас интересовала реакция публики и возможность, не вызывая никаких подозрений, разговорить тех, кто хоть что-то видел или слышал.

Попробуй подойти с подобными расспросами к кому-нибудь на улице — и тебе не скажут ничего. Еще и стражников кликнут. А вот впечатленные представлением зрители делились друг с другом такими вещами, о которых бы и заикнуться в обычной обстановке побоялись.

— И какие планы на сегодня? — спросил Дрозд. Задумчиво глянул на кувшин с водой, но наполнять себе кружку пока не стал.

— Давайте Гуго дождемся, — поморщился я.

— А где он, кстати?

— Здесь он, здесь. — Прошмыгнувший в шатер Гуго задернул полог и с невозмутимым видом поинтересовался: — Я не сильно опоздал?

— Не сильно. — Устраивать разнос не хотелось. — Берта, рассказывай.

— Опять? — горестно вздохнула девушка. — Ладно, слушайте. На вчерашнем представлении один расчувствовавшийся простак болтал о пропавшем в прошлом году племяннике и брате, который на днях случайно заметил сына в проезжавшей мимо карете с зарешеченными окнами. Отец бросился вдогонку, но получил плетью и отстал. Заметил лишь, что карета свернула в какой-то переулок, а когда выехала обратно, сына в ней уже не было.

— А чего молчала? — встрепенулся Валентин.

— Проверяла, — огрызнулась циркачка. — Самого отца застать не получилось, но об этом случае все соседи втихаря судачат. И след от плети многие видели.

— Тот переулок нашла? — уточнил я.

— Да! — Берта состроила недовольную гримасу и продолжила рассказ: — Переулок глухой, застроен доходными домами. Возможно, бесноватый до сих пор в одном из них.

— А ведь похоже на зацепочку! — оживился Гуго.

— Беса давно изгнать могли, — не разделил его воодушевления Марк.

— Зачем тогда парня в зарешеченной карете возить?

— А! — смутился экзорцист. — Тогда да. Стоит проверить.

— Вот этим мы сегодня и займемся, — объявил я. — Собирайтесь.

— И что, мы вот так — без плана, без подготовки? — возмутился Валентин. — Командир, мы на пикник собираемся или людям глотки резать?

— Идем на разведку. — Я вытащил из кучи тюков увесистую сумку и поставил ее на колени Берте: — Здесь инструменты.

— Опять за вас тяжести таскать! — ожгла меня недовольным взглядом девушка. — А я в положении, если ты не заметил!

— Именно поэтому сумку нести тебе. Беременную стражники точно останавливать не станут. Или хочешь, чтобы нас с оружием замели?

— А может, я понесу? — предложил вдруг Марк. — Мы пойдем будто вместе. Ну вы понимаете…

— Идет! — обрадовалась циркачка.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться. Пусть Марк за последний год окреп и возмужал, но внимание стражников вряд ли привлечет. Тем более в компании с беременной подружкой.

— Все, выходим! — скомандовал я. — Берта и Марк, идете первыми, мы за вами. И не суетитесь, сейчас осмотримся просто.

— А инструменты зачем тогда? — удивился Дрозд и пригладил торчащие в стороны усы.

— Лучше иметь инструменты, когда они не нужны, нежели не иметь их, когда они понадобятся, — с важным видом выдал Гуго. — Съел?

— Прикуси язык! — шикнул на него Валентин, поправил шейный платок, закрывавший след веревочной петли, и поморщился. — Авантюра какая-то…

— Не стони, — отшил его фокусник.

— Сам не стони! — Усач сунул за голенище сапога наваху, заметил мой удивленный взгляд и развел руками: — А что такого, командир? Здесь если ты без ножика, то и не мужик! Все так ходят!

— Ладно, — махнул я рукой и погладил отпущенную перед отправкой в Драгарн короткую бородку. — Оставляй.

В полосатой хлопковой фуфайке, просторных штанах и с серьгой в ухе Валентин выглядел как только-только сошедший с корабля морячок, и стражи порядка скорей бы удивились, не обнаружив у него при обыске ножа.

Мы вышли из шатра, и Дрозд махнул рукой одному из прикормленных им головорезов:

— Присмотри!

— Лады.

Пятерка перебивавшихся случайными — столь же случайными, сколь и незаконными, — заработками парней считала главным в нашей компании именно усача, и я не спешил их в этом разубеждать. Как, впрочем, и привлекать к серьезным делам. А вот если понадобится делать ноги, вечно поддатые бузотеры легко отвлекут на себя внимание стражников.

Перешагивая через тут и там натянутые распорки, мы покинули заставленный шатрами пустырь и очутились на узенькой улочке с теснившимися друг к другу обветшалыми домишками. О былом благополучии района теперь напоминали лишь наглухо перекрытые арки, ведущие во внутренние дворики, да обколовшаяся лепнина на стенах. Немного поплутав по лабиринту замусоренных проездов, тесных проходов и каменных лестниц, наша компания вышла к поражавшему своей шириной проспекту Святой Майи.

Впрочем, на окраину не приходилось и малой части архитектурного великолепия центральной улицы Лираны. Ни золоченых крыш, высоченных шпилей и облицованных разноцветным мрамором стен дворцов, ни скверов, фонтанов и памятников давным-давно почившим в бозе королям. Лишь изредка попадались выстроенные наособицу молельные дома с примыкавшими к ним колокольнями — вот, считай, и все.

Куда чаще встречались вывески питейных заведений, борделей и винных лавок. Ну и публика по проспекту гуляла соответствующая. Подвыпившие моряки, дебоширы с городского дна, уличные девки. Случайные прохожие брезгливо переступали через конские яблоки и торопились поскорее отсюда убраться, а студиозусы и невысокого ранга чинуши ходили от кабака к кабаку исключительно шумными компаниями. Облюбовавшие подворотни сомнительные личности провожали гуляк нарочито безразличными взглядами; извозчики, высадив клиентов, никого к себе не брали и лишь нахлестывали лошадей. И неспроста: с важным видом прохаживавшиеся тут и там стражники реагировали только на самые возмутительные случаи нарушения общественного порядка да гоняли выпивох, решавших справить на всеобщем обозрении малую нужду.

Время от времени к Марку и Берте подваливали какие-то проходимцы, но девушка с милой улыбкой указывала на нас, и жулики всякий раз ретировались, не решаясь искушать судьбу.

Вскоре проспект сузился, и циркачка остановилась у нужного переулка. Мы свернули и сразу наткнулись на компанию, заглянувшую сюда отлить. И судя по непередаваемому запаху и потекам на стенах домов и заборах, укрывались здесь от взоров бдительных — и алчных! — стражей порядка не они одни.

— Однако… — пробормотал Гуго. — Искать здесь бесноватого — все равно что иголку в стоге стена…

И действительно, в глухом переулке оказалось не два доходных дома и даже не три, а целых пять. Попробуй угадай, какой именно нужен. А ведь они, ко всему прочему, на сущие клетушки разделены, и люди тут живут, будто в муравейниках…

— И это если бесноватого в самом деле из кареты высадили, — почесал затылок Валентин. — Похоже, опять пустышка.

— Первый раз, что ли? — пожал я плечами.

— Не первый, — ухмыльнулся Дрозд и дернул себя за ус. — Поди, уж второй десяток пошел.

— Эх, лучше б заново тот дом с прикованными к стенам милашками проверить, — вздохнул Гуго, и по его лицу расплылась мечтательная улыбка.

А я лишь досадливо поморщился. Вместо бесноватых там содержались девицы легкого поведения, и был это, как легко догадаться, всего-навсего дорогой бордель. Настолько дорогой, что поход туда Гуго пробил в наших фондах изрядную брешь.

И тут ко мне подошел бестолково озиравшийся до того по сторонам Марк.

— Я могу попробовать отыскать бесноватого, — предложил он.

— Каким образом?

— Нас учат чувствовать скверну на расстоянии, а душа бесноватого — вместилище ее, — пояснил брат-экзорцист. — Но придется обойти все дворы.

— Значит, так! Вы двое, — указал я на Берту и Марка, — приехали к родственникам и никак не можете найти их дом. Мы ждем вас здесь. Если что — кричите.

— Вечно все самой делать приходится, — покачала головой Берта и взяла экзорциста под руку: — Идем, кавалер…

Тот улыбнулся, несколько раз глубоко вздохнул и неуверенно, будто слепой, зашагал вместе с девушкой через дорогу. Я обогнал его, заглянул в лицо и выругался: Марк и в самом деле шел с закрытыми глазами. И при этом — вертел головой по сторонам, принюхивался и прислушивался.

— Говори всем, что он перебрал, — предупредил я оторопевшую девушку.

— Пьянь, — вздохнула Берта.

— Я не… — всполошился брат-экзорцист. — Это лишь…

— Не отвлекайся, просто репетирую, — успокоила его циркачка.

Парочка прошла в распахнутые ворота, а я вернулся к Валентину и Гуго, которые прислушивались к доносившимся из-за ограды пьяным крикам. Постояли, помолчали. В переулок заглянули очередные страдальцы, нисколько не смущаясь нашим присутствием, они облегчились и потопали обратно к проспекту.

— Никакой культуры, — вздохнул Гуго. — И для этих людей мы устраиваем представления!

— Никто другой к нам и не придет, — фыркнул Валентин. — Какие представления, такие и зрители.

— За себя говори! — немедленно полез в бутылку фокусник. — Престидижитация — высокое искусство…

— Идут! — встрепенулся я, но Берта лишь отрицательно покачала головой и повела экзорциста к следующему дому.

— Нет у меня на него надежды, командир, — неожиданно произнес Дрозд и потер прятавшийся под бакенбардами шрам. — Балаганные фокусы, да и только.

— Но-но! — возмутился Гуго и ткнул усача пальцем в бок: — Фокусы не трогай! — А потом печально вздохнул: — Хотя насчет Марка, увы, вынужден согласиться.

Валентин в кои-то веки только кивнул. Я смерил их задумчивым взглядом, вздохнул и выудил из кошеля увесистую серебряную монету:

— Ставлю пиастр, что он справится.

— Принимаю! — немедленно согласился Дрозд.

А вот Гуго засомневался, оценивая шансы на выигрыш.

— Вообще, бесноватого тут может и не быть, — задумчиво пробормотал он, а когда увидел, что Марк и Берта шагают уже к третьему дому, махнул рукой: — Идет!

Я щелчком отправил восьмигранную монету в воздух, перехватил и ухмыльнулся:

— Готовьте ваши денежки!

— Вот еще! — покрутил ус Валентин. — Подождем.

— А чего ждать? — хохотнул Гуго. — Вон, снова впустую сходили.

— Придется, командир, тебе раскошеливаться…

Следующий дом тоже оказался пустышкой, и мои подручные уже начали с довольным видом потирать руки, да только с последнего двора сладкая парочка выскочила едва ли не бегом.

— Похоже, у нас проблемы, — буркнул Валентин, закатывая рукава, но за Бертой и Марком никто не гнался. И подбежали они к нам вовсе не напуганными, а воодушевленными.

— Там! — с ходу ткнул экзорцист куда-то на верхние этажи. — Он там!

— Тише ты, не маячь! — одернул я парня, с которого просто текло ручьем. — Успокойся и говори.

— Бесноватый в этом доме! С ним двое, но это простые люди.

— Откуда узнал?

— В каждом из нас в той или иной степени присутствует скверна, — заявил Марк. — Если человек ведет праведный образ жизни, мне его душу не почувствовать, но те, кто якшается с бесноватыми, — совсем другое дело.

— С кем поведешься, от того и наберешься, да? — усмехнулся Валентин. — Ну и что делать будем, командир?

— Для начала вам придется раскошелиться. — Я забрал у подельников выигрыш, звякнул монетами и задумался. — Вот не знаю, что делать будем, не знаю…

— Сейчас туда соваться нельзя, — предупредила Берта. — Там местные во дворе гуляют. Если втихую не скрутите, ой что начнется…

— А если станем непонятно чего дожидаться, то бесноватого отсюда перевезти успеют.

— Может, и к лучшему? — задумался Валентин. — Проследим. Не надо горячку пороть!

— Не вариант, — отмахнулся фокусник. — Нет у нас возможностей нормальную слежку организовать. Только упустим.

— И что ты предлагаешь? — вздохнул я.

— Предлагаю поработать головой. — Гуго постучал себя по виску полусогнутым пальцем. — Надо подойти к делу творчески! Почему бы не устроить отвлекающий маневр?

— И как вы думаете отвлечь от выпивки и карт тех… господ? — не стал скрывать своих сомнений Марк.

— Хлеба и зрелищ! Все, что надо людям, — это хлеба и зрелищ! Хлеб у них уже есть, осталось обеспечить зрелище!

— Надеюсь, ты не предлагаешь нам тут выступить? — фыркнула Берта.

— Вовсе нет! — отмахнулся Гуго. — Давайте устроим поджог! Одни начнут тушить пожар, другие станут на него глазеть.

— Дом сгорит, бесноватый останется? — хмыкнул Валентин. — Так, что ли? Бред! Командир, скажи!

— Можно поджечь соседний дом.

— Не стоит, — поморщился я.

— Ну тогда… — Гуго глянул вслед очередным парням, которые помочились на стену и отправились восвояси, и прищелкнул пальцами: — Есть!

— Что такое?

— Сейчас, сейчас мысль оформлю. Решайте пока, кто пойдет внутрь.

— Марк покажет нам с Валентином нужную квартиру, вы с Бертой останетесь на шухере, — решил я. — Ну давай, колись!

— Отойдите, — потребовал фокусник, — подальше. Вот туда, да. Сейчас все будет.

Я вместе с остальными перешел на другую сторону улицы, а Гуго прислонился к забору и стал внимательно поглядывать на выход из переулка.

— Он начинает меня пугать, — пожаловался Валентин и сунул за пояс пару тяжелых метательных ножей с обмотанными веревкой рукоятями. — Одни представления на уме. Того и гляди, ум за разум зайдет.

— Дом не подожжет, уже хорошо, — вздохнул я и спрятал под рубаху кинжал. Потом убрал в карман связку отмычек и уставился на обветшалое здание, силуэт которого понемногу растворялся в заполонивших переулок сумерках.

В потемках работать даже лучше, но, если закроют на ночь ворота, придется убираться отсюда несолоно хлебавши.

— Ну и воняет, — сморщила носик Берта. — Женщине в моем положении не стоит посещать подобные места…

— Тсс, — прошипел я, заметив, как встрепенулся Гуго при виде завернувшей в переулок шумной компании морячков.

Когда подвыпившие мужички рядком выстроились у стены, фокусник воровато оглянулся и что-то поднял с земли. Вытер перепачканную руку о жакет, а затем вдруг ловко швырнул в спину ближайшему гуляке пригоршню грязи. Все вышло даже лучше: комок угодил в бритый затылок и мерзкой жижей стек за ворот. Морячок будто ужаленный подскочил на месте, резко развернулся, и сразу взвыл Гуго.

— Что за дела?! — в изумлении уставился он на свой изгаженный жакет, а когда донельзя разозленные парни подбежали к нему, начал пьяно размахивать руками: — Хотел отлить, а тут на тебе — в лицо, грязью!

— Кто?! — рявкнул моряк в перепачканной рубахе.

— Из-за забора! Как зашвырнут из-за забора… — указал фокусник на нужные нам ворота, и горевшие жаждой мести парни немедленно рванули за ограду.

Там сразу разгорелась пьяная свара, и я помчался через двор. Следом — Валентин и Марк. Вошедшие в раж моряки уже вовсю гоняли вокруг стола местных забулдыг, и, хоть тем на помощь повыскакивали приятели, преимущество пока оставалось на стороне чужаков.

Выгадав момент, я взлетел на крыльцо и заскочил в дом. Пропустил вперед Валентина, дождался Марка и бросился на третий этаж. Каким-то чудом никого не повстречав на лестнице, мы вывалились в темный коридор, и Марк без колебаний остановился у одной из дверей.

— Выламываем? — предложил Дрозд. — Один бес, все к окнам прилипли.

И в самом деле шум разгоревшейся драки доносился даже сюда.

— Нет, — мотнул я головой, вытащил кинжал и, опустившись на одно колено, принялся подцеплять клинком щеколду. — Готовься, попробуем врасплох застать.

— Валим наглухо? — спросил усач, взял в каждую руку по метательному ножу и отодвинул в сторону побледневшего экзорциста: — Не мешай пока.

— Наглухо, — подтвердил я, справившись с немудреным запором. Оно и верно, откуда хитрые замки в этом-то клоповнике? — Только бесноватого не трогай.

От охранников толку никакого — сюда явно мелких сошек законопатили. Да и слишком рискованно пытаться их живыми брать. Проще из одержимого нужную информацию выбить. Наверное… Ну да, надеюсь, на этот раз не пустышку тянем!

— Готово. — Я поднялся с колен и тихонько толкнул дверь.

Та скрипнула и приоткрылась; Валентин бесшумно ступил через порог, взмахнул руками и сорвавшиеся с его ладоней ножи угодили в прильнувших к раскрытому окну людей. Правый безмолвно завалился на подоконник и сполз на пол; левый — лишь подраненный — взвыл дурным голосом, но я тут же оказался рядом и ткнул его кинжалом в горло.

Клинок с хрустом перебил хрящи; охранник отшатнулся, врезался в стену и завалился на пол. Голова с глухим стуком ударилась о грязные доски, и вокруг тела начало растекаться кровавое пятно.

— Помогай! — позвал я прикрывшего дверь Дрозда, и вдвоем мы перетащили на кровать сначала одного мертвеца, а потом другого.

— Запускай экзорциста, — попросил я и кинул одеяло на уже начавшую просачиваться в щели кровь. Драка дракой, но, если в квартире под нами с потолка красным закаплет, соседи сразу неладное заподозрят.

После заглянул в соседнюю комнатушку и с интересом уставился на примотанного к добротному стулу бесноватого. Спеленали его будь здоров: лодыжки привязаны к ножкам, руки прикручены к спинке, да еще и стянуты за спиной. Во рту кляп, на глазах повязка, уши заткнуты ватой.

Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.

Насчет последнего, правда, сомневаюсь…

— А там самая веселуха начинается, — заметил стоявший у окна Валентин. — К морячкам подкрепление прибыло. Того и гляди, стражники пожалуют.

— Да и Святые с ними, — буркнул я и спросил Марка: — Ну что скажешь?

Брат-экзорцист отвел взгляд от мертвецов, сваленных на пропитавшийся кровью соломенный тюфяк, и подошел к бесноватому. Хотел было прикоснуться, но не стал и лишь провел рукой над головой.

— Безнадежный случай, — вынес он вердикт. — Душа его полностью изъедена, ему не помочь.

— Да мы и не собирались, — фыркнул я. — Сможешь на время усыпить беса, чтобы пообщаться с человеком?

— Нет, — без колебаний ответил Марк. — А если изгоню нечистого, он сразу умрет.

— Ясно.

— Как бы бунт не начался, — хохотнул Дрозд и озабоченно почесал затылок: — Право слово, лучше бы дом подожгли…

— Да закрой ты окно! — рявкнул я, заметил стоявший в углу бочонок с водой и перетащил его к бесноватому. — Помогай!

— Что надо делать? — моментально позабыл Валентин про драку.

— Берись за спинку и наклоняй стул. И смотри, не прикасайся к нему.

— Это варварство! — засуетился Марк, сразу разгадавший мою задумку. — Так давно уже не изгоняют бесов, вы только утопите его!

— Говорю же — не надо нам беса изгонять. — Я взялся за спинку и скомандовал усачу: — На счет три. Раз, два, три!

Мы накренили стул и макнули одержимого головой в бочонок. Вода моментально промочила кляп и полилась в нос; бедолага судорожно задергался, пытаясь освободиться, но тщетно.

— Давай!

Выдернутый на воздух парень глухо закашлялся, и я сразу велел макнуть его обратно. Вода запузырилась, бесноватый рванул так, что едва не разломал стул, но вскоре обмяк и на этот раз приходил в себя куда дольше.

— Это бессмыслица какая-то! — всплеснул руками брат-экзорцист. — Вы ничего этим не добьетесь!

Я пропустил высказывание Марка мимо ушей и продолжил пытку.

Вдох — выдох. Воздух — вода. Вдох — выдох…

И с каждым разом, предчувствуя неминуемую гибель ставшего темницей тела, бес все яростней и яростней рвался на волю, пытаясь покинуть чуждый ему мир и вернуться в Бездну. Пустоту, в которой никогда ничего не происходило и никогда ничего происходить не будет.

Почувствовав, как сжался в комок готовящийся к побегу нечистый, я избавил одержимого от кляпа и вновь макнул головой в воду. Бес рванулся прочь, и мы с Валентином тотчас выдернули голову парня из бочонка.

— Говори! — заорал я. — Рассказывай, что с тобой произошло!

А тот в ответ лишь невнятно захрипел.

— Убить Ласкеса, убить Ласкеса, убить Ласкеса, — как заведенный все повторял и повторял бесноватый, а потом на его тощих руках вдруг забугрились мускулы, и стул хрустнул, разваливаясь на части. — Убить!

Валентин врезал парню ребром ладони по шее, и потерявший сознание бедолага растянулся на полу. Миг спустя его телом снова завладел нечистый, но ненадолго — я опустился на колени и, положив руку на мокрую макушку, вцепился в саму сущность беса.

Потусторонняя тварь дергалась и пыталась освободиться, но я смял его волю, будто сжатую в кулаке краюху свежего хлеба. А потом вырвал порождение Бездны из дергавшегося тела и зашвырнул на самое дно своей души.

Ах! Сразу будто ледяной водой окатили. Заломило зубы, в ушах зашумело, а перед глазами замелькали невнятные видения.

Люди, люди, люди. Сменяющиеся один за другим дома и снова — люди. Лица, имена, должности. А потом все затмил собой нарисованный чьей-то мастерской рукой портрет.

Одно лицо, один человек, один враг, которого следовало уничтожить любой ценой.

Всего аж от бешенства заколотило, так хотелось вытрясти из него душу.

Граф Мигель Луис ди Ласкес, начальник ночной гвардии Драгарна…

И тут меня второй раз окатили холодной водой. Точнее — окатил Валентин.

Я помотал головой, понемногу приходя в себя, кивнул опустившему на пол пустой бочонок усачу и прошелся по комнате.

Вот, значит, как. Вот, значит…

— Себастьян! — всполошился Марк. — С вами все в порядке?

— Уже да, — отмахнулся я и встал у окна.

В порядке? Как бы не так! Бес оказался по-настоящему силен. Его переполняла не только потусторонняя сила, но и тщательно взлелеянная злоба. И, даже будучи заточенным в самый глухой закуток души, нечистый пытался повлиять на чувства взявшего его в плен человека.

Создание Бездны было нацелено на убийство, и теперь у меня просто чесались руки свернуть кому-нибудь шею. Пусть даже это будет и не Мигель Луис ди Ласкес, пусть даже не он…

Мотнув головой, я сбросил наваждение и облокотился на подоконник. Невесть с чего накатил приступ меланхолии, и захотелось просто взять и сигануть головой вниз. Чтобы уж наверняка…

— А вот хрен вам! — В голос выругавшись, я отступил в глубь комнаты и уставился на перепуганных подельников: — Чего встали? Уходим.

— Командир, с тобой все в порядке? — поспешил за мной обеспокоенный Валентин.

— Да! — рявкнул я, чувствуя странную пустоту в душе.

Будто зуб откололся: ты проводишь языком и ничего не ощущаешь там, где еще недавно что-то было. Непривычное ощущение. Непривычное и пугающее. Неприятное.

Казалось бы, если принимаешь что-то в себя, тебя должно стать больше. Но нет — ведь бесы не просто создания Пустоты, они сами и есть пустота. Ничто, полное злобы и ненависти. И с каждым заточенным в душе нечистым тебя становится все меньше и меньше.

Появляются все новые прорехи, умирают чувства и воспоминания. Желания… желания пропадают тоже. Хочется лишь одного — перехватить себе горло и прекратить опостылевшую маету.

И боюсь, когда-нибудь так и поступлю. Лучше умереть собой, чем просто перестать существовать.

Наверное, лучше.

И я тихонько рассмеялся себе под нос.

Исчезнуть или исчезнуть? Какой замечательный выбор!

Каждый новый бес — это как порция кислоты. Неудивительно, что Жнец в итоге окончательно спятил. Нет, уж лучше в монастырь уйти…

Судя по реакции спутников, последнюю фразу я произнес вслух. И Валентина это откровенно напугало.

— Командир, ты как?

— Решил вот в монастырь уйти, — сознался я и выглянул во двор, где подоспевшие стражники без разбору вязали и правых, и виноватых. Собравшаяся толпа взирала за действиями стражей порядка с недовольным ропотом. — Обходим слева.

Мы сбежали с крыльца и поспешили к воротам. Повстречавшиеся на пути стражники смерили нас настороженными взглядами, но цепляться не стали и лишь покрепче перехватили древки алебард. Ну да — им бы драчунов задержать, не до случайных прохожих.

Ох, лучше б мы и в самом деле соседний дом подожгли.

Прошмыгнув в ворота, я протолкался через толпу зевак, махнул рукой Гуго и поспешил к выходу из переулка. Валентин поотстал, прикрывая нас сзади, а Марк зашагал рядом и неожиданно произнес:

— Я знаю, что вы сделали.

— В самом деле?

— Да. Вы заточили беса в себе, — кивнул брат-экзорцист. — Не понимаю как, но вам это удалось. Нам говорили, что лишь святые подвижники были способны на подобное. Только чистые душой люди могли побороть волю нечистого.

— Очень интересно.

Чистые душой? Ну-ну. По собственному опыту знаю — чистые вещи пачкаются гораздо быстрее слегка замызганных.

— Неудивительно, что Его Преосвященство даровал вам перстень официала.

— Неудивительно, да.

— Вам следует исповедаться и посетить службу.

— Непременно. — Я дождался, когда нас нагонят Гуго с Бертой, и незаметно для окружающих сунул в сумку девушки кинжал. — Но сначала как следует промочу горло.

Слишком уж муторно на душе. Гадко, несмотря на полученную зацепку. А значит, надо выпить. Пусть завтра все и навалится с новой силой, но иногда стоит просто отодвинуть дела в сторону.

— Оно того стоило? — спросил никак не желавший оставить меня в покое экзорцист.

— На вопрос, удалось ли добиться поставленной цели, ответил бы положительно.

— Ух ты! — обрадовался Гуго. — В яблочко?

— Не без этого. — И я указал на питейное заведение, из открытых окон которого тянуло ароматом свежей стряпни: — А посему предлагаю это дело отпраздновать.

— Без меня. — Берта делано приложила ладонь к накладному животу. — Проводишь, Марк?

— Разумеется! — тут же согласился парень, поглядевший в сторону кабака с нескрываемым неодобрением. — Разумеется, провожу!

— Смотрите, только ни в какую историю не влипните, — предупредил я, испытав облегчение оттого, что удалось наконец отделаться от брата-экзорциста. Достал он уже своими расспросами.

— Ну что, идем? — заторопился Гуго и оживленно потер руки. — Весь день ни капли во рту не было!

— Полегче давай, — предупредил я фокусника. — Тебе выступать завтра.

Тот лишь фыркнул и важно прошествовал в пивную, как ни странно, оказавшуюся почти пустой.

А в остальном кабак как кабак. Массивные деревянные столы, вместо табуретов неподъемные лавки. И те, и другие испещрены как свежими, так и уже потемневшими зарубками, оставленными ножами посетителей. На местах завсегдатаев и вовсе чуть ли не целые картины вырезаны. В общем, заведение не слишком презентабельное, но нам и такое сойдет.

Гуго сразу убежал делать заказ; мы с Валентином уселись за липкий от пролитого пива стол у окна, и усач усмехнулся:

— Подбил-таки клинья к девчонке, стервец!

— В смысле? — удивился я.

— Не видишь, что ли, как умник этот вокруг Берты вьется? Совсем голову девчонке задурил.

— А, ты об этом! Ерунда, забудь.

Валентин на полном серьезе считал циркачку недалекой девицей и никак не мог взять в толк, почему мы с Гуго стараемся держаться от нее подальше. Впрочем, в последнее время Берта угомонилась и своих коронных номеров давненько уже не откалывала.

Давненько — да. Аккурат после Рживи образумилась. Вот и возникал резонный вопрос, кто к кому клинья подбивал.

Я только вздохнул.

— Неужели не волнует, что они вместе?

— Меня нисколько не волнует, что с ней он, — признался я. — Меня больше беспокоит, что с ним она.

— Серьезно? — озадачился Дрозд.

— Именно. — Я завертел головой в поисках Гуго, но тот по-прежнему толковал с хозяином. — Ну и как, Валентин, тебе Лирана?

— Неплохо, — ответил усач. — Все не так жарко, как в Ораже-на-Рее.

— Да, в том году чуть не спеклись.

— Это все потому, что сюда с полуночи холодное течение подходит. Летом не так жарко, зато зимой погода премерзкая.

— Нет, хорошо здесь…

— Бывало и лучше, — усмехнулся Дрозд. — Как ни крути, под петлей ходим. Да и кто мы здесь? Жалкие фигляры. Хуже чем бродяги. Даже обыватель как на пустое место смотрит, про благородных и вовсе молчу. А ведь бывало, что и мы на них жути нагоняли…

— Ты о Рживи опять?

— Да я так, в общем, — пожал плечами Валентин. — Просто рядом совсем другая жизнь, а мы что-то делаем не так. Никак не можем использовать выпавший шанс…

— Смотрю, на тебя меланхолия в полный рост накатила. Надо выпить.

— Надо, — согласился усач.

— А вот и я! — Гуго выставил на стол кружки, кувшин вина и жбан пива, уселся напротив меня и спросил: — О чем беседуете?

— О погоде.

— Других тем не нашлось? — фыркнул фокусник.

— Тебя дожидались, — буркнул Дрозд. — Смысл командиру два раза одно и то же растолковывать? — Он налил себе пива, сдул с кружки пену, отпил и одобрительно крякнул: — Забористая штука!

— Повезло, — хлебнув, согласился с ним Гуго. — Обычно ихнее пойло в рот брать противно.

— Ха! Противно ему! — фыркнул усач. — Вот мы в вольных баронствах из-за полного отсутствия денег и враждебности якобы мирного населения как-то раз сами пиво сварили. Вот это была дрянь так дрянь, я вам доложу! Весь ближайший ельник загадили!

Я усмехнулся и налил себе красного вина. Посидел, баюкая в руках кружку, выпил. Хорошо. Вообще, вино в Лиране отменное. Вкусное, легкое, недорогое. Крепленого тоже в достатке, но его лишь загулявшие моряки да совсем уж безденежная голытьба заказывают.

— Ну и какие наши дела? — поторопил меня Гуго.

— Дела наши не ахти. Хоть ноги уноси, — вздохнул я.

— Все так серьезно? — помрачнел Валентин.

— Знаете, кто такой граф Мигель Луис ди Ласкес?

Дрозд недоуменно помотал головой, а вот фокусник поморщился и спросил:

— Так это его ведомство за всей этой бесовщиной стоит?

— Какое еще ведомство?! — жахнул выведенный из себя усач кулаком по столу. Сразу втянул голову в плечи и уже куда тише спросил: — Кто он такой? Чего молчите-то?

— Это глава ночной гвардии, — пояснил Гуго. — Тебе ведь не надо объяснять, что такое ночная гвардия?

Что такое ночная гвардия, Валентин знал. И потому сразу поинтересовался:

— И при чем тут этот Ласкес?

— Бесноватого нацелили на его убийство, а те двое парней были из третьего стола военной коллегии. По-нашему — из армейской разведки.

— Бесов день! — потрясенно протянул Дрозд, и лицо его заметно вытянулось. Гуго тоже проняло до самой печенки.

Еще бы не проняло! Пусть Тайная служба с надзорной коллегией и живет как кошка с собакой, но немыслимо, чтобы Малькольм Паре решил физически устранить Якоба Ланье. А тут — пожалуйста! И такое уж наше везение, что мы вляпались в это дело, будто пастушок в коровью лепешку.

— Армейские просто на стену полезут, когда узнают, что кто-то их людей грохнул, — пробормотал фокусник и одним махом выдул полкружки пива. — Одна надежда, подумают на ночную гвардию.

— Вот это мы дали! — покачал головой Валентин. — Но задание-то хоть выполнили?

— Почти. — Я вздохнул и глотнул вина. — Бесноватого отдельно от других держали, поэтому, кто именно использует одержимых в своих целях, непонятно.

— По крайней мере теперь известно, в каком направлении рыть, — пожал плечами Гуго. — Да и мор в Леме играл на руку скорее армейскому руководству.

— Есть такое мнение, — кивнул я. — Ладно, сообщим в Акраю и посмотрим, что руководство ответит. Да и сами на свежую голову обмозгуем.

— И когда сообщите, командир? — встрепенулся Валентин.

— А что?

— Может, нас от греха подальше в Стильг отзовут? Раз такое дело…

— Особо на это не рассчитывай. Да и не быстро это все.

— Ясно, — вздохнул усач.

А задумчиво уставившийся в потолок Гуго вдруг произнес:

— Поговаривают, Ласкес имеет обыкновение инкогнито шляться по борделям. С охраной из верных людей, но тем не менее у бесноватого был бы шанс…

— Хватит! — хлопнул я ладонью по столу. — Мы пьем сегодня или не пьем?

— Пьем! — подтвердил Гуго и махнул хозяину рукой: — Неси!

И тут же стол оказался заставлен блюдами и жбанами. Прямо на сковороде притащили посыпанных какими-то специями огромных креветок, к ним плошки с соусом и доску с хлебом. И тарелки, тарелки, тарелки…

— Ничего, что морских гадов заказал? — уточнил фокусник. — Нам самое то с пивом.

— Нормально, — кивнул я и, подхватив горячую креветку, макнул ее в соус. — Они с вином тоже хорошо идут.

Когда мы молча опустошили сковороду, Гуго сразу окликнул хозяина:

— Еще! — и добавил уже нам: — Угощаю.

— С чего это? — насторожился Валентин.

— А думаю, мне сегодня повезет, — подмигнул ему фокусник и достал колоду. — Как насчет пары партеек?

— Не откажусь, — согласился сыграть Дрозд. — А то командир просто как детей с этим спором сделал.

— Ну давайте, — усмехнулся я. — По реалу ставим?

— Идет. — Гуго отпил пива и начал тасовать колоду. — Я насчет везения сразу предупредил, потом не кричите, что жульничал.

— Пф-ф-ф! — приложился к кружке Валентин. — Смотри, как бы сам без штанов не остался. Дом поджечь, ну надо же…

Фокусник досадливо поморщился:

— Поджог — это просто отправная точка. Не стоит цепляться к словам, лучше в следующий раз сами попробуйте подходить к делу творчески.

— Непременно попробую. — Я выложил на стол выигрышный расклад и сгреб банк.

Дабы не пачкать пальцы, подцепил креветку с новой сковороды двузубой вилкой и запил нежное мясо глотком вина. В голове зашумело, сердце перестало пропускать удары и даже на душе слегка полегчало. Пусть затаившаяся там ледяная глыба и продолжала жечь потусторонним холодом, но это ерунда. Надо просто еще немного накатить.

Какое-то время игра шла ни шатко ни валко, и мне удавалось оставаться при своих. А потом мои захмелевшие подельники не на шутку сцепились, желая во что бы то ни стало утереть друг другу нос.

Все случилось, когда усачу пришла хорошая карта. У него явственно дрогнуло веко, а уже нацелившаяся на кружку с пивом рука ухватила двойной реал.

— Поднимаю. — И Дрозд кинул монету в банк.

— Опять блефуешь, — фыркнул Гуго, принял ставку и демонстративно отвернулся к окну. — Смотри, без штанов останешься.

— Посмотрим еще, кто без штанов отсюда уйдет, — фыркнул в ответ Дрозд. — Командир?

Я задумчиво изучил доставшиеся при раздаче карты — пара бесноватых, алебарда, удавка и палач ни в какой путный расклад вылиться не могли, — скинул их на стол и покачал головой:

— Пас.

И, попивая вино, начал наблюдать за тем, как Валентин и Гуго все повышают и повышают ставки. Они совсем уже собрались вскрывать карты, когда в кабак ввалилась парочка стражников. Битые жизнью дядьки внимательно оглядели посетителей и, клацая набойками сапог, подошли к стойке.

— Слушай, ты! — ткнув кабатчика в грудь заскорузлым пальцем, прорычал один из них. — Мы разыскиваем опасного преступника!

— Что вы, что вы… — запричитал хозяин. — У меня сплошь приличная публика собирается! Не сомневайтесь даже!

— Росту невысокого, сложения крепкого, — по памяти начал перечислять стражник приметы, — усы, будто у кошака, и бакенбарды. На щеке, не помню какой, шрам. Еще серьгу в ухе носит и зуб золотой…

По мере того как описание в голове кабатчика складывалось в цельную картинку, глаза у него становились все больше и больше. Беззвучно разевая рот, он уставился на сидевшего к нему спиной Валентина, а почуявший неладное усач побледнел как мел и опустил руку, чтобы вытащить из-за голенища сапога наваху. Я пнул его по щиколотке и прошипел:

— Не дергайся!

— Чего ты лопочешь-то? — Стражник только тут обратил внимание на перекошенную физиономию хозяина. — Ну?

— Там! — указал на Валентина кабатчик.

Развернувшийся к нам дядька положил ладонь на рукоять кошкодера, его напарник поправил косо сидевший на голове морион и отступил к двери.

— Ты, ну-ка глянь сюды!

Дрозд с тяжким вздохом обернулся, и дядька вдруг громогласно расхохотался.

— Ну ты дал! — ткнул он локтем хозяина в живот и покачал головой. — Это ж господин шпагоглотатель! Я сам на его представление ходил! Нет, ну надо же! — Стражник хекнул, одним махом засадил стоявшую на стойке кружку с пивом и зашагал к выходу: — Чего только люди от безделья не придумают…

Валентин какое-то время молча хлопал глазами, потом нервно поежился и дрожащей рукой открыл свой расклад.

— Ну что — съел?! — заулыбался он.

Четыре воина и алебарда — комбинация просто убойная. Но Гуго лишь хмыкнул. Одну за другой он начал переворачивать карты, и при виде каждой последующей картинки лицо усача все больше и больше наливалось дурной кровью.

Пентакль. Палач. Девка. Жулик. Бес.

Ну надо же! Побил.

— Ах ты шулер! — вскочил Дрозд со стула. — Да я ж тебя!..

— Но-но! — погрозил ему пальцем фокусник. — Предупреждал, что мне повезет, не так ли? Уговор дороже денег!

— Знаешь, Гуго, — очень спокойно произнес я, — ты мне как отец. Но, если еще раз выкинешь что-нибудь подобное, придется тебя покритиковать. Возможно, что и до смерти.

— Так это ты стражников подговорил! — охнул Валентин. — Совсем из ума, старый, выжил?

— Да ладно вам, — фыркнул сгребший выигрыш фокусник. — Я полностью контролировал ситуацию.

— Иди ты! — выругался усач. — Командир, ну он, вообще…

— Чтобы это был первый и последний раз. — Я наполнил кружку остатками вина, в несколько глотков влил его в себя, смывая мерзкий привкус страха, и поднялся из-за стола. — Хорошо посидели, но пора и честь знать. Гуго, расплатись.

— Хорошо посидели? — поспешил за мной Дрозд. — Да меня чуть кондрашка не хватила! Меня так со времен битвы при Роневе не трясло!

— Ты не был при Роневе! — нагнал нас безмерно довольный собой фокусник. — Не заливай!

— Разве я сказал, что был? — огрызнулся Валентин. — Я сказал, с тех самых времен, тупица!

— Тупица не тупица, а тебя обобрать ума хватило.

— Ах ты, сволота!

— Хватит! — рявкнул я. — Достали! Можно хоть немного помолчать?

— Чего-то командир сильно не в духе, — пихнул Валентин фокусника. Тот кивнул, и дальше мы шли в полной тишине.

Но один бес — настроение не улучшилось.

Да и с чего бы?

2

На следующий день я проснулся уже после полудня. Какое-то время провалялся в полудреме, потом выскочил из фургона, умылся, вытерся висевшим тут же полотенцем и вернулся за одеждой. Натянул штаны, рубаху, зашнуровал ботинки и первым делом отправился к костюмеру, подрабатывавшему для своих еще и цирюльником.

Пока подравнивали и подкрашивали в черный цвет бороду и отросшие волосы, перекинулся парой слов с цирковым старшиной, затем получил свою порцию булькавшей на костре похлебки и понял, что больше до вечера заняться-то и нечем.

Решил, пока есть время, составить донесение. Помучившись с шифровальной таблицей, накропал послание Малькольму Паре, дал подсохнуть чернилам и сунул его в потайной карман.

На душе было неспокойно. Нет, не из-за дурных предчувствий, просто никак бес не успокаивался. Ворочался, тянул, отравлял. Цельную ночь всякая муть снилась. Кровь, смерть, выдавленные глаза, выбитые зубы…

Чтоб его!

Вот иду по мосту — и подальше от ограждения держаться стараюсь! А то нечистый под руку толкнет, и сигану головой вниз. И хорошо, если камень на шею не привяжу заранее.

Прогнав дурные мысли, я внимательным взглядом окинул пустую улочку и нырнул в подворотню. Отсчитал нужное количество шагов, нашарил расшатанный кирпич и, вынув его из стены, сунул листок с донесением в тайник.

Все, теперь пусть у руководства голова болит…

На облюбованный циркачами пустырь я вернулся незадолго до вечернего представления. Побродил меж шатров, проверил труппу. Все оказались на месте, все оказались при деле.

Берта уже заперлась в фургоне и накладывала грим; Валентин жонглировал увесистыми гирьками и бросал недобрые взгляды на задумчиво тасовавшего колоду Гуго. Фокусник сейчас не развлекался — манипуляции с картами были его коронным номером. Марк обнаружился здесь же: молодой экзорцист клевал носом над лежавшим на коленях томом.

Я глянул на заглавие, осторожно пролистнул несколько страниц и успокоился: парень читал жизнеописание Артура Странника, примечательное в основном красочным описанием путешествий Святого в языческую Пахарту.

— Посмотри только на него, командир, — пробурчал Валентин. — Сразу видно: ночь не спал!

— Ты мне зубы не заговаривай, — покачал я головой. — Какую каверзу задумал?

— Я?! — оскорбился усач. — Да никогда!

— Сорвешь представление, вычту из жалованья.

— Ну прям сорву! Токмо веселья ради, — заюлил Дрозд. — Ничего серьезного, командир!

— Ты меня знаешь.

Отвернувшись от усача, я развалился на козлах фургона и уставился в синее небо, где кружилась едва заметная точка какой-то хищной птицы. На солнце набегали перистые облачка, временами налетал прохладный ветерок, и совершенно не верилось, что уже лето. Даже в Акрае сейчас куда жарче. А тут — благодать. Хорошо…

— Себастьян, — окликнул меня вдруг Гуго, — отвлеку на минутку?

— Давай, — приподнялся я на локте. — Валентин чего начудил?

— Да не, — поморщился фокусник. — Просто узнать хочу, какие у нас планы на завтрашний вечер.

— А с какой целью интересуешься?

— Завтра в «Театре Театров» будут давать «Падение дома Лаэр», когда еще шанс выпадет к высокому искусству приобщиться?

Я прищурился. Чтоб Гуго и на билет раскошелился? Быть такого не может!

— Один пойдешь? — кинул пробный камень.

— Вот как раз об этом и речь. Марк Берту в свет вывести хочет, а я пригляжу за ними.

— А сам он почему ко мне не подошел?

— А мне бы тогда с какой стати билет обломился? — хитро прищурился Гуго.

— Валите.

— Так ты не против?

— Нет.

Я улегся обратно и сразу как-то незаметно для себя задремал. Долго ли спал, не скажу, но очнулся с головной болью, затекшей шеей и страстным желанием кого-нибудь убить.

Поморщился, хрустнул позвонками, не без труда выкинул из головы мысли о смертоубийстве. Дошел до бочонка с водой, напился и не успел решить, чем бы заняться дальше, как взревели трубы.

О! Уже представление начинается. Пора идти.

Пусть сам я во всем этом лицедействе участия и не принимал, но надо же кому-то и за порядком приглядывать. Вот и вспомню молодость, раз такая оказия вышла.

Когда прошел в шатер, рыжий клоун облил своего белого собрата водой. Грим потек, зрители расхохотались, и фигляры распоясались окончательно. Из приличного общества за такие шуточки могли и вперед ногами вынести. Здесь же — нормально.

Следом шел номер с дрессированными собаками, которые находили спрятанные предметы, складывали числа и угадывали мысли, а попутно прыгали через горящие обручи, ходили на задних лапах и подвывали вернувшимся на арену со скрипкой и гармошкой клоунам.

Акробаты выступили ожидаемо увлекательно, потом штатный силач тягал, подкидывал и ловил неподъемные, по крайней мере, для меня, гири. Сменившие же его борцы больше выделывались, сбивая друг друга с ног совсем уж невероятными ударами и бросками, но публика проглотила и это. А затем весело гоготала над издевательски точно повторившими парочку наиболее эффектных приемов клоунами.

После ведущий объявил, что сейчас произойдет нечто невероятное, и на арену вышел Валентин Дрозд. Ради затравки он запрокинул голову и принялся медленно и осторожно засовывать в глотку самую настоящую шпагу. Жуткое зрелище, даже если точно знаешь, что наконечник затуплен. Зеваки сразу умолкли. А когда усач начал игры с огнем — то изрыгая из себя длинные языки пламени, то засовывая в рот и гася факелы, — все загомонили, затопали и завопили как угорелые:

— Бис! Бис! Бис!

Раскланявшийся Валентин пообещал, что сегодня еще непременно вернется на сцену, и, опередив ведущего, представил зрителям выступавшего следующим фокусника:

— Гуго Невероятный, Великолепный и Ошеломительный! — проорал он и выскочил за кулисы.

Я вздохнул и подобрался. Дрозд точно какую-то пакость задумал, и как бы мне ее последствия расхлебывать не пришлось. Но нет — представление началось без неожиданностей.

Поначалу Гуго разогревал публику, вытаскивая из просторных рукавов своего одеяния голубей и белых мышей. После перешел к более сложным фокусам и принялся наугад выискивать в колоде загаданные зрителями карты. Вскоре он уже ходил меж рядов и его ловкие пальцы доставали цветастые картонки из карманов ошеломленных простаков, пышных причесок модниц и кошелей их кавалеров.

Колода в руках циркача порхала будто живая, и какое-то время спустя я поймал себя на мысли, что совершенно не представляю, каким именно образом Гуго удается столь ловко морочить головы собравшимся.

Тут расшевеливший толпу фокусник выудил из пустой шляпы поочередно голубя, кролика и длиннющую разноцветную ленту, и шатер взорвался аплодисментами. А на арену уже тащили волшебный ящик — обычную дощатую коробку в рост человека с дырками в стенах.

Гуго запустил внутрь миловидную ассистентку, несколько раз согнул и разогнул упруго пружинившую шпагу — одну из многих приготовленных специально для этого трюка, — а потом легко пронзил ею подброшенное в воздух яблоко. После подошел к ящику, вставил клинок в отверстие, надавил на рукоять, и острие тотчас вышло из противоположной стенки. Следующая шпага засела в досках уже под другим углом, и публика затаила дыхание. Спустя пару минут дощатая коробка напоминала утыканную иголками подушечку, а места внутри не оставалось даже для карлика, не говоря уже о фигуристой девице.

Тут Гуго взял последнюю шпагу, уверенным движением воткнул… и по доскам заструилась ярко-алая жидкость!

С секундным запозданием по ушам ударил пронзительный визг, и сразу несколько барышень попадали в обморок. Остальные зрители тоже не на шутку разволновались, а кто-то неравнодушный даже бросился на арену, и пришлось выталкивать его обратно.

Надо отдать должное Гуго — в его лице не дрогнул ни единый мускул. Он совершенно спокойно одну за другой выдернул все шпаги, потом распахнул дверцу и подал руку шагнувшей на песок ассистентке. Целой и невредимой.

По шатру прокатился вздох облегчения. Невозмутимый фокусник мельком глянул в забрызганное чем-то красным нутро ящика и велел помощникам его уносить. Сам раскланялся со зрителями, ушел за кулисы и уже там потер левую сторону груди.

— И ведь знаю, что ничего такого быть не может, а сердечко так и екнуло, — пожаловался он мне.

— Отличное представление, — хлопнул его по плечу направлявшийся на сцену Валентин. — Хвалю.

С собой усач тащил десяток метательных ножей, и лишь это помешало фокуснику вцепиться ему в глотку.

— Он внутрь пузырь прицепить умудрился, — пояснил распустивший шейный платок Гуго. — Не знаю, какой гадостью наполнил, но теперь ящик только перекрашивать…

— Ладно, выпей чего-нибудь и успокойся, — посоветовал я и пошел смотреть представление.

Выступала Берта, но на девушку в непонятной хламиде с закрытым вуалью лицом внимания никто не обратил. Ну встала к щиту ассистентка и встала. Ни кожи, ни рожи, вся с головы до ног закутана. Чего смотреть-то?

А вот при появлении из-за кулис Валентина зрители радостно загомонили, и усач их не разочаровал — сегодня он явно был в ударе. Для начала Дрозд подбросил в воздух пятерку ножей и, ловя по одному, без каких-либо заминок зашвырнул их в деревянный щит. Да так ловко, что прибил просторное одеяние ассистентки к доскам, засадив клинки вплотную к девичьему телу.

Не в силах отвести взгляда от замершей со вскинутыми руками циркачки, я вытер выступившую на лбу испарину и до боли стиснул кулаки. Подстрекаемые безумной жаждой промаха бесы бились в безудержном припадке, и сдерживать их яростный натиск с каждой минутой становилось все сложнее и сложнее.

А Валентин тем временем свернул отрез плотной материи, наложил его себе на глаза и узлом затянул на затылке. Усач вслепую нашарил заранее очередную пятерку ножей, и гул зрителей окончательно смолк.

Дрозд крутнулся на пятке, замахнулся и в следующий миг раздался глухой стук воткнувшегося в доску клинка. Глухой стук — и негромкий гомон голосов.

С каждым попаданием зрители шумели все громче, а когда Валентин засадил в щит последний нож, шатер просто взорвался аплодисментами. Зрители кричали, вопили, свистели, топали ногами и колотили в ладоши. Они были в восторге и имели на это полное право.

Усач сорвал с глаз повязку, небрежно помахал всем рукой и убежал за кулисы. Ведущий набрал в грудь побольше воздуха и на одном дыхании проорал:

— Дамы и господа! Только сейчас и только для вас с зажигательным танцем выступит знаменитая пахартская танцовщица, еще недавно услаждавшая своими выступлениями взгляды туземных князей!

И Берта шагнула от щита. Пришпиленная к доскам хламида сползла с нее, подобно змеиной шкуре, и девушка осталась в шароварах и ниспадавшей до колен полупрозрачной накидке. Просвечивавшее через невесомую ткань тело сразу приковало к себе взгляды зрителей, а когда циркачка начала грациозно изгибаться в такт медленной мелодии, притихли даже клоуны.

Замерли все — и мужчины, и женщины. Очень уж непривычным и волнующим оказалось действо. Непривычная, почти незаметно убыстряющаяся музыка, плавные движения гибкого тела…

Я стряхнул с себя оцепенение и ушел за кулисы. Ну его, не стоит лишний раз бесов доводить. И так, болезные, никак успокоиться не могут.

А что лучше всего способно отвлечь от всяческих соблазнов? Правильно — дележка денег. И я отправился на розыски циркового старшины.

Заявился к нему как раз вовремя — прохиндей только-только сел пересчитывать дневную кассу и, не ожидая моего визита, львиную долю выручки припрятать не успел. О чем сожалел столь откровенно, что сразу полегчало на душе.

Выбив причитающуюся труппе долю, я решил обрадовать подельников нежданной прибавкой к жалованью, но, когда вывернул из-за соседнего шатра к фургону, приподнятое настроение как рукой сняло.

На миг я просто опешил от изумления — к импровизированной гримерке Берты ломился какой-то разряженный франт, а бестолково брыкавшегося Марка уже оттаскивали в сторону двое не столь богато одетых горожан.

— Стесняюсь спросить, но что тут происходит? — выйдя из тени, поинтересовался я.

— Проваливай, бродяга, — фыркнул щеголь, оправляя помятый экзорцистом жакет.

— Он к Берте рвется! — крикнул Марк, под глазом которого наливался синевой знатный синяк.

— Можно поинтересоваться, с какой целью?

— А ты кто таков будешь? — Франт дыхнул свежим перегаром и прищелкнул пальцами. — Проваливай, не то велю палками отходить!

— Очень невежливо.

Я шагнул к наглецу, и наперерез мне тотчас бросился один из слуг. Он с ходу неудачно наткнулся на выставленную руку и скорчился на земле, прижав руки к животу.

— Но-но! — поспешил отступить франт. — Сейчас стражников кликну!

— И что им скажешь?

— Ладно, послушай! — зазвенел кошелем прощелыга. — Я просто хочу побыть с девушкой наедине. Сколько это будет стоить?

— Вы понимаете, что подталкиваете меня к совершению наказуемого законом деяния, именуемого сутенерством? Или просто не заметили отсутствия на фургоне красного фонаря?

— Нет, нет… — залепетал франт, тут только обративший внимание, что со всех сторон подтягиваются хмурые парни с откровенно бандитскими физиономиями.

Явившийся вместе с ними Дрозд начал демонстративно подрезать ногти устрашающих размеров навахой, и хлыщу окончательно стало не по себе.

— Так я пойду? — срывающимся голосом спросил он.

— Проваливай, — разрешил я, подошел к Валентину и усмехнулся: — Ты ус опалил.

— Ерунда, — усмехнулся тот и кивнул вслед франту: — Проводить?

— Лучше Марку что-нибудь холодное к синяку приложи.

— Да нормально все со мной, — начал отмахиваться парень.

— Идем, идем, — потянул Валентин брата-экзорциста. — А то глаз к утру заплывет и не откроется.

Они ушли; я забрался в фургон к вертевшейся перед зеркалом Берте, так и не сменившей свою сценическую накидку на приличную одежду.

— Твои штучки?

— Вот еще! — возмутилась девушка. — За кого ты меня принимаешь?

— Просто спросил.

— Ты ничего не спрашиваешь просто так, — возразила циркачка и, позволив соскользнуть с плеч невесомой материи, осталась лишь в полупрозрачных шароварах. — Скажи, почему ты вечно ко мне придираешься?

— Никто к тебе не придирается.

— Придираешься! — Берта подалась через туалетный столик к зеркалу, соблазнительно прогнув при этом спину, и с лукавым видом оглянулась: — Неужели я тебе ни капельки не нравлюсь?

— Какая разница? — Я отвернулся и пожал плечами: — У тебя и так от ухажеров отбоя нет.

Циркачка в ответ лишь раздраженно фыркнула и протянула руку.

— Дай халат, — потребовала она.

Я снял с вешалки шелковое одеяние, скомкал и швырнул им в девушку. Не из вредности — просто к зеркалу подходить не хотел. Очень уж беспокойно ворочались в глубине души бесы. Ни к чему это.

— Как погляжу, ты не в духе, — накинув халат и затянув пояс, развернулась ко мне Берта. В ее зеленых глазищах мелькали злые огонечки, но голос просто-таки сочился медом: — И почему я впала в немилость на сей раз, о мой господин?

— А сама как думаешь?

— Ты мне скажи.

— Я просил тебя держаться подальше от Марка. Просил или нет?

— Вот так номер! — рассмеялась Берта. — Неужто Себастьян Март ревнует?

— Себастьян Март беспокоится о том, как бы паренек на себя руки не наложил, после того как тебе надоест. Кое-кому он нужен живым и в здравом уме. И этот кое-кто оторвет за пацана головы и тебе, и мне.

— Фи, — поморщилась девушка, — как это меркантильно!

— В первую очередь это здраво.

— Да не волнуйся ты, все с ним будет хорошо.

— Позволю себе в этом усомниться, — покачал я головой. — Оставь парня в покое.

— Скажи, у тебя был дом? — Берта подступила почти вплотную, и до меня донесся легкий запах ее тела. — Нормальный дом, куда ты возвращался по вечерам?

— Был, — кивнул я.

И в самом деле был. Хоть я и старался о нем не вспоминать. Не вспоминать, чтобы не сожалеть о поступках, последствий которых уже, увы, не исправить.

— А у меня не было, — заявила Берта. — Никогда. С самого детства в дороге, с самого детства одни переезды, фургоны и шатры. И почему ты не можешь поверить, что мне просто хочется пожить, как живут нормальные люди? Неужели так плохо — этого хотеть?

— И при чем здесь Марк?

— Он хороший и добрый. С ним легко, очень легко.

— И поэтому ты решила вскружить голову мальчишке? Не вижу логики.

— Мальчишке? — рассмеялась циркачка. — Где твои глаза? Да он на пять лет старше меня! Мне девятнадцать, а ему двадцать четыре!

Двадцать четыре? В двадцать четыре мои руки были уже по локоть в крови. В двадцать четыре я впервые совладал с бесом и заточил его в своей душе. В двадцать четыре года от роду Себастьян Март стал другим человеком. Да и человеком ли он стал?

Надеюсь, с Марком судьба обойдется мягче.

— О чем задумался? — прищурилась девушка.

— Чего ты добиваешься?

— Марк не такой, как мы. Он не проведет всю жизнь по пути из одной дыры в другую. У него есть цель. Цель, понимаешь? И когда он добьется успеха, я хочу оказаться рядом.

— Смотри, не окажись ненужным балластом.

— Осуждаешь?

— Вовсе нет, — пожал я плечами. — С чего бы? Просто, когда у человека есть цель в жизни, ему обычно не до чувств окружающих.

И прежде чем девушка нашлась с ответом, я выскользнул из фургона. Тихонько рассмеялся себе под нос и зашагал прочь.

Оказаться рядом, когда золотой мальчик добьется успеха, ну надо же!

Горькая истина заключается в том, что мальчики из хороших семей не приводят в дом невест с улицы.

А впрочем, рассчитывает ли Берта на замужество? Вовсе не уверен. И, поскольку хватка у нее просто железная, быть может, из этой ее авантюры и выйдет толк.

Двадцать четыре, ну надо же! Сроду бы не подумал…

— Дядь! А, дядь! Вам передали! — заверещал вдруг дернувший меня за рукав рубахи мальчонка.

Я разгладил смятый листок бумаги с тремя начертанными ровным почерком словами и схватил сорванца за плечо.

— Стой! Кто передал?

— Не знаю, чужак какой-то. Дядь, отпустите, а?

— Выглядел он как?

— Да обычно выглядел. Только пальцы толстенные. Разбухли, будто утопленник. Я раз видел…

— Беги.

Я отпустил мальчонку и уселся на первый попавшийся чурбак. Сердце глухо бухало и пропускало удары; в груди ныло, а по спине бегали колючие мурашки.

«Себастьян Март. „Кошки“»

И все. Больше в записке не было ни слова, но и этого хватило, чтобы меня до костей пробрало могильным ознобом.

Себастьян Март!

Лишь пятеро знали, что я нахожусь в Лиране. Трое циркачей, брат-экзорцист и Малькольм Паре. Только они.

И между тем — «Себастьян Март»!

И господин с толстыми, распухшими, будто у лежалого покойника, пальцами!

Как они меня нашли? Как? Неужто и в самом деле кто-то из труппы работает на разведку Ланса?

Скрипнув зубами, я поднялся с чурбака и заглянул в шатер. Там махнул рукой Валентину и, вызвав его на улицу, тихонько прошептал:

— Будь настороже, возможны осложнения.

— Из-за вчерашнего? Точная информация?

— Нет, просто одна птичка напела, — не стал я откровенничать. — Предупреди своих головорезов.

— Сделаю.

— Мне придется отлучиться, остаешься за старшего.

— Ясно. — Усач помялся, но все же спросил: — Командир, если заварушка начнется…

— Сразу уходите. Пусть твои парни прикроют, а вы уматывайте. А еще лучше — прямо сейчас идите в какой-нибудь кабак от греха подальше.

— «Старый рыцарь» подойдет? Мы туда с самого приезда не заглядывали.

— Смотри только — без фокусов там. Ну все, беги.

Публичный дом «Кошки» располагался неподалеку, но в этот раз дорога до него заняла едва ли не четверть часа. Опасаясь слежки, я изрядно попетлял по переулкам, но никого не заметил и к борделю вышел слегка успокоившимся. Заправлявшая в «Кошках» мадам, едва лишь глянув на меня, кликнула вышибалу, и тот со всем возможным в этой ситуации почтением проводил посетителя на второй этаж. И даже предупредительно распахнул дверь в конце коридора.

Я прошел в полутемную комнатушку, чуть ли не половину которой занимала широкая кровать, и нахмурился. Смазливая девица в длинном платье нарочито скромного покроя — и все, больше в номере никого не оказалось.

— Где? — спросил я, и слово это вырвалось из меня скомканным, резким, неприятным.

Но девка даже не моргнула.

— Я здесь, — улыбнулась она и прикоснулась к воротнику. — Как вам больше нравится: в платье или…

— Где они?

— Нам никто больше не нужен…

И на какой-то миг мне вдруг почудилось, что это — Берта. Или ее двойник. Черты скраденного полумраком лица, поворот головы, манера держаться…

Бесы взвыли, разлитая по телу скверна обожгла ледяным огнем. Невыносимо захотелось опрокинуть девицу в постель, навалиться сверху и позволить себе сбросить напряжение, но я лишь судорожно стиснул кулаки и заставил себя отрешиться от плотских страстей. Бесов — в темницу, потустороннюю силу — в сочащийся жгучим ядом клубок.

У вас нет власти надо мной!

Удивленная девица шагнула от кровати; я поднял стоявший на столике подсвечник и осветил ее лицо. Похожа — да. Но не Берта. Далеко не Берта.

Даже не пытаясь скрыть раздражения, я вышел в коридор, с грохотом захлопнул за собой дверь и зашагал на выход. Оттолкнул с дороги замешкавшегося вышибалу, выскочил на улицу и опрометью бросился к «Старому рыцарю».

Зачем меня выдернули в бордель? Зачем подобрали девицу, внешне походившую на Берту? К чему такие сложности?!

К чему?

Ответ мне не понравился. Более того — от него самым натуральным образом бросало в дрожь. И потому, когда в переулке, ведущем к задворкам кабака, навстречу шагнули две темные фигуры, вовремя среагировать уже не успел. Да и сбитое быстрым бегом дыхание не самый лучший союзник, когда получаешь кулаком под дых.

Сильнейший удар согнул в три погибели; едва устояв на ногах, я краем глаза заметил резкое движение и подался в сторону. Острая боль обожгла ухо, и в голове вспыхнули звезды, но это лишь добавило мне прыти. Не распрямляясь, я рванул вперед, врезался плечом в живот вновь замахнувшегося дубинкой мордоворота и повалил его на кучу мусора. Сразу врезал под ребра, потянулся за ножом и немедленно поплатился за столь опрометчивый поступок.

Хрясь!

Вынырнувший из темноты сапог опрокинул в грязь, и теперь уже громила навалился сверху и мозолистой ручищей стиснул горло. В глазах потемнело, в висках молотом застучала кровь, и, как ни сучил я ногами, пытаясь отыскать точку опоры и выскользнуть из-под придавившей к земле туши, ничего не получалось. Почти теряя сознание, потянулся к лицу душителя и нашарил глазницы. Под нажимом пальцев что-то подалось, лопнуло, липкой теплой жижей заструилось по запястью.

Громила взвыл благим матом, откатился в сторону и зажал руками лицо.

— Хосе-е-е! — завыл он. — Глаза-а-а!

Закашлявшись, я начал подниматься на четвереньки, но сразу получил под ребра острым носком сапога. От дикой боли всего скрючило, и лишь опыт уличных драк помог не сжаться в клубок, а вцепиться в голенище, не давая нападавшему отвести ногу для следующего пинка.

Хрена! Хосе не растерялся и тотчас обрушил мне на голову каблук свободного сапога. В глазах вспыхнули искры, но подошва соскользнула с макушки, и ругнувшийся парень примерился для нового удара.

Воспользовавшись моментом, я дернул его за ногу, и поскользнувшийся в грязи Хосе рухнул рядом. Выругавшись, он придавил меня к земле и принялся охаживать пудовым кулачищем.

Раз! Два! Три!

Во рту появился металлический привкус, я поплыл и едва не упустил момент, когда парень выхватил нож.

— Любишь такие шутки, сучонок? — прорычал Хосе, опуская к моей переносице острие. — Какой выколоть, а? Выбирай, сволочь!

Лишь харкнув в ответ кровью, я двумя руками ухватил жилистое запястье и попытался хоть немного отодвинуть маячивший перед глазами нож. Парень поднажал, лезвие задрожало у самого носа и лишь слегка приподнялось, когда страх на краткий миг придал мне новых сил.

И тогда, не дожидаясь скорой развязки, я рванул руку с ножом вниз. Вниз, но не на себя, а немного в сторону!

Клинок рассек кожу от уголка глаза до уха и уткнулся в грязь, и, прежде чем Хосе успел отреагировать на случившееся, я вцепился зубами в его запястье. И не просто укусил — нет! — а разрывая сухожилия и вены, отхватил целый кусок мяса. Буквально — сколько поместилось во рту.

Головорез заверещал и попытался зажать страшную рану, но меж его пальцев вовсю хлестала кровь. Не теряя времени, я дотянулся до рукояти засевшего в земле ножа и загнал клинок в шею. Выдернул и тут же засадил вновь. И так, пока обмякший Хосе не сполз с меня и не уткнулся лицом в грязь.

Кое-как поднявшись на ноги, я вытер залившую глаза чужую кровь, доковылял до второго парня и перехватил ему глотку. От уха до уха. Чтоб наверняка.

А потом без сил повалился в кучу мусора и задергался в приступе разрывавшего внутренности кашля.

Из рассеченного уха, свернутого носа и рассаженных губ сочилась кровь; потроха завязало узлом; левая рука толком не шевелилась, и двигаться — да что там, двигаться?! — просто находиться в сознании было безумно больно. Хотелось одного: лечь и умереть.

И я уже даже лежал. Лежал, но подыхать в этой помойке не собирался.

«Дыши! — приказал я самому себе. — Дыши, бес тебя забери! Не раскисай!

Тебя не прикончил засаженный в печень нож! Ты остался жив после пробитого шпагой сердца! Ты отправил в Бездну самого Жнеца, в конце концов!

Так дыши и не вздумай подыхать! Только не здесь, только не на помойке!»

И возможно, именно малая толика гордости — или брезгливости? — и заставила меня раз за разом вдыхать воздух. А потом запрятанная под сердце скверна начала понемногу расходиться по избитому телу, и подобно убойной дозе макового молока она приглушила боль.

И я наконец смог подняться на ноги.

Не сразу, конечно. Далеко не сразу.

Была поначалу и кровавая рвота, и звенящая пустота в голове. Были подгибающиеся ноги и падения в грязь. Много чего было. Но справился. Всегда справлялся, справился и на этот раз.

Постепенно, понемногу начали возвращаться силы, и по стеночке, мелкими шажочками я заковылял к выходу из проулка. Где-то за спиной слышались крики, пронзительные трели свистков и звон колоколов пожарной гвардии, но меня это уже нисколько не волновало. Подождет. Все подождет.

Сначала забьюсь в какую-нибудь нору. В нору, да…

3

В нору и забился. Дохромал до заброшенного дома по соседству, сгоревшего и полуобвалившегося, забрался в подвал, куда даже бродяги заглядывали лишь в холода, и развалился на холодном полу. Развалился — и моментально провалился в забытье.

Очнулся в полночь. Собственно, долетевший с улицы далекий бой часов и разбудил. Какое-то время пытался прийти в себя, потом пошевелился и замычал от боли. Пусть разогнанная по телу скверна и сделала свое дело, но ребра при каждом вздохе обжигало огнем. Лицо тоже не радовало. Переносица опухла, губы разбиты, щека прикушена изнутри. Левое ухо разбарабанило, правое — рассечено. Порезы… порезы уже даже не беспокоили. Они просто были.

Понемногу сознание окончательно прояснилось, и я задумался о произошедшем. Не с уличными ведь грабителями схлестнулся, нет — те ребята именно меня дожидались. Да и у «Старого рыцаря» шумели…

Выходит, за нападением стоит некое ведомство. Какое — не суть важно. Главное, суровые дядьки не преминут наведаться к циркачам и навести там шороху. А всем известно, как творческие личности снимают нервное напряжение. Непременно гонца в винную лавку погонят.

Где располагалась ближайшая лавка, я знал. Кого пошлют — тоже. А потому с кряхтением выбрался из подвала и, пошатываясь, заковылял по пустынным улочкам. Забрел в какой-то сквер, перевалился через край чаши давно заброшенного фонтана и принялся отмывать с одежды кровь и помои.

Немного оклемавшись, вылез из затхлой воды и, оставляя за собой мокрые следы, отправился в путь. Прокрался по спящему городу к винной лавке, и не успела еще толком обсохнуть одежда, как послышались торопливые шаги. Прибившийся к циркачам мальчишка заскочил в магазинчик, а пару минут спустя появился уже изрядно нагруженный бутылями с крепким пойлом.

Когда он проходил мимо моего убежища, я шагнул из тени и выхватил один из них.

— Эй! — взвизгнул малец, слишком напуганный, чтобы пуститься наутек.

— Не ори, — прохрипел я, выдернул пробку и приложился к горлышку. Теплое бренди хлынуло в рот, обожгло прикушенную щеку, огненной волной прокатилось по пищеводу. Заставило закашляться и едва не вышибло дух, когда судорогой свело ребра.

— Ой, дяденька, — узнал тут меня посыльный. — А все думали, вас того… заарестовали…

— Рассказывай, — оторвавшись от бутылки, потребовал я.

— Да не знаю я ничегошеньки… — добавив в голос жалостливую нотку, протянул мальчишка. — Отпустите! Ну дя-а-аде-нька…

— Говори, — я сунул ему монету в два реала, — или ноги сломаю.

Мальчонка немедленно спрятал деньгу, вытер сопли и начал без умолку трещать, пересказывая услышанные за вечер сплетни.

Если отбросить совсем уж невероятные вымыслы, рожденные подогретой алкоголем фантазией циркачей, выходило, что неизвестные шпики вломились в «Старого рыцаря», кого-то зарубили, кого-то захватили живьем. Ко всему прочему, в заведении вспыхнул пожар, и это дало фиглярам богатейшую почву для фантазий.

Уже после налета злые, словно бесы, громилы пронеслись по шатрам и перевернули все вверх дном, не скупясь на затрещины и тумаки. Некоторых даже заковали в кандалы, и старшине пришлось раскошелиться, чтобы выкупить арестантов обратно.

Сумел ли кто-нибудь удрать? Кто убит, а кого захватили?

Ответов на эти вопросы у мальца не было.

— Проваливай, — вытолкнул я мальчишку из подворотни, когда тот закончил рассказ. — Сболтнешь кому-нибудь про меня… Ну ты же помнишь про ноги, да?

— А бутылку? — пискнул наглец.

— А монету?

Малец разочарованно сплюнул и затопал вдаль по улице. Я плеснул бренди в ладонь и приложил руку к лицу.

А-а-ах! Порезы и ссадины обожгло огнем. Но лучше уж так, чем с воспалением мучиться.

Протерев раны, я сделал еще пару глотков жутко крепкого пойла, и меня немедленно вывернуло наизнанку. Вновь — с кровью.

Выждав, пока отпустит сведенные судорогой ребра, хлебнул еще и на этот раз сумел удержать выпивку в себе. И хоть бы чуток в голову дало! Так нет — чистая-чистая, будто из хрусталя выточили. Все осознаю, все понимаю, все помню. И от этого только хуже.

Сунув бутылку под мышку, я дворами вышел на соседнюю улочку и зашагал к одному из запасных убежищ — каморке в доходном доме, втайне от остальных снятой сразу после приезда в город. На вторую, более респектабельную квартиру, заявляться в таком виде не стоило.

Пока шел, ломал голову, кто мог стоять за нападением.

Ночная гвардия? Решившие отомстить армейские разведчики? Или преследующие какие-то свои цели ланские шпики?

Вопросы. Сплошные вопросы. И ни одного ответа.

Хотя…

Помяни беса — и он тут как тут.

Именно эта поговорка всплыла в голове, когда, свернув за угол, я нос к носу столкнулся с господином, запомнившимся по предыдущим встречам одутловатой физиономией и толстыми пальцами утопленника.

— Вас нелегко найти, Себастьян Март, — улыбнулся он и, отлипнув от стены, резко подался назад. — Но-но! Не надо глупостей, мы хотим просто поговорить.

— Просто поговорить? — оскалился я, и немедленно по подбородку заструилась кровь из лопнувшей губы. — Просто поговорить, значит?

— Именно так. Не стоило вам пренебрегать нашим гостеприимством.

— Где мои люди? — напрягся я.

— Не знаю, — пожал плечами шпик. — Но мой патрон как раз собирался обсудить с вами этот вопрос. Так мы идем?

— Беса в душу!

— Следуйте за мной.

Я пару мгновений постоял, уставившись в удаляющуюся спину провожатого — а не наброситься ли на него прямо сейчас? — потом стряхнул наваждение и зашагал следом. Не в моем положении такие игры устраивать. Сейчас только дунь — упаду.

Бесы разочарованно взвыли, попытались вырваться на волю, и пришлось еще сильнее затянуть петлю поработившей их воли.

Не рыпайтесь! Лучше не рыпайтесь даже!

— Как вы меня нашли? — спросил я, прибавив шаг.

— Все вопросы моему патрону, — ответил переваливавшийся при ходьбе с бока на бок круглолицый и больше за все время пути не произнес ни единого слова.

Шли недолго. Минут через десять шпик толкнул дверь закрытой на ночь таверны и первым шагнул через порог.

— Чувствуйте себя как дома!

Я какой-то миг поколебался, потом зашел следом. Заведение оказалось выдержано в рыбацком стиле: на стенах развешаны сети, штурвалы, гарпуны и судовые колокола, на полках пылились чучела здоровенных рыбин, непонятные склянки и завязанные замысловатыми узлами обрывки веревок.

Пока я настороженно озирался, круглолицый накинул поверх одежды замызганный фартук, встал за стойку и принялся протирать посуду. И пивная кружка с тряпкой в его толстых пальцах смотрелись столь чужеродно, что нестерпимо захотелось надавать по рукам. Сдержался, конечно.

Вместо этого направился к столу, за которым в одиночестве расположился худощавый господин представительной наружности с рубиновой серьгой в левом ухе. На драгоценный камень падали отблески от стоявшего сбоку канделябра, и он то и дело вспыхивал в полумраке багряным угольком.

— Присаживайся, — предложил франт и радушно улыбнулся, но в его темных глазах не отразилось ни тени веселья.

— Возможно, позже. — Я встал так, чтобы одновременно видеть и собеседника, и стойку. Сяду — могу и не встать больше.

— Вина?

— Со своим пришел. — Глоток бренди огнем скользнул в желудок и вновь разжег начавший было затухать пожар. — Чем обязан?

Ланский разведчик поморщился и принялся обмахиваться шляпой с пышным белым пером.

— Сразу к делу, да? — скривил он в улыбке бескровные губы. — Что ж, твое право…

— Именно. — Показное спокойствие давалось нелегко, но пока удавалось сдерживать себя. — Так и есть.

— К сегодняшнему инциденту я не имею ровным счетом никакого отношения, — предупредил франт. — И не надо на меня так смотреть.

— Так это простое совпадение, что ли? — навис я над столом.

— Совпадений не бывает, все в этой жизни взаимосвязано, — покачал головой выходец с полуночи. — До меня дошел слух, что господа из третьего стола заинтересовались твоей персоной. Вот и все. Отнесись к предупреждению как к дружеской услуге.

— А мои люди? Что насчет них?

— А какое мне до них дело? — удивился франт. — Это твои люди, тебе о них и заботиться. Учитывая, как развивается наше сотрудничество, я вообще мог остаться в стороне. Вот будь мы партнерами, все вышло бы совсем иначе. Уж поверь…

— Чего вы хотите? — напрямую спросил я, заставив умолкнуть уязвленную гордость.

Как ни крути, собеседник был в своем праве. Он и так сделал одолжение, выведя из-под удара меня. А остальные… о своих людях надо заботиться самому, с этим не поспоришь. Хотя надо еще разобраться, не эти ли хитрованы меня и вломили. Запросто ведь могли в третий стол донос накатать. Потом записка, бордель, чувство раскаяния — и берите Себастьяна Марта голыми руками, вешайте любую лапшу на уши.

— Деловой подход? Никаких эмоций? Что ж, это мне импонирует. — Шпик взболтал налитое в бокал вино и глянул через него на пламя свечей. — У меня проблема, Себастьян. Серьезная проблема, и решить ее можешь только ты.

— Вот как?

— Поверь, не было никакой необходимости на тебя доносить, — прочитал мои мысли развалившийся в кресле человек. — Сгодился бы и шантаж. Ты ведь не стал бы ставить под удар свое задание, так? Ну а теперь все значительно упростилось. Ты — мне, я — тебе.

— Не думаю, что все так просто.

— А все вовсе не просто. Раз уж понадобилась твоя помощь, все далеко не просто.

— И что же во мне такого особенного? — Я хлебнул бренди и сморщился. — Почему вам не справиться с этим делом своими силами?

— Мы простые клерки. Наша сила — умение мыслить и планировать. А у тебя есть иные способности. Мы можем нанять хоть целую банду головорезов, но они вернутся ни с чем. Если вернутся. А человек с твоим даром легко добьется успеха.

— Ваша цель — бесноватый?

— Чернокнижник. Точнее, даже не он сам, а принадлежащая ему вещь. Серебряная шкатулка с вывернутым наизнанку символом Изначального Света на крышке. Принеси ее, а мы пока разузнаем, где держат твоих людей.

— Не очень-то заманчивое предложение, — хмыкнул я.

— Так уж вышло, что чернокнижник занимает пост заместителя статс-секретаря третьего стола военной коллегии и, соответственно, является вторым человеком в разведке Драгарна. А еще он питает слабость к молодым красивым девушкам. Поэтому рискну предположить, что к утру твоя циркачка окажется в подвале его особняка. — Шпик сделал паузу и жестко произнес: — Теперь, надеюсь, все значительно упростилось?

— Упростилось. — Меня бросило в жар.

Удовлетворенный достигнутым эффектом франт передвинул через стол запечатанный сургучом пакет и постучал по нему длинным худым пальцем:

— Здесь вся информация. Охраны в доме почти нет, ты справишься. Только не торопись, подожди до утра. Есть где отлежаться?

— Найду. — Я сгреб конверт и предупредил: — Но, когда принесу шкатулку, вы объясните, каким образом все это время за мной следили.

— Предпочтешь это не столь уж важное знание возможности спасти своих людей? — Шпик в притворном удивлении изогнул бровь, потом нахлобучил на голову шляпу и махнул рукой: — А, Святые с тобой! Пусть это станет залогом нашего дальнейшего плодотворного сотрудничества. А теперь, извини, меня ждут неотложные дела…

Я кивнул и пошел к двери, физически ощущая жегший спину взгляд, а как только отодвинул засов, франт небрежно произнес:

— Надеюсь, ты понимаешь, что, если шкатулка окажется взломана, о сделке можешь забыть? В этом случае ты и людей своих не спасешь, и себя под удар поставишь. Мы этого так не оставим, не сомневайся.

— Хорошо, — обернулся я. — Но если узнаю, что это вы меня подставили, расплачусь той же монетой. — И, понимая, что никого этим заявлением не напугал, вышел на улицу.

И пусть на руках и ногах не звенели кандалы, а шею не стягивал железный ошейник, вдруг ощутил себя самым натуральным каторжником. Вот именно так нас и ловят — на наших слабостях. Привязанность к кому-либо — слабость и есть. Настоящий профессионал рванул бы из города прямо сейчас. А я, пока остается хоть какая-то надежда вытащить подельников, так поступить не смогу.

Глупо — понимаю. Эх, и почему конченым мерзавцем не родился…

Но терзания терзаниями, а, ковыляя по ночным улицам, поглядывать по сторонам я не забывал. Убедившись в отсутствии слежки, юркнул в одну из подворотен, порылся в заваленной всяким мусором нише и выудил сумку с длинным плащом и мятой шляпой. Надел их, нацепил на лицо лохматую седую бороду и превратился в Гильермо Корсу — опустившегося моряка из Нильмары, зарабатывавшего на жизнь невесть какими непонятными делишками. К моему теперешнему состоянию новое обличье подходило просто идеально — чувствую себя ровно такой же старой развалиной.

Кое-как дохромав до темной махины доходного дома, я перевел дух и принялся колотить в запертую дверь.

— Открывайте, якорь вам в зад! Долго мне тут торчать еще?! Эй вы там, между палубами!

Через пару минут лязгнул засов, и выглянувший на улицу ночной сторож осуждающе покачал головой:

— Явился! А разукрасили-то как! Как разукрасили! Еще и бутыль приволок, пьянь старая!

— Не твое собачье дело, крыса сухопутная! — выругался я и прошмыгнул внутрь.

Обычно в таких случаях всегда низко шляпу на лицо опускал, но сегодня смысла в особых предосторожностях не было. По сравнению с моей нынешней физиономией последний бродяга раскрасавчиком покажется.

— Последняя декада оплачена! — крикнул сторож вслед. — Просрочишь, пожитки на улице ищи!

— При деньгах, не гоноши! — отмахнулся я, с трудом поднимаясь по крутой лестнице. Раньше приходилось изображать немощь, а теперь как бы вниз не сверзиться.

— Монету гони!

— На рассвете разбудишь, будет тебе монета. А нет — ни хрена не обломится, дармоед!

— От дармоеда слышу!

Я в ответ выругался, через дыру в кармане выудил провалившийся в подкладку ключ, отпер немудреный замок и без сил повалился на кровать.

Но сразу заставил себя подняться и запалил свечу. В неровном мерцании трепетавшего огонечка распечатал конверт, вытащил из него исписанный аккуратным почерком листок и углубился в чтение.

Маркиз Гаспар ди Абалья. Адрес, поэтажный план особняка и территории, расположение вывороченного прута в ограде, распорядок дня хозяев, список слуг, предупреждение о собаках.

Кто-то потратил уйму времени, чтобы собрать эти сведения, и все ради какой-то шкатулки? Что ж в ней такое?

Морщась от боли, я стянул с себя грязную одежду, кинул ее на пол и осторожно улегся на кровать. Какое-то время пытался устроиться поудобней, но вскоре усталость взяла свое, и меня сморил сон.

Разбудил дробный стук в дверь.

— Просыпайся, старый выродок! Вставай, рассвет уже!

— Проваливай, якорь тебе в зад!

— Сам поднять просил!

— А, беса в душу! Да встаю я, встаю!

— Монету гони!

— Все будет! А сейчас проваливай, попрошайка!

Обругав меня последними словами, сторож отправился восвояси; я осторожно поднялся на ноги и прислушался к своим ощущениям.

Голова просто раскалывалась, и это, похоже, надолго. А вот ребра ломило уже не очень сильно. Передние зубы слегка шатались, но не кровили. И левую кисть до сих пор сжимать больно.

Лицо… с таким лицом на людях точно лучше не появляться.

Я опустился на колени, поднял уходившую под кровать доску и с кряхтением вытащил из тайника дорожную сумку. Расшнуровал, достал замотанное в тряпку зеркало и глянул на собственное отражение.

Как ни странно, думал, будет хуже.

Под глазами иссиня-черные синяки, нос распух. Губы всмятку, на скуле багровеет оставленная сапогом отметина. Кожа в неглубоких ссадинах, от глаза к виску протянулся воспаленный росчерк пореза. Одно ухо слегка припухло, у другого рассечена верхушка.

Тот еще красавчик, короче. Но — двигаюсь. Руки-ноги шевелятся, голова на месте. Жив, и это несказанно радует. Мог бы и пластом после вчерашнего валяться. Пару раз серьезно зацепили.

Я хлебнул полынной настойки, плеснул на руку и промокнул царапины. Потом выволок из тайника сверток с чистой одеждой, принарядился, кое-как замазал гримом синяки и с тоской посмотрел в окно.

Светает уже. Пора.

Рассовал ножи, убрал за пояс шило, приладил бороду. На плечо сумку, под мышку бутыль.

И вновь на лестнице не пришлось изображать немощь. Ноги так и подгибались, а голову будто ватой набили. И не простой, но вперемешку с иголками. Жуть…

Распахнув приоткрытую дверь каморки сторожа, я с размаху швырнул ему на одеяло несколько монет и скривился в ухмылке:

— Подавись!

— Ну ты и сволочь! — бросился собирать деньги разбудивший меня мужик.

— На абордаж! — расхохотался я, вышел на улицу и моментально заткнулся.

Ребра больно, мать их. Да и нечего людей пугать — город начал просыпаться после короткой летней ночи, и на улице уже попадались заспанные прохожие.

Выкинув плащ и бутылку с бренди на ближайшей помойке, я поправил перекинутый через плечо ремень сумки, сгорбился и, опустив пониже обтрепанную шляпу, зашагал на окраину.

Маркиз изволил обитать в уединенном районе, где дома не теснились друг к другу и не стояли окна в окна. Там был простор, тенистые улочки с каштанами и дубами, чистота, уют и порядок. А еще частная охрана, что для бродяги вроде меня — хуже не придумаешь. Ночью любого оборвыша погнали бы оттуда пинками, но сейчас отправляются за продуктами служанки и возвращаются на службу подсобные работники — всякие садовники, дворники и конюхи. Проскочу.

Так оно и вышло. На общем фоне мой не столь уж и затрапезный наряд в глаза не бросался, а добравшись до нужного особняка, я сразу свернул на задворки. Вынул помеченный двумя свежими царапинами прут, до боли выдохнув, протиснулся за ограду и спрятался в кустах.

Собак не опасался — их выпускали лишь на ночь. Большинство слуг подходили позже, а маркиза в сопровождении служанки, если неведомый соглядатай ничего не напутал, каждое утро отправлялась навестить больную мать.

И в самом деле, вскоре к дому подогнали закрытый экипаж, и соскочивший с козел кучер в цветастой ливрее распахнул дверцу перед стройной дамой с породистым, но по-лошадиному вытянутым лицом. Следом забралась нескладная служанка.

А стоило экипажу укатить, как в ворота въехала неприметная карета без гербов, но зато с решетками на окошках. Дюжие парни выдернули из нее девушку со связанными за спиной руками и повели в дом. И пусть на голове пленницы был матерчатый мешок, я без труда узнал Берту.

Ах вы ж, сволочи!

Сторож и слонявшийся поодаль конюх отвернулись, сделав вид, будто ничего необычного не происходит, и у меня немного даже отлегло от сердца. Не люблю случайных людей убивать, но какие ж вы случайные после этого, голубчики?

Конвоиры вскоре погрузились в карету и уехали, а я дождался, когда закрывший ворота сторож скроется в будке, и в обход конюшни прокрался к черному ходу. Уже потянулся к дверной ручке и вдруг уловил некую неправильность.

Будто странной затхлостью повеяло. Невнятным отголоском сплавленных воедино страхов, злобы и запредельной боли.

Тьмой.

Слабой, едва уловимой, но самой настоящей Тьмой.

Ах ты, сволочь!

Маркиз вовсе не столь наплевательски относился к собственной безопасности, как следовало из отчета наблюдателя. Теперь-то стало ясно, почему ланским шпикам понадобилась моя помощь — стоит переступить через порог, и хозяин особняка немедленно почует появление чужака.

Но это если вломится обычный человек. А если немного схитрить?

Я потянулся к запрятанной под сердце скверне и размазал ее вокруг себя, превратив в призрачный полог. Остатки потусторонней силы перекинул в левую кисть, достал нож и прошел в дом. Прошел — и ядовитые эманации Тьмы немедленно въелись в защитный покров.

Припомнив набросанный на листке план особняка, я бросился к каморке мажордома, который, на свою беду и мое счастье, оказался у себя. Седовласый дедок лишь обернулся глянуть на незваного гостя и сразу повалился с рассеченной глоткой на пол.

Отскочив от плеснувшей на стену крови, я по привычке вытер нож и поспешил к лестнице в подвал. Скатился по каменным ступеням, приоткрыл обитую железными полосами дверь и заглянул в полутемный коридор, освещенный лишь двумя сильно чадившими фонарями.

Никого.

Уже куда осторожней подобрался к перегородившей проход решетке и едва не выругался с досады, обнаружив на ней замок. Прижался лицом к холодным прутьям, краем глаза заглянул в подвал и скрипнул зубами от собственного бессилия — там, на покрытом белой простыней столе лежала Берта. Лицо девушки было отрешенно-спокойным, руки и ноги фиксировали широкие кожаные петли.

А потом послышался голос. Невозмутимый, с явственными нотками самодовольства. Так обычно разговаривают с детьми те, кто их на дух не переносит, но считает необходимым соблюдать правила приличия.

— Не стоит волноваться, красавица, — произнес остававшийся для меня невидимым хозяин особняка, — ничего страшного не происходит. Тебе не будет больно, тебе больше никогда не будет больно. И не пытайся хмурить свое прекрасное личико, только не сейчас, прошу тебя. Потерпи еще немного.

Вытащив из болтавшейся на плече сумки матерчатый чехол с воровским инструментом, я принялся ковырять в замочной скважине отмычками. Но опухшая левая кисть толком не слушалась, и потому никак не получалось подцепить собачку.

Ну же!

— Не волнуйся, дорогая моя, — занимаясь какими-то приготовлениями, продолжил увещевать девушку чернокнижник. — Я вовсе не собираюсь покушаться на твою добродетель. Это просто недруги распускают обо мне всякие нелепые слухи. Глупцы! Никто не сможет заставить меня изменить моей ненаглядной супруге! Я ее люблю, понимаешь?

Отмычка в очередной раз соскользнула, и рубаха на спине взмокла от пота. Еще немного, и защите конец. А когда маркиз почувствует чужое присутствие…

— Я очень люблю свою дорогую женушку, — после небольшой заминки продолжил монолог хозяин особняка, — но видят Святые, как же сложно порой не поддаться искушению! Сохранять верность на протяжении двух десятилетий вовсе не просто, дорогая моя. Это тяжкий труд, когда вокруг столько распутных прелестниц. А я должен жить в мире с самим собой. Все эти терзания, греховные помыслы и душевные томления мне совершенно ни к чему.

Замок наконец поддался, я достал шило и осторожно надавил на решетку. Та не шелохнулась.

Бесов праздник!

— С такой работой я просто не могу позволить себе отвлекаться на всякие глупости. Это чревато самыми неприятными последствиями, знаешь ли. А расслабляться как-то надо. — Маркиз на миг умолк, и послышались звонкие металлические щелчки. — Не переживай, больно не будет. Я просто собираюсь подарить твое прекрасное личико супруге…

Попрощавшись с надеждой застать чернокнижника врасплох, я уперся плечом в ржавые прутья, решетка с жутким скрипом подалась и… вдруг распахнулась настежь! Да так резко, что я просто вывалился в подвал к маркизу.

Тот на чернокнижника нисколько не походил; скорее уж хозяин особняка напоминал шеф-повара дорогого ресторана. Белоснежная хламида до пят, длинные перчатки, убранные под шелковую шапочку волосы. Да и подземелье оказалось на удивление чистым и светлым для потайного логова чернокнижника. Будто хирургическая палата королевского госпиталя.

Но все это — краем глаза. Все это — на бегу.

А уже в следующий миг маркиз хрипло выкрикнул проклятие, и ко мне устремился сгусток противоестественной черноты.

Увернуться не получалось; от безысходности я закрылся левой рукой, и заклинание кузнечным прессом шибануло по пальцам. Остатки скверны не дали темному волшебству отравить душу, но от рывка меня развернуло на месте, а перехваченные чары раскаленным волчком забились в кулаке. Я взвыл и поспешил отшвырнуть их прочь.

Громыхнуло — будь здоров!

Смертоносное заклинание прочертило в каменной стене подвала глубокую борозду и вдребезги разнесло стоявший в углу шкаф.

Втянув голову в плечи, я метнулся к заоравшему непонятную тарабарщину чернокнижнику и резким выпадом вбил ему в рот шило, прежде чем маркиз успел сотворить новую волшбу. Угодившее в зев острие пронзило затылочную кость и окровавленной сталью вышло наружу, а Гаспар ди Абалья лишь покачнулся и попытался вцепиться в мою рубаху.

Я отшатнулся, схватил один из разложенных на чистой тряпице скальпелей и со всего маху ударил им маркиза. Остро заточенный клинок по самую рукоять засел в ухе, но хозяин особняка и сейчас устоял на ногах. Запаниковав, я схватил новый скальпель и перерезал чернокнижнику горло. Из раны не выступило ни капли крови и пришлось вогнать узкий клинок меж ребер. Прямо в сердце.

Сработало! Маркиз обмяк и сполз на пол, попутно перевернув на себя поднос с хирургическими инструментами.

Не спуская глаз с мертвого тела, я принялся шарить по ящикам и вскоре отыскал в одном из них мясницкий топорик, а в другом стопку аккуратно сложенных балахонов. Закутался в слишком длинную хламиду и несколькими уверенными ударами перерубил мертвецу шею. После уперся подошвой в лоб и рывком выдернул шило.

Отрубленная голова, клацая об пол торчавшим из уха скальпелем, откатилась в угол; я стянул пестревший красными пятнами балахон, вытер им с лица брызги крови и выкинул на пол. После склонился над Бертой, нащупал пульс и с облегчением перевел дух.

Жива!

Лицо мертвенно-серое, губы холодные, кожа помертвевшая, а сама девушка — живехонька! Просто опоена чем-то.

Я оглядел заставленные многочисленными склянками полки и сразу сообразил, что найти одурманившее циркачку зелье нечего даже и пытаться. У маркиза тут настоящая аптека, даром, что чернокнижником был, а не алхимиком.

В голос выругавшись, начал разрезать кожаные петли и вдруг обратил внимание на задернутый портьерой вход в альков. С шилом в руке подскочил к плотному занавесу, отдернул его и остолбенел от удивления. За ширмой оказался не альков, а богато обставленная комната с задрапированными дорогими тканями стенами, хрустальной люстрой и пахартским ковром на полу. И что потрясло больше всего — большую ее часть занимала роскошная постель с перинами и балдахином.

Повинуясь наитию, я подошел к украшенному сложной резьбой шкафу красного дерева и заглянул внутрь.

Святые угодники!

С полок пустыми провалами глаз смотрели натянутые на болванки женские лица. Просто красивые и невероятно прекрасные. Со сложными прическами и заплетенными в косы волосами. Курносые и со строгими аристократическими профилями. Бледнокожие, смуглые и конопатые.

И все как одно — живые. Сомнений в этом не возникло ни малейших. Живые — да.

И для чего они предназначались, тоже тайной не стало. Подсказали кровать и тянувшиеся сзади до середины затылка разрезы.

Это — не лица, это — маски! Живые маски!

Я представил, как маркиза спускается в подвал, чтобы примерить новое лицо, и меня замутило. Уж лучше б супруг ей изменял. Лучше б так…

Захотелось устроить пожар и спалить это змеиное гнездо, но я лишь выругался и опрометью бросился обратно в лабораторию. Убедился, что Берта так и не пришла в себя, подскочил к столику с серебряной шкатулкой и тщательно оглядел ее со всех сторон, не желая пропустить какой-нибудь смертоносный сюрприз.

Ничего опасного не углядел, лишь отметил, что вместо скважины для ключа на лицевой панели смонтировали десять вращающихся пластинок с секторами, пронумерованными от единицы и до девяти.

Такой замок снятым с тела ключом не отпереть, вот франт за сохранность содержимого нисколько и не волновался.

Разочарованно поморщившись, я поднял ларец, намереваясь убрать его в сумку, и вдруг почувствовал, как слегка шевельнулась крышка. Не веря собственной удаче, откинул ее и сразу захлопнул обратно.

Вот ведь! Это просто невозможно!

Заглянул вновь и выругался. Никакой ошибки — на бархатной подложке лежало именно то, что оказаться там не могло ни при каких обстоятельствах. И это объясняло решительно все. Объясняло и меняло.

Теперь-то ясно, с какой стати разведка Ланса потратила столько усилий, чтобы заполучить ларец. Другой вопрос — стоит ли идти у них на поводу?

Да только вопрос ли это? Ведь ответ мне прекрасно известен. И ответ этот отдавал нестерпимой горечью, разочарованием и смертью.

Чтоб вас всех разорвало! За что со мной так? За что?!

Я со всего маху шибанул кулаком по шкатулке, и перепуганные бесы моментально схоронились в самый темный уголок моей души.

Приступ ярости схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя лишь мерзкий привкус бессилия. Я повернул все пластинки на два деления влево, сунул шкатулку в дорожную сумку и подошел к Берте. Подхватил девушку на руки, шагнул от стола и сипло охнул из-за боли в ребрах.

Ничего, выдюжу!

И в самом деле — то ли из-за разошедшейся по телу скверны, то ли из-за бурлившего в крови азарта до черного входа добрался без особых проблем. Но вот дальше… дальше с бесчувственной девушкой на руках далеко не уйти.

А потому, оставив Берту в кустах, подобрался к конюшне и бесшумно проскользнул внутрь. Подметавший пол конюх ничего не почувствовал. Просто неожиданно оказался на полу с перерезанной шеей, несколько раз дернулся и умер.

Я оттащил тело к стене и перенес Берту в уже заложенную для маркиза карету. Потом кустами прокрался к воротам, распахнул дверь будки и заколол подремывавшего у крохотного окошка сторожа.

Вот так буднично — аж самому противно стало.

Хотя, в Бездну им и дорога. Не могли ведь о грешках хозяина не догадываться.

Бегом вернулся на конюшню, вывел лошадей во двор и, разведя створки ворот, с невозмутимым видом уселся на козлы.

Н-но, пошли, родимые!

Они и пошли. А потом побежали. И мы покатили, покатили, покатили по улицам города. Но спокойней на душе от этого не стало. Вроде радоваться должен, что живым ноги унес, а самого от ужаса колотит. Еще и промеж лопаток так и зудит, будто чужой взгляд спину колет.

Я даже несколько раз оглянулся, но никого подозрительного не заметил. Оно и немудрено: ушлого топтуна так просто не срисовать. А если их целая команда работает, и вовсе дело швах.

Отогнав карету в не самый респектабельный район, где не имеют обыкновения лезть в чужие дела, если сам нарываться не станешь, я перебрался к Берте и принялся тормошить ее за плечо. Никакого эффекта.

Перекрыл ладонью рот, сдавил пальцами ноздри и, поражаясь, сколь холодной и неживой кажется на ощупь кожа, принялся ждать. Раз, два, три…

При счете «девятнадцать» глаза циркачки распахнулись, она задергалась, пытаясь вырваться из моей хватки, и я перестал сжимать девичий нос. А вот руку ото рта не убрал и правильно сделал — слишком уж безумный оказался у Берты взгляд. Как пить дать всю улицу бы своим визгом переполошила! А нам еще только внимания стражников не хватало. И так сильно рискуем, в ворованной карете разъезжая.

Едва не схлопотав по лицу ногтями, я прижал циркачку к сиденью и отвесил крепкую затрещину.

— Берта, очнись!

— Себастьян? — охнула девушка, у которой наконец прояснилось в глазах. — Где мы?!

— В заднице, — лаконично ответил я. — Идти сможешь?

— Не знаю. Ноги будто ватные. И лица совсем не чувствую.

— Сможешь или нет?!

— Не знаю! Что происходит?!

— Потом, — отмахнулся я и выбрался из кареты. Чужой взгляд не отпускал, и ощущение слежки просто сводило с ума.

Оглядев улицу, я взмахом руки подозвал с интересом пялившегося на карету местного обитателя, одетого хоть и скромно, но опрятно.

— Эй ты, ходь сюды!

— Чего угодно, вашей милости? — не без колебания подошел мужичок и легонько поклонился, не зная, с кем имеет дело. С кучером? Слугой? Жуликом каким?

— Монету сшибить хочешь?

— Завсегда, завсегда, — обрадовался прохожий. — А что делать надобно?

— Мне тут с дамой уединиться надо, пока хозяин по делам отбыл. А на месте стоять нельзя, — я указал на синяки под глазами, — не прибуду вовремя на место, опять вздует. Отвезешь нас, отвалю пару реалов.

— Идет! — Мужичок поспешно взобрался на козлы и протянул руку. — Только половину, чур, вперед.

— С лошадьми-то управишься? — засомневался я, доставая из кошеля монету.

— Еще спрашиваете! Конечно, справлюсь!

Я швырнул ему реал и распорядился:

— Езжай к скверу Святой Майи, что по дороге в порт. И стучи, как приедем, понял?

— Чего не понять? — ухмыльнулся мужичок и взмахнул вожжами.

Лошади тронулись с места, я захлопнул дверцу и уселся рядом с Бертой.

— Что с тобой? — только тут разглядела она мои синяки.

— Неважно, — поморщился я. — Рассказывай, что в «Старом рыцаре» случилось.

— Но…

— У нас мало времени. Не тяни!

Растиравшая лицо девушка ожгла меня раздраженным взглядом и отвернулась.

— Я плохо помню, — призналась она. — Туда вломились какие-то головорезы и схлестнулись с громилами Валентина. Мы с Марком бросились к черному ходу, там нас и скрутили.

— Гуго? Дрозд?

— Не знаю. Нас сразу в карету затолкали и увезли. Там еще пожар был, знаешь?

— Бесов праздник! — выругался я.

И как в таких условиях планы строить? Никакой определенности!

Захватили Гуго и Валентина или нет? Живы ли они вообще?

Реально их вытащить?

Сплошные вопросы.

Ясно лишь одно — Марк крепко влип.

— Куда вас отвезли? — выбросив из головы посторонние мысли, спросил я.

— Не знаю, — помотала головой Берта. — Повязку с глаз уже в каком-то подвале сняли. Но слишком там обветшало все для тюрьмы. Какой-то заброшенный дом, не иначе.

Потайной отстойник для задержанных? Очень интересно. Еще б теперь выйти на него…

— Дальше что?

— Сразу на допрос потащили. О тебе спрашивали. Где скрываться можешь, с кем связь поддерживал.

— А о том бесноватом в доходном доме? Спрашивали, кто о нем проболтался?

— Нет, только о тебе.

— Кто допрашивал? — Я выглянул в окошко и вернул занавеску на место. Рано.

— Думаешь, они представились? Но дядьки серьезные были. — Берта поежилась. — Очень серьезные.

— Ну и что ты?

— Я дурочкой прикинулась, а они даже бить не стали. Просто вдруг как отрезало, и только утром уже в тот дом отвезли…

Просто отрезало? Да нет — не просто. Выходит, кто-то сломался. Кто-то все рассказал. Но почему не спрашивали о бесноватом? Вот в чем вопрос. Неужели свои языком трепанули? Или донесение перехватили?

— А с тобой-то что приключилось?

— Нарвался, когда в кабак возвращался.

Я откинулся на спинку и неожиданно ощутил жуткую усталость. Избитое тело налилось свинцом, и незамедлительно заныли полученные вчерашней ночью побои.

Но нельзя расслабляться, нельзя.

— А как узнал, где меня найти? — нахмурилась Берта.

— Птичка на хвосте принесла, — хмыкнул я и, не желая продолжать разговор, приоткрыл дверь и высунулся наружу. Постучал по крыше кареты, привлекая внимание мужичонки на козлах, и распорядился: — Тут напрямки, через арку езжай, а то встанем!

И в самом деле — дорога впереди пошла в горку и тащившиеся в попутном направлении тяжело груженные телеги начали сбавлять ход. Кучер только кивнул и направил лошадей в проулок.

— Сейчас иди в Старый Жемчужный переулок, найдешь там таверну «Перченая устрица». Я над ней комнату снял, скажешь, что пришла к Гильермо Лидо, тебя проведут. Жди меня там.

— А ты?! — всполошилась девушка.

— Попробую разузнать, где остальных держат, — отделался я полуправдой.

— Ты ведь не кинешься их спасать в одиночку? — насторожилась циркачка, уловив в ответе какую-то недосказанность.

— Разумеется, нет!

Обогнав тащивших к реке корзины с бельем прачек, карета въехала под арку, и я распахнул дверцу.

— Идем! — Выпрыгнул на ходу, выдернул за собой девушку и предупредил: — Все, дальше порознь! Ты меня не знаешь!

Берта послушно отстала и смешалась с толпой измотанных тяжелой работой теток, а я поспешил прочь. Пробежал двор, заскочил в парадное соседнего дома и юркнул под лестницу. Отпер своим ключом дверь давным-давно пустовавшей каморки, сунул в тайник серебряную шкатулку и без промедлений бросился к черному ходу. Уже совершенно спокойно вышел в переулок и без какой-либо спешки зашагал на встречу с франтом.

Ощущение нацеленного в спину взгляда так и не отпускало, и успокаивало лишь то, что удалось избавиться от ларца. В доме не пробыл и минуты, никто неладного не заподозрит.

Да и откуда слежке взяться? Откуда, я вас спрашиваю?!

Ланская разведка не всемогуща, тем более на чужом поле. Вот разговор — да, разговор не из легких предстоит. Чует мое сердце, дело кровью кончится.

Да ну и пусть! Они всего лишь люди, всего лишь люди…

Уже не совсем понимая, где мои мысли, а где шепотки отравлявших душу своими мерзкими сущностями нечистых, я потянулся к остаткам скверны и ощутил непрошибаемую уверенность в удачном исходе дела. А еще — злую радость.

Никто не сможет меня остановить. Надо будет — голыми руками на куски порву. На ремни пластать буду, пока все без утайки не выложат. Решили поиграть со мной? Не на того напали!

Подойдя к таверне, я сунул в рукав нож и постоял, стараясь хоть немного успокоиться. Не стоит прямо с порога в драку кидаться. Ни к чему это. Для начала надо попробовать миром дело решить, а дальше уж как кривая вывезет…

И, глубоко вздохнув, я шагнул внутрь. Задвинул за собой засов и огляделся.

Никого. Одна лишь темень.

Но темень — не помеха. Сейчас я и в кромешном мраке видеть способен, сейчас я уже не совсем обычный человек. Да и человек ли?

Хе-хе…

Едва сдерживая нервную дрожь, я прошелся вдоль стойки, вышел на середину зала и тихонько произнес:

— Э-ге-эй!

— Принес? — выступил из темноты ланский шпик. Не тот, что с пальцами-сосисками, а франт собственной персоной. Просто замечательно…

Ничего не ответив, я покачал в воздухе снятой с плеча сумкой и небрежно бросил ее на стол.

— Маркиз был непрост, но слишком любил свою жену.

— Сумка, — потребовал, как всегда, с иголочки одетый господин, явно осведомленный о странных пристрастиях чернокнижника, — дай ее сюда.

Я уловил в его голосе нотки нетерпения и лишь покачал головой:

— Где мои люди?

— Не играй со мной, мальчик, — оскалился шпион. — Лучше не играй.

— А то что будет? — хмыкнул я, но взял себя в руки и напомнил собеседнику: — У нас была договоренность: шкатулка против информации. Я свою часть сделки выполнил. Дело за вами.

— Мне нужна эта шкатулка. — Тот даже слушать ничего не стал. — Отдай немедленно!

— Рыбья кровь! — выругался я. — Вы узнали, где держат моих людей или нет?

— Сначала шкатулка!

— Хрена!

А в следующий миг я вдруг со всего маху шибанулся спиной о стойку, перекувыркнулся через нее и рухнул на пол. Только начал подниматься на ноги, а ко мне уже перемахнул франт.

Удар сложенными в щепоть пальцами был хорош. Резкий, жесткий, неожиданный. Да еще и усиленный скверной. Почти идеальный. Но — лишь почти.

Ибо в цель он не попал. Стремительно отшатнувшийся шпик перехватил запястье, выкручивая его, развернул к себе спиной и впечатал меня лицом в стену. И хоть столкновение удалось смягчить заранее выставленным плечом, в глазах все равно вспыхнули искры.

— Хитрить вздумал?! — прошипел франт, ухватил одной рукой за ремень, другой за ворот и легко вздернул в воздух. — Не с тем связался, мальчишка!

Хрясть!

Перелетев через стойку, я шибанулся о стол, скатился с него на пол и не успел толком прийти в себя, как остроносая туфля врезалась под ребра и перевернула на бок. Миг спустя меня приподняли с некрашеных досок и поставили на ноги, но лишь затем, чтобы со всего маху толкнуть в стену.

Дзинь! Голова угодила в оконную раму, и за ворот посыпалось битое стекло. Колени подогнулись, перед глазами посерело, и устоять удалось, лишь навалившись грудью на подоконник.

Сзади — издевательски неторопливые шаги.

Сильная рука стиснула плечо, встряхнула, развернула… и я ударил ножом, метя под ребра.

Куда там!

Клинок мерзко лязгнул о прикрытую камзолом кольчужную рубашку, а следующий замах и вовсе закончился ничем. Франт голой ладонью перехватил полосу острозаточенной стали, легко вырвал нож и выкинул его прочь. Зло оскалился и, ухватив за грудки, отшвырнул меня к стене. Я врезался в кособокий стеллаж и рухнул на пол, а сверху обрушились заставленные пыльным хламом полки. Только начал высвобождаться, как вдруг содрогнулась входная дверь!

Содрогнулась так, что едва выдержал засов!

И франту сразу стало не до меня: схватив оставленную на стойке сумку, он перевернул ее, вытряхнул содержимое… и разочарованно взвыл, не найдя искомое.

Все — теперь точно убьет.

Но тут очередной удар сорвал дверь с петель, и через нее в таверну повалили крепкие парни в цивильном. И шпик сдался. В ярости он рассадил об пол кувшин с вином и буквально растворился в темноте. Словно его в таверне и не было вовсе.

У меня такой трюк не выгорел. Ни рукой пошевелить, ни ногой. Если только уползти.

Но уползти не дали. Мордовороты споро растащили сбитые полки, а потом кто-то ловко саданул по затылку дубинкой, и ослепительная вспышка света сменилась тьмой.

Да, мама, пора ложиться спать.

Знаю… знаю…

4

Очнулся в каталажке. Уж в этом сомневаться не приходилось: нештукатуреные стены без окон; усиленная железными полосами дверь с узкой прорезью смотровой щели; намертво сбитые нары; параша, от которой нестерпимо несло мочой и рвотой.

Но в целом еще легко отделался. Тюрьма — это не могила. А ведь взбешенный франт только чудом голову не оторвал.

Так что я лежал и думал. Лежал — поскольку двигаться не оставалось сил, думал…

А чем еще можно в такой ситуации заняться?

Вот я и размышлял о всяком.

Например, спрашивал себя, на кой ляд связался с дурной компанией и не пошел по стопам отца. Стал бы сапожником, глядишь, и не оказался в столь неприглядной ситуации. И никаких проблем, никаких забот. Сводишь себе концы с концами и горя не знаешь.

После стал прикидывать, не получится ли унести отсюда ноги. По всему выходило — никак. Пусть даже и жгут душу остатки скверны, выбить дверь или проломить стену они не помогут.

Ну и самое главное, никак не давал покоя вопрос, какая муха меня укусила, когда столь опрометчиво, без всякой подстраховки отправился на встречу с франтом. Откуда взялась эта самоуверенность? Самый ловкий и умный, ага. Вот и огреб по первое число. Еще и в тюрягу угодил.

Но тут лязгнул замок, и все тяжкие раздумья как рукой сняло. Дверь распахнулась, заглянувший в камеру мордоворот приказал:

— Выходи.

Я глянул на него и от вопросов решил воздержаться. Так и так ничего не скажет, только оплеуху отвесит. С кряхтением и показной неловкостью слез с нар, перекинул остатки скверны в правую кисть и заковылял на выход.

— Руки! — потребовал тюремщик, которого страховал державший наготове дубинку напарник.

Протянул — и запястья немедленно стянула грубая веревка. Глянул на сложный узел и поморщился: зубами такой не развязать. Плохо.

— Шагай.

Толчок в спину направил к видневшейся в конце коридора лестнице, и я захромал в указанном направлении. А кругом — двери, двери, двери. Одни лишь запертые двери.

На обычный околоток не похоже. Совершенно не похоже.

Готовясь к худшему, с кряхтением поднялся по крутым ступеням, и шагавший сзади конвоир приказал:

— Лицом к стене!

Послушно уткнулся лбом в холодную стену, и бугай заглянул в соседний кабинет.

— А где? — удивился он.

— Сейчас подойдет, — отозвался изнутри молодой голос.

— Заходи!

Меня грубо ухватили за плечо, заставили шагнуть через порог и усадили на привинченный к полу табурет. Там захлестнули стянувшую запястья веревку цепью и защелкнули замок. Убедились, что заключенный прикован к неподъемному столу, и отошли к двери.

— Можете идти, — отпустил конвоиров молоденький писарь.

— Подождем, — даже слушать ничего не стал громила.

Парень только пожал плечами и начал подтачивать гусиные перья. Перед ним лежала толстая стопка писчей бумаги, и у меня во рту появился мерзкий кислый привкус.

Приплыл. Это точно не городская стража.

Чтобы хоть как-то отвлечься от невеселых дум, я начал пялиться в забранное решеткой окно, выходившее во внутренний дворик, но уже через пару минут к нам присоединился моложавый господин в поношенном зеленом камзоле с пуговицами, из-под стершегося серебрения которых проглядывала медь. Но одежда одеждой, а взгляд у дознавателя оказался цепким и внимательным.

— Это что еще такое? — указал он на меня и раздраженно бухнул на стол толстенную кожаную папку.

— Приказали на допрос доставить, ваша милость! — вытянулись во фрунт конвоиры.

— С лицом у него что, спрашиваю! — нахмурился дознаватель.

— Не можем знать, ваша милость, таким привезли! — отрапортовал бугай посмелее.

— Медик смотрел?

— Так точно!

— Свободны!

Охранники выскочили в коридор и прикрыли за собой дверь; писарь макнул перо в чернильницу и выжидающе склонился над чистым листом бумаги, а дознаватель с интересом уставился на меня:

— Ну что, давайте знакомиться?

Знакомиться? Не проблема. Фальшивых имен у меня, как блох у бездомной дворняги, и пара-тройка из них способны выдержать самую тщательную проверку. Только вот не стоит торопиться. А то может так статься, сам петлю на шее затяну.

— А, собственно, где я нахожусь? — сварливо поинтересовался я.

— Вы находитесь в отделении ночной гвардии, — улыбнулся дознаватель.

— Это по поводу ограбления? — Прикинуться удивленным недотепой помешало припухшее лицо, но попытаться все же стоило. — А разве этим не городская стража занимается?

— Нет, это не по поводу ограбления. Нас интересует ваше имя и чем вы занимались сегодняшним утром.

Меня враз холодный пот прошиб. Сегодняшнее утро? Какого беса? Неужели где-то засветился?!

— Спал я утром, как все нормальные люди — спал.

— В самом деле? — поджал губы следователь. — А согласно имеющимся показаниям, сегодняшним утром вас видели выезжающим со двора особняка, где в это самое время было совершено тройное убийство.

Я только глаза в ответ округлил. И поправлять следователя, что отправил в Бездну четверых, разумеется, не стал. Не на того напали.

— Ошибка вышла, ваша милость, — ответил я, выбрав наконец линию поведения. — Как пить дать, с кем-то другим спутали.

Выходит, чужой взгляд утром не почудился. Получается, за особняком было установлено наружное наблюдение, и стряхнуть с хвоста топтунов, несмотря на все ухищрения, у меня не получилось. Но есть в этом и положительные моменты.

Они не знают, кто я.

Они не в курсе остальных моих грешков.

Они упустили из виду Берту. Точнее — ее никто даже не видел. Лица по крайней мере точно.

— Спутали? — покачал головой дознаватель. — Да бросьте! Тот дом плотно обложили. Да и потом вас из виду не упускали. И даже от смерти спасли, не так ли?

— На меня напали, ваша милость! — возразил я. — А кто там кого порешил, не знаю!

Странное благодушие следователя пугало почище прямого обвинения в убийстве. По идее, сейчас надо подозреваемого в оборот брать, а не лясы с ним точить. Не бродягу ведь безродного зарезал, а заместителя статс-секретаря третьего стола военной коллегии!

Или дело в межведомственной вражде?

— Не стоит запираться, — вздохнул следователь. — Если начистоту, после того, что я увидел в подвале, вас прекрасно понимаю и нисколько не осуждаю. На самом деле, вскрыв этот гнойник, вы нам серьезную услугу оказали. Иначе бы мы к этому чудовищу еще до-о-олго подбирались. И кто знает, скольких людей он успел бы за это время погубить?

А глаза добрые-добрые. Все понимающие. Ты только скажи, и сразу легче станет. Не держи на душе. Поделись. Все ж мы люди, у всех свои недостатки.

— Вы меня точно с кем-то спутали, ваша милость.

— Принеси воды нашему гостю, — попросил следователь, и писарь беспрекословно покинул кабинет. — Гаспар ди Абалья был мерзким чернокнижником, и вам не следует стыдиться совершенного. Просто расскажите, что о нем знаете, и мы передадим вас братьям ордена Святого Фредерика. Это лучше, чем казнь, не так ли?

— Не понимаю, о чем вы…

— Да ну? — Дознаватель щелкнул застежкой папки и передвинул ко мне лист, лежавший сверху. — Никого не узнаете?

Я опустил взгляд и вздрогнул. С листа на меня смотрело собственное отражение.

И хоть незаконченный рисунок распался на отдельные карандашные штрихи, юлить было бесполезно: сходство просто поражало. И что хуже всего — ниже уже не столь уверенной рукой кто-то приписал:

«Неизвестный экзорцист. Лем, седьмой день месяца Святого Себастьяна Косаря, год 974 В. С.»

Тот слепой художник и в самом деле был гениален. Имея в своем распоряжении лишь несколько минут, он успел нарисовать портрет человека, которого видел первый раз в жизни, да и то мельком. И если контур лица оказался набросан лишь несколькими скупыми штрихами, то глубоко запавшие глаза, резкие скулы и слегка искривленный нос просто поражали своей проработанностью. Силуэт узких губ, изгиб бровей, форма ушей — не ошибешься, Себастьян Март собственной персоной.

Но, памятуя о своей опухшей физиономии, я спокойно пожал плечами:

— Первый раз вижу.

Без толку — дознаватель только рассмеялся.

— Давайте поговорим о маркизе Гаспаре ди Абалье, — предложил он и потянулся за рисунком.

И тогда я ударил. Ударил не руками, но овеществленной скверной, превращенной в смертоносное подобие привычного шила. Беспрестанно менявший форму клинок на миг превратился в странно искривленный стилет и легко вонзился в тело. Вонзился в тело — и развеялся без следа.

Сознание пронзила безумная вспышка чужой боли; следователь распахнул в безмолвном крике рот, уперся руками в край столешницы, попытался встать… и обессиленно откинулся на спинку стула. Пару раз вздрогнул и умер. В груди у него сияла сквозная дыра, но из страшной раны не выступило ни капли крови.

Не теряя времени, я улегся на стол и ногой подгреб к себе оставленный писарем перочинный нож. Отменно заточенным лезвием легко справился со стягивавшей запястье веревкой и встал сбоку от двери. Вернувшийся пару минут спустя писарь даже пикнуть не успел, когда увесистая чернильница ударила его в висок. Изумленный до полного беспамятства парень рухнул на пол; я связал его, сунул ему в рот скомканный носовой платок и сразу ухватил папку дознавателя. Один за другим начал выкладывать на стол выполненные уверенной рукой слепого художника портреты, но знакомых лиц больше не попадалось. Имена с датами тоже ни о чем не говорили. И я уже начал сожалеть о впустую потерянном времени, когда будто ножом под лопатку ткнули.

Характерный овал волевого лица, острый прямой нос, аккуратно подстриженная бородка и до одури пронзительные глаза. Никакой ошибки — с пожелтевшего листа на меня смотрел работавший на разведку Ланса франт. Но подпись… подпись под портретом гласила:

«Виктор (Валентин?) Арк. Высший»

У меня чуть сердце не остановилось. Высший!

И ведь сколько общались, даже не заподозрил ничего! Высший, мать его разэдак!

Бесово отродье!

Я сложил рисунки обратно в папку и нервно рассмеялся.

Неудивительно, что франт так разошелся, когда шкатулку заполучить не сумел. Испугался. Просто-напросто перепугался.

И тот сосуд в Рживи, теперь ясно, почему его хотели заполучить непременно живым. Бездонный источник скверны — это ли не предел мечтаний любого Высшего?

Виктор Арк… Упоминал ли темный сотник это имя?

Не помню.

Ну да ничего, господин Арк, я еще сыграю с вами знатную шутку под названием «отправляйся в Бездну». Только бы выбраться отсюда, только выбраться бы…

Выбраться, но как? Скверну до последней капли использовал, а без нее прорваться через охрану нечего даже пытаться. Высшему хорошо, шагнул в Бездну — и поминай как звали. А мне как быть? Что делать? Что?!

Схитрить и переодеться? С разбитой-то всмятку физиономией? Проще прямо тут удавиться.

Что ж, похоже, для Себастьяна Марта наступают последние дни…

И тут в голове промелькнуло смутное воспоминание.

«Последние дни»?

Откуда это выражение? В какой-то из книг на него наткнулся?

Точно! Это ведь «Пришествие Извечной Тьмы» преподобного Модеста Оражского!

Как там было сказано — «И восстанут из могил мертвые, и станут ходить меж людей исторгнутые Пустотой бесы»?

Мертвые мне ни к чему, мертвые меня самого с собой утащат. А вот бесы… почему бы и не попробовать? Выгорело ведь в Леме! Да — брошенный в экзекутора нечистый остался в потустороннем обличье, но раз получается придавать материальное воплощение скверне, то и с бесом можно попытаться провернуть нечто подобное!

Ощущая лихорадочное оживление, я развязал писарю руки, снял с него сюртук и вновь затянул узлы. К сожалению, одеяние оказалось слишком узким в плечах, а рукава едва прикрывали запястья, но уж лучше так, чем в перепачканной пылью и кровью рубахе.

Неожиданно накатила неуверенность, я взял себя в руки, вышел на середину комнаты и потянулся к бесам. Стиснул нечистого, захваченного последним, и вышвырнул из себя. Вышвырнул, но стоило порождению Бездны рвануть к писарю, тотчас дернул обратно, заставляя воплотиться в реальном мире.

Только вот я не учел, что бесы — это не просто порождения Пустоты. Они сами и есть суть пустота. И если скверна — сущность, в основе которой лежат ненависть, разочарование, боль и страх, то нечистые — это просто ничто. Обладающая злобным норовом дыра в мироздании.

И когда тварь воплотилась, комната сразу стала меньше. Какая-то часть пространства исчезла, пропорции и расстояния исказились. Мир искривился, и центром, отправной точкой этих изменений был бес.

На затылке зашевелились волосы, по спине побежали мурашки, и я покрепче ухватил связавшую меня с нечистым пуповину. Жуткая в своем нематериальном воплощении тварь зарыскала по комнате; сковавшая нас ниточка скверны натянулась, и, схватив со стола папку, я распахнул дверь. Скучавшие в дальнем конце коридора конвоиры всполошились, но к ним уже метнулась моя цепная тварь, и миг спустя по стенам расплескались брызги крови. Конвоиры комьями вывернутой наизнанку плоти повалились на пол, и к горлу подкатил комок тошноты. Не пройди в свое время Лемское поле, точно бы вырвало. А может, и так бы вырвало, — да просто нечем.

Рывком я направил беса вниз по лестнице и сам поспешил следом. В подвале едва не поскользнулся на залитом кровью полу и, перескочив через внутренности распотрошенного тюремщика, бросился по коридору. Бес — впереди.

Но тщетно — все камеры оказались пусты.

Гадство!

Мысли начали путаться, я посильнее стиснул нить скверны и рванул нечистого обратно. Взбежал по лестнице и сразу наткнулся на трех охранников. В кирасах и шлемах, с мечами и щитами.

— Стоять! — рявкнул сержант и тут же отлетел к стене.

Стальной доспех выдержал удар и лишь прогнулся, но обретший материальное воплощение бес неуловимым движением оторвал служивому голову. Отпрянувшие от кровавых брызг охранники сомкнули щиты, и бес вновь бросился в атаку.

А я поразился тому, сколь мощное оружие попало ко мне в руки. Порождение Бездны переполняла обжигающая холодом ярость, и шансов выстоять против подобной твари у обычного человека не было изначально. Вот упал один боец, вот пошатнулся другой…

Поразительно — сколь мощное оружие…

Но тут я припомнил нестерпимое желание кого-нибудь удавить и лихую бесшабашность, приведшую к столь печальным результатам в таверне, припомнил тоже. А еще — подспудное стремление сигануть из окна или с моста, дикий страх перед зеркалами, ночные кошмары и липкий, лишающий воли ужас.

Припомнил — и без колебаний оборвал протянувшуюся к потустороннему отродью нить скверны.

Сдохни, тварь!

Но вобравшее в себя чужие жизни порождение Бездны и не подумало развеиваться! Одним движением оно распотрошило последнего охранника и развернулось ко мне.

И пусть у твари не было глаз — да у нее и головы-то не было! — взор потустороннего существа ожег столь яростной ненавистью, что враз встали дыбом волосы. А потом по зданию пронесся жуткий визг, заставивший задрожать и полопаться оконные стекла.

Я охнул и метнулся вверх по лестнице. Тварь — следом.

На втором пролете дорогу загородил какой-то мелкий чин, я рывком отправил его навстречу бесу и помчался дальше. Пронзительный крик за спиной тут же захлебнулся хриплым бульканьем, и страх придал новых сил. Захлопнув попавшуюся на пути решетку, я стремглав рванул по коридору.

Холодное железо пришлось порождению Бездны не по вкусу: от мощного удара прутья выгнулись, но не пропустили потустороннюю тварь дальше. И пока нечистый медленно просачивался на эту сторону, у меня появилось время запереть на засов усиленную стальными уголками дверь, сорвать со стены потухший факел и несколькими судорожными движениями намалевать на полу вписанный в круг пентакль. И только закончил выводить в центре символ Изначального Света, как брызнуло острыми щепками полотно.

Выругавшись, я заскочил в первый попавшийся кабинет с выходившими на улицу окнами, на которых, по счастью, не оказалось решеток, и под скрежет выламываемого засова выбросил на мостовую папку дознавателя. Следом выбрался на карниз сам, свесился вниз и разжал руки.

Падение на брусчатку болью отозвалось во всем теле, я кое-как поднялся с камней и заковылял прочь от здания ночной гвардии, но за спиной в воздух немедленно ввинтилась пронзительная трель свистка. Обернулся — вдогонку неслись в недобрый час оказавшиеся поблизости стражники.

Вот ведь!

И хуже того — из соседнего переулка выкатилась двуколка! Легко опередив тяжело переваливавшихся при беге дядек в кирасах и морионах, экипаж стремительно приближался, и буквально пару мгновений спустя нас разделяло всего лишь два десятка шагов. Готовясь сигануть в сторону, я оглянулся — и не поверил собственным глазам: на козлах сидела Берта.

— Прыгай! — заорала она.

Я поднатужился, одним махом заскочил в двуколку и без сил повалился на сиденье.

— Н-но! — Циркачка взмахнула вожжами, и мы пуще прежнего понеслись по узеньким улочкам Лираны. И если поначалу меня еще волновало, как бы девушка не заехала в тупик, то вскоре опасения развеялись без следа. Берта точно знала, что делала. И это немного даже пугало.

— Ты откуда здесь? — кое-как отдышавшись, прохрипел я.

— Следила, — без тени смущения призналась девушка. — Как чувствовала, что в неприятности влипнешь…

— А двуколка?

— Лучше не спрашивай.

Я и не стал. Просто откинулся на спинку и стиснул зубы, чтобы не замычать от боли — падение со второго этажа окончательно растрясло внутренности.

Девушка с сочувствием глянула на меня, но приставать с расспросами не стала. А потом стало уже не до разговоров: оторвавшись от погони, мы загнали двуколку в один из глухих переулков и ушли дворами. Немного поплутали, счистили с моего камзола наиболее вызывающие пятна крови и отправились в Старый Жемчужный переулок.

Ничего другого мне просто в голову не пришло.

В снятой на чужое имя комнатушке я сразу повалился на заправленную постель, и попросил Берту:

— Вина!

Девушка задвинула засов и поморщилась:

— Разуться не мог?

— Сил нет, — признался я и сунул набитую рисунками папку под кровать.

— Хорошо вы, мужики, устроились, — проворчала циркачка, стягивая с меня ботинки, — никаких забот…

— Общеизвестный факт — женщины выносливей мужчин.

— Да что ты говоришь? — Берта распахнула буфет, наполнила из стоявшего там кувшина две кружки и присела на кровать. — Держи.

Я одним махом влил в себя вино, подавился, откашлялся и блаженно откинулся на подушку. Накатила расслабленность, и захотелось лишь одного — напиться и уснуть.

— Эй! — потормошила меня девушка. — Что делать будем?

— Ноги уносить, что еще?

— А остальные?

— Это уже не наша забота.

Путая следы, мы нашли время посетить почту, и в местное представительство банкирского дома «Стерлих и Грац» отправилась невинная на первый взгляд просьба об отсрочке платежа по кредиту. Только вот предназначалась она вовсе не клеркам, и уже завтра розысками Гуго, Валентина и Марка займутся все агенты стильгской Тайной службы в городе.

— Не наша?! — тут же взъелась на меня циркачка. — Как ты можешь так спокойно об этом говорить?

— Окстись! — одернул я девушку и осторожно прикоснулся к здоровенной шишке на лбу. — Стоит нам только на улицу выйти, сразу повяжут!

— И что делать? — поежилась Берта и глотнула вина. — Что нам теперь делать?!

— Для начала — налей мне еще. — Морщась от боли, я стянул слишком узкий сюртук и выкинул его на пол. — Пару дней здесь переждем, потом попробуем на корабль сесть.

— Сюда не нагрянут? — Циркачка перетащила кувшин к кровати и уселась рядом со мной.

— Нет. Это не постоялый двор или доходный дом, просто хозяин таверны комнаты по знакомству сдает.

— А в порту разве ждать не будут?

Я хлебнул вина и задумался.

— Ну… — решил наконец, — проскочим. Армейская разведка и ночная гвардия меж собой не ладят. Одни шпики станут молодую девушку искать, другие — побитого парня. Не обоих сразу.

— А документы?

— Все есть.

Берта немного успокоилась и налила нам по новой, но даже после выпитой кружки вина на ее щеках так и не заиграл румянец. И лишь зеленые глазища немного оживляли превращенное в подобие гипсовой маски неподвижное лицо.

— Чего ты так на меня уставился? — заподозрила девушка неладное.

— Думаю, как тебя загримировать. Такую красавицу точно ни один стражник не пропустит.

— На себя посмотри. Придется ждать, пока синяки сойдут.

И порезы надо обработать.

— Посмотри на нижней полке комода.

Пока циркачка ходила за саквояжем с настойками и целебными бальзамами, я осушил кружку и дотянулся до кувшина, но тот оказался пуст. Вот ведь!

— Сильно болит? — спросила девушка, прикладывая примочку к порезанному уху.

— Уже нет.

Выпитое вино мягко шумело в голове, и ломота в теле постепенно сошла на нет. Завтра она вернется, но это будет только завтра. Не сегодня.

Обработав порезы и ссадины, Берта помогла мне стащить перепачканную кровью рубаху и покачала головой, изучая черневший на правом боку синяк.

— Ребра не сломаны?

— Нет, — отмахнулся я. — Слушай, в буфете бутыль с пахартским ромом стоит, тащи ее сюда.

— Похоже, ты настроен серьезно! — покачала головой девушка и пошла за выпивкой. — Уверен, что это необходимо?

— Да! — Хотелось напиться вдрызг и позабыть обо всех проблемах. Пусть лишь на время, но позабыть. — Сама-то как? Тебе тоже досталось, а я гоняю…

— Как сама? — отозвалась циркачка, до краев наполняя кружки крепким пойлом. Потом обернулась и провела пальцами по щеке. — А не видишь разве?

— Пройдет. — Я уловил в девичьем голосе истеричные нотки и поспешил ее заверить: — Точно тебе говорю — пройдет!

— А если нет? — Берта хлебнула рома и, откашлявшись, прошептала: — Если не пройдет, что тогда?

— Ерунда!

— Ерунда?! Ты не представляешь, что для женщины значит лицо! — Циркачка отставила кружку и спросила: — Как мне жить дальше с этим, а?

— Ты прекрасна! И морщины теперь тебе точно не грозят.

— А я не хочу быть старухой с кукольным личиком! — взорвалась Берта. — Да ты потрогай, просто прикоснись!

— Перестань, — попросил я, но девушка продолжила настаивать на своем, и пришлось выполнить ее требование. На ощупь лицо оказалось холодным и помертвевшим. Неживым.

И отчасти — неприятным.

Но я все равно беззаботно улыбнулся и произнес:

— Ну и нормально. А что такого?

— Что такого?! — опешила Берта и, ухватив мою руку, вдруг сунула ее себе в вырез платья. — И никакой разницы? Так, что ли?!

— Успокойся! — Я высвободил руку и обнял разрыдавшуюся девушку. — Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Обещаешь? — прошептала та.

— Обещаю. А сейчас давай выпьем.

И мы выпили. Ром огненной волной скатился в пустой желудок, разжег там пламя, ударил в голову. Смыл сомнения и дурные предчувствия. Заставил позабыть обо всем на свете. А потом я просто провалился в забытье.

Спать, спать, спать…

Очнулся как-то вдруг — не иначе из-за пересохшей глотки. Пару мгновений не мог сообразить, где нахожусь, затем приметил сидевшую перед зеркалом Берту и сразу все вспомнил.

Запалившая свечу девушка, не отрываясь, глядела на свое отражение, и плечи ее сотрясались беззвучными рыданиями.

Я влил в себя остававшийся в кружке рома, отдышался и, не выдержав, окликнул циркачку:

— Берта, перестань! С тобой все в порядке!

— В порядке? Я не вижу, что ли? — обернулась девушка.

— Зеркала — известные лжецы. — Неожиданно на меня накатила жуткая злость. — Они врут даже тогда, когда показывают чистую правду. Только и могут, что врать! Ненавижу!

И я со всего маху запустил в зеркало пустую бутылку из-под рома. Во все стороны брызнули осколки, взвизгнувшая девушка обругала меня последними словами, а потом пьяно хихикнула:

— Зеркало разбить к несчастью.

— Да и бес с ним! — поморщился я. — Иди спать уже. Утром поговорим…

Сам откинулся на подушку и закрыл глаза, чувствуя, как начинает все быстрее и быстрее кружиться вокруг меня комната.

Вот ведь…

Утро не разочаровало. Навалилось, скрутило, сдавило.

В глотке — пустыня, в голове — пожар.

Но беспокоило вовсе не это. Я покосился на мирно посапывавшую рядом Берту, приподнял одеяло и едва не застонал от досады: спали мы голышом. А если присовокупить к этому свежие царапины на плечах, картинка вырисовывалась вполне определенная.

Но — не помню. Ничегошеньки не помню…

— Ты так мило смущаешься… — Берта зевнула, перевернулась на бок и хитро глянула на меня через растрепавшиеся пряди волос.

— Нет! — горестно простонал я, но в голове уже мелькнуло смутное воспоминание о чем-то теплом, мягком и одновременно упругом, ритмично раскачивавшемся перед самым лицом. — Только не это!

— Да-да, — подтвердила девушка и передала мне кувшин.

— Бесов праздник! — выругался я и хлебнул воды.

— Не волнуйся, ты был хорош, — уверила меня циркачка и завлекательно провела кончиками пальцев по ареолу незамедлительно напрягшегося соска, — и я, пожалуй, не откажусь от повторения…

— Боюсь, ничего не получится. Просто не в состоянии.

— Глупости говоришь! Конечно, получится!

Берта с головой скользнула под одеяло, и через какое-то время я с удивлением понял: и действительно, получится. Еще как получится!

Так оно и вышло. Впрочем, моей заслуги в том не было ни малейшей. Так — рядом полежал. И отбитые ребра ломило, и голова с похмелья раскалывалась.

Потом мы обнялись, и уткнувшаяся мне в плечо девушка неожиданно спросила:

— Я чудовище, да?

— С чего бы это? — взъерошил я ей волосы.

— Марка только захватили, и сразу к тебе в койку прыгнула.

— Можно подумать, не этого с самого начала добивалась, — вздохнул я. — Только не говори, что ты его любила. Не поверю.

— А если скажу, что тебя люблю, поверишь?

— Я вообще не из доверчивых, если не заметила.

— Подлец, — рассмеялась циркачка и смахнула заблестевшую в уголке глаза слезинку. — Марк мне нравился, он был хороший. А я его бросила.

— Вот поэтому я и говорил, что романы с коллегами до добра не доведут. А ты не верила.

— И что теперь делать? Мне и с лицом-то напасти много, а еще совесть покоя не дает…

— Либо ты научишься прощать себя, либо сгоришь.

— Ну себя простить не проблема!

— Ошибаешься, — возразил я. — Простить можно кого-то другого, а на свои недостатки обычно просто закрывают глаза. Не замечают их и живут дальше, искренне недоумевая, почему так противно просыпаться по утрам. Прощать себя — мерзко и больно. Отвратительно. Слишком большие ожидания, слишком высоко поднята планка. Разочаруешь окружающих — и лишь посмеешься над ними. Разочаруешь самого себя — и хоть в петлю лезь. А ведь никто из нас не совершенен, никто из нас не всемогущ. Попытайся простить себя и жить в мире, вот мой совет.

— Так можно оправдать любую подлость.

— Я не призываю ничего оправдывать. Просто подумай над моими словами.

— Ты уже оказывался в таких ситуациях?

— Нет, разумеется. До тебя я с сослуживцами не спал.

— Иди ты! — пихнула меня Берта. — Тебе приходилось терять напарников?

— Разумеется, — вздохнул я.

— И как?

— Стараюсь не вспоминать.

— Прости.

— Да нет, ерунда. — Я вылез из-под одеяла и начал собирать разбросанную по комнате одежду. — У меня был товарищ, вместе Лемское поле прошли. Да и потом не один год в Тайной службе бок о бок отпахали. А зарезали его глупо, почти случайно. И знаешь — я ведь о нем почти не вспоминал. Просто не мог. Ладно, не бери в голову — жизнь продолжается.

— Жизнь продолжается. — Берта прикоснулась к уподобившемуся мраморному изваянию лицу, и на глазах у нее навернулись слезы.

— А вот жалеть себя точно не стоит. Не переживай, мы обязательно что-нибудь придумаем.

Пустые слова — кто знает, что чернокнижник с ней сотворил? — но не молчать же. Молчать точно нельзя.

— Если раздобыть грим, мы могли бы не ждать, пока сойдут синяки.

— Посмотри в шкафу, — подсказал я, любуясь видом натягивавшей платье девушки, и вновь приложился к кувшину с водой.

А потом будто под руку кто толкнул. Я подавился, откашлялся и, подскочив к окну, осторожно отодвинул в сторону занавеску.

На первый взгляд — ничего подозрительного. Уже собрался вернуться в кровать — и тут из соседнего переулка вывернул слепой. Глаза его закрывала черная повязка, в толстых, будто сосиски, пальцах подрагивала тросточка слепца. Шел он как-то странно — словно беспрестанно принюхивался. Или прислушивался?

В груди вдруг образовался ледяной комок, и я поспешно отодвинулся от окна. Ровно так же брел Марк, когда выискивал скрывавшегося в доходном доме бесноватого. И стоило лишь подумать о способностях брата-экзорциста чувствовать скверну в душах грешников, как на меня снизошло озарение.

«Но помните — заточенная в душу скверна сохраняет связь с Бездной», — всплыли в памяти откровения Раймонда Фуко.

Так вот каким образом Высшему удавалось не выпускать меня из виду! Вот почему усмехался тогда его подручный, говоря об уникальности Себастьяна Марта!

«Чем увесистей камень, тем сильнее расходятся от него круги по воде. Как маяк в ночи…»

Вы как маяк в ночи!

И теперь этот гад рыскает по городу и пытается взять след!

Да только ничего у него не выйдет — скверны в моей душе сейчас не больше, чем в изредка поколачивавшем жену обывателе. Всю сжег, всю без остатка потратил.

Так что сейчас опасаться совершенно нечего. Но то — сейчас.

— Берта! — окликнул я девушку, доставая из тайника туго набитый кошель. — Готовь грим!

— Хорошо, — отозвалась девушка и забеспокоилась: — А что?

— Планы поменялись, надо убираться отсюда! И как можно скорее!

Правда, это проще сказать, чем сделать. Ни фальшивые документы, ни грим не гарантируют безопасности. И даже золото в случае провала не позволит выйти сухими из воды. Будет непросто. Очень и очень непросто.

А значит, все только начинается.

Все только начинается…

Выдержка из протокола допроса

Обвинитель. Для вас стало неожиданностью, что агент ланской разведки, с которым вы поддерживали отношения, оказался Высшим?

Подсудимый. Я не поддерживал с разведкой Ланса никаких отношений, не передавал никаких сведений и не выполнял никаких поручений.

Обвинитель. Отвечайте на вопрос!

Подсудимый. Да, для меня это стало полной неожиданностью.

Обвинитель. Кому вы сообщили, где будут находиться ваши подчиненные в день ареста?

Подсудимый. Никому.

Обвинитель. Насколько сильны были в труппе разногласия денежного характера?

Подсудимый. Не припомню ничего такого.

Обвинитель. Всех ли устраивало, каким образом расходуются изъятые у графа Валича средства?

Подсудимый. Открыто свое недовольство никто не выражал.

Обвинитель. Это вы донесли на своих подчиненных с целью единоличного распоряжения украденными деньгами.

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Согласно предварительным показаниям, перед побегом из отделения ночной гвардии вы проверили подвальное помещение, однако полученные Тайной службой протоколы последующего осмотра здания не содержат никаких упоминаний об этом. Считаю необходимым приобщить к делу копии показаний сотрудников ночной гвардии Драгарна.

Подсудимый. Вероятно, я перепутал подвал с первым этажом. Нет, в подвал я не спускался.

Обвинитель. Так вы не предприняли никаких действий для розыска сослуживцев?

Подсудимый. Не было оснований предполагать, что их арест осуществили сотрудники ночной гвардии.

Обвинитель. Но как в таком случае мы можем доверять вашим показаниям? Где гарантии, что это не ложь от первого и до последнего слова?

Защитник. Людям свойственно ошибаться.

Обвинитель. Только не под присягой!

Защитник. Кроме того, хочу напомнить, что полученные подсудимым сведения помогли принять контрмеры по отношению к противоестественным способам ведения разведывательной деятельности, коими не брезговали сотрудники третьего стола военной коллегии Драгарна.

Обвинитель. Вопросов больше нет.