— Игорь, мы по магазинам! Ты с нами? — донёсся из зала звонкий,голос Кати.

Все воспоминания о декабре две тысячи четвёртого года, Серёге и Аркашиных крысиных играх мгновенно рассеялись, уступив место реальности.

Я прекрасно понял: это был вовсе не вопрос, а мягкое, но не терпящее возражений предложение. Она уже собиралась, и спорить с ней в такие моменты было бесполезно.Семья должна быть вместе и отдыхать тоже вместе

— Так, солдат, — я усмехнулся, поворачиваясь к Андрею, который замер неподалёку. — Считай, ты уже на работе. Давай, собирайся, идем.

На секунду в его глазах мелькнула едва заметная неуверенность. Мужик привык к совершенно другим раскладам, а теперь ему приходилось на ходу встраиваться в непривычную для себя роль.

— Что делать, — я усмехнулся, глядя на Андрея. — Это женщины. С ними бесполезно спорить.

Андрей молча качнул головой, а в следующий миг вокруг нас уже закружился привычный семейный вихрь.

— Пап! Ну пап! А мы пойдём в чебуречную? Чебуреки есть? — наперебой затараторили девчонки, дёргая меня за рукава и глядя снизу вверх огромными, умоляющими глазами.

То, что они не просились в «Макдоналдс», уже само по себе радовало. Хоть к фастфудным бургерам не тянет — и то хорошо. Но вот отмывать потом эти мордашки и пальцы от жирных, брызжущих горячим соком чебуреков — это был ещё тот квест. Оттереть масло с курток и подбородков без двух пачек влажных салфеток было практически нереально.

— Вот ходят по всяким забегаловкам, детям только животы портят! — строго проворчала проходившая мимо Марина Ивановна.

Она одарила меня своим фирменным нравоучительным взглядом, Для неё вся эта уличная стряпня была прямым посягательством на правильный рацион и здоровье подрастающего поколения.

Я весело подмигнул близняшкам — мол, не бойтесь, девчонки, всё равно пойдём, папа всё устроит.

Усадив малышню с Катей и основной охраной в одну машину, я провёл быстрый развод и махнул Лисёнку и Андрею лезть в мой «Мерседес».

В конце концов, я просто скучал по Лисёнку. За всеми этими делами мне чертовски не хватало нормального, постоянного общения с ней. Хотелось просто побыть рядом, и пусть даже с этой громадой — Смоленцем, смотрящим на всё вокруг доверчивыми глазами большого телёнка.

Алиска уселась сзади. Кинув взгляд в зеркало заднего вида, я перехватил её напряжённый, взгляд. Я подмигнул ей, давая понять: первая часть Марлезонского балета прошла успешно. Андрей без лишних вопросов встал в строй, а значит, система снова работает как часы.

По лицу Алисы пробежала улыбка облегчения. Она едва заметно расправила плечи, откинулась на кожаное сиденье, и то напряжение, которое сковывало её всё это время, наконец спало.

А вот у меня внутри на мгновение тоскливо и больно кольнуло сердце.

Недавно вот так — с замиранием дыхания, с немой надеждой и выжигающим трепетом — она волновалась только за меня. За своего отца. Только от моего взгляда или слова зависело, успокоится она или продолжит переживать.

Да, я прекрасно понимал, что дочка выросла. Понимал, что все эти мои отцовские уколы ревности выглядят глупо и нелепо. Но это я понимал головой. А вот сердцем... Сердцем принять это оказалось гораздо труднее. Слишком всё произошло быстро, слишком резко. Она просто взяла и привела этого мужчину в наш дом, в нашу жизнь, перечеркнув прежний привычный уклад.

Я плавно вывернул руль, вызжая» на заснеженную улицу, и снова скользнул взглядом по зеркалу заднего вида — с оттаявшего лица Лисёнка на молчаливый, профиль Андрея замершего на соседнем кресле.

— Андрей, а как вы познакомились? — спросил я максимально нейтральным тоном, не сматывая взгляда с заснеженной дороги.

Но, судя по беспомощному взгляду, который Смоленец тут же бросил в зеркало заднего вида на Алису, история должна была быть предельно интересной.

— Ну... мы познакомились в баре, — Андрей резко стал косноязычным, неловко переминаясь на широком пассажирском кресле. — Недалеко... вообще от университета...

Эта его неожиданная робость лишь укрепила моё мнение: сейчас будет настоящая бомба.

— Да ладно, Андрей, давай лучше я расскажу! — со смехом перебила его Алиса, подавшись вперёд между нашими сиденьями. — В общем, пап, через два месяца после моего поступления ко мне прилетела Настя. Она тогда в Майами училась. Ну и мы с ней там дали немного...

— Чего дали, не понял я? — перебил я, чувствуя, как пальцы на кожаном руле «Мерседеса» самопроизвольно сжимаются до белизны в костяшках.

— Ну, мы выпили текилы немного больше, чем надо, — с абсолютной детской непосредственностью пояснила Лисёнок. — И тут, как у каждой нормальной русской девушки за границей, у нас проснулась мечта: мы решили исполнить задуманное и станцевать на барной стойке.

— Та-а-ак... — вытянул я,

— Ну да! — с весёлой улыбкой продолжала Алиска, вообще не замечая, как тяжелеет атмосфера в салоне. — Две подпитые девушки в мини-юбках на стойке бара... Все аплодируют, кричат. Ну, а один из местных мажоров и полез ко мне прямо в трусики...

— Твою мать... — тихо, промеж зубов произнёс я, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются на руле от одной мысли об этой картине.

— На самом деле всё было пристойно! — решил осторожно вставить свои пять копеек Андрей, видимо, заметив, как у меня на глазу задергалась жилка. — И танцевали они... вообще-то красиво.

— Ну, как я там на самом деле танцевала, я сейчас уже не знаю, — со смехом подхватила Алиса, беспечно отмахнувшись от его заступничества. — Мне-то в тот момент казалось, что я самая-самая звезда этого заведения! В общем, сияю я на этой стойке, и тут чувствую на себе чужую наглую руку. Внутри сразу всё замкнуло. А как меня учил дядя Серёжа? Правильно! Я разворачиваюсь и заряжаю этому кадру прямо пяткой в ухо. Слава богу, я к тому моменту туфли уже скинула, а то пробила бы ему череп. Но парень всё равно мгновенно ушёл в глухой аут.

Я про себя лишь качнул головой.

— Но тут меня пытается сдёрнуть его озверевший друг! — с азартом продолжала Лисёнок, активно жестикулируя на заднем сиденье. — И пока я соображаю, как уклониться, наша Настя с визгом прыгает этому лосю прямо на спину и вцепляется в шею! В баре орангутанги орут, всё летит к чертям, и вот тут-то в эту кашу и влез Андрюша. Он же там как раз охранником подрабатывал.

Алиса с нескрываемой теплотой посмотрела на широкие плечи Андрея

— Он их разметал в разные стороны буквально за секунду, как два мешка с картошкой. Меня аккуратно подхватил со стойки на руки, как хрустальную вазу... И вот тут, пап, вся эта текила, градус и адреналин от драки разом полезли из меня наружу! Прямо на Андрюшу и его чистую белую рубашку.

Я замер, выравнивая тяжелый «Мерседес» на заснеженной полосе, а потом не выдержал и от души хохотнул.

— То есть ты при первом же знакомстве просто заплевала человека переработанным алкоголем? — уточнил я, перехватив в зеркале её вспыхнувшие пунцовые щёки.

— Пап! Ну зачем ты так прямо?! — смущённо всплеснула руками Алиса, но тут же сама прыснула от смеха. — Зато Андрей даже глазом не моргнул! Спокойно вынес меня на свежий воздух, усадил на скамейку, умыл, принёс воды, а потом ещё и Настю из заварухи вытащил и усадил нас в такси. Вот тогда я и поняла: наш человек,

— Андрей, твоя версия, — строго спросил я, скользнув взглядом по его профилю. Парень не хотел мне врать, это я уже отчётливо успел заметить.

— Ну-у-у... — протянул Смоленец, на мгновение замявшись.

— Хорошо, хорошо! — тут же перебила его Алиса, поняв, что дальше разговор может зайти в опасные дебри. — Количества текилы действительно было больше, а моё понятие о жизни в тот вечер находилось на абсолютном нуле! В общем, дальше я всё помню довольно плохо. Помню только, что Андрюша взял меня на руки, Настя вроде сама шла, и он потащил нас всех к себе в комнату. Проснулись мы вдвоём... скажем так, не очень одетые. Вся наша одежда, постиранная, висела и сушилась рядом, на столе стояли две бутылки пива и лежала записка: «Хотя бы номер телефона верни». Ну и всё!

— Так и было? — поморщился я, с трудом сдерживая смешанные чувства и глядя прямо на Андрея.

— Да, — Смоленец впервые за всё время едва заметно, но тепло улыбнулся. — Я на вашу дочь к тому моменту уже месяца два как глаз положил, просто взгляда оторвать не мог. Но она же всё время за учебой сидела, скромная такая, ни с кем толком не разговаривает... А тут — бац, и такой маваши прямо в баре! Ну, я сразу понял: всё, влюбился.

Он коротко, басовито рассмеялся и качнул головой:

— Дотащил обеих до своей квартиры, уложил спать, белье постирал, а сам ушёл ночевать в комнату к другу. Вот и вся история, без секретов.

Алиска счастливой улыбкой озарила всё заднее сиденье, подалась вперёд между креслами и звонко чмокнула Андрея в щеку:

— Ты мой герой!

Я молча вывернул руль, выравнивая «Мерседес» на занесённой снегом полосе. Злость постепенно уступала место отцовскому умиротворению. Парень поступил по-человечески,.

— Ох, Алиса... На тебе можно доказывать науку генетику, — качнул я головой, не сводя глаз с заснеженного проспекта. — Приключения на свою пятую точку ты находишь просто моментально.

— Ты имеешь в виду маму или тебя? — с хитрой ухмылкой уточнила Лисёнок с заднего сиденья.

— Нас, — усмехнулся я в ответ, скользнув по ней взглядом в зеркале заднего вида. — Обоих. Тут без вариантов.

— А ты правда так похожа на маму? — вдруг подал голос Андрей. Он явно изо всех сил искал предлог перевести разговор в безобидное русло и окончательно уйти от разбора барных подвигов. — Покажешь как-нибудь фото?

— А смысл показывать? — пожала плечами Алиска, откидываясь на кожаную спинку.. Мамин портрет висит в гостиной прямо над камином.

Андрей на секунду замер, прокручивая в голове то, что уже успел мельком увидеть в нашем доме, а потом медленно повернулся к ней. В его глазах вспыхнуло искреннее, нескрываемое изумление:

— Так тот портрет... это твоя мама? — потрясённо прошептал он, чуть понизив голос от нахлынувшего чувства. — Вы же... вы просто одно лицо.

— Да, все говорят, что мы похожи, — тихо, но с нескрываемой гордостью отозвалась Алиса.

— Просто одно лицо... — повторил Андрей всё так же тихо, словно до сих пор не мог уложить это сходство в голове.

— Маме ты бы понравился, — почти шёпотом добавила Алиска, и в её голосе скользнула, светлая грусть.

Я промолчал, крепче сжав кожаную оплётку руля. В груди тихо качнулась старая, давным-давно отболевшая волна. Прошло уже почти пятнадцать лет. Образ Лены для меня давно закрыла Катя — тёплая, ставшая моей надёжной пристанью и спасением во всех житейских штормах. Но Лена... Лена навсегда осталась там, в светлой и чистой юности. Моя первая школьная любовь, и мама моего Лисёнка.

И сейчас, скользя взглядом по отражению выросшей дочери, я с щемящей теплотой понимал: Лена никуда не исчезла. Она продолжала жить в Алисе — в её жестах, в этой упрямой чёлке, в повороте головы и в том, как бескомпромиссно она привыкла выбирать свой путь.

«Понравился бы... — мысленно согласился я, плавно тормозя перед светофором на подходе к торговому центру. — Ещё бы он ей не понравился. Лена всегда уважительно относилась к молчаливым мужикам, за которыми чувствуешь себя как за каменной стеной».

Завернув на парковку перед торговым центром, я сразу увидел Катю. Она держала мелких за руки, а девчонки уже что-то увлеченно и громко доказывали друг другу, смешно размахивая свободной ладошкой.

Я затормозил практически резко, выскочил из «Мерседеса» и подбежал к жене. Сгреб её в охапку и прижал к себе так крепко, словно от этого зависела жизнь. Я и сам не понял, что на меня нахлынуло в ту секунду. Наверное, поднял голову тот самый старый, въевшийся в подкорку страх — невидимая тень из прошлого, когда я потерял Лену, а потом чуть не потерял Катю. В такие моменты остро осознаешь, насколько все мы сотканы из своих страхов — как надуманных, так и самых настоящих.

Катины руки моментально обняли меня в ответ. Её родные, теплые голубые глаза с легкой тревогой и бесконечным пониманием смотрели прямо в мои. «Что случилось? Я же здесь...» — читалось в её взгляде без единого слова.

Я уткнулся носом в её капюшон, сжал пальцы на её куртке и глубоко вздохнул. Её знакомый, родной запах мгновенно перекрыл весь холод, суету и грязь, что кружились вокруг. Всё, что происходило в мире, вдруг ушло куда-то далеко за горизонт.

Через несколько секунд я с трудом заставил себя вернуться в реальность и оглянулся. Пока мы стояли, полностью выпав из пространства, Алиса с Андреем уже спокойно вели малышей дальше. Шумная орава успела уйти метров на сто вперед к самому входу, а они давали нам эти пару минут тишины.

— Извини... — буркнул я, смутившись своего внезапного порыва.

Катя светло улыбнулась, чуть приподнялась на цыпочках и мягко поцеловала меня в губы:

— Пойдём, — тихо сказала она. —

Она крепко подхватила меня за руку, переплела наши пальцы и потянула за собой — догонять нашу семью.

Мартовский колючий холод остался за массивными стеклянными дверями огромного торгового центра. Внутри гудел искусственный микроклимат — сухой, пахнущий дорогим парфюмом, молотым кофе и въедливым запахом свежей краски. Это был один из тех монументальных комплексов, вроде недавно открытого на севере столицы «Метрополиса», которые еще вчера строились как грандиозные храмы безудержного московского потребления. Но в марте две тысячи девятого года этот храм ощутимо давал трещины.

Аня и Настя носились по широким, блестящим пролётам первого этажа, как два маленьких самолётика, закладывая крутые виражи между редкими посетителями. Главной целью их беспрестанных налётов была Алиска, а вернее — стоявший рядом с ней Андрей. Смоленец с ангельским, простецким терпением огромного добродушного медведя превратился для малышни в главный аттракцион. Его массивные, пудовые руки, привыкшие совсем к другому делу, теперь стали для девчонок настоящей игрушкой. Они по очереди цеплялись за его широкие ладони, повисали на локтях, карабкались, как на своих любимых игрушечных пони, а Андрей лишь басисто усмехался и аккуратно приподнимал их над зеркальным полом, внимательно следя за тем, чтобы малышки не сшиблись с кем-нибудь из прохожих.

Алиса шла рядом, сияя счастливой улыбкой и поправляя сумочку на плече. Со стороны мы выглядели картинкой идеального, благополучного семейства, выбравшегося на шопинг. Но стоит было присмотреться к тому, что происходило вокруг, и всю глянцевую фальшь проеденной кризисом столицы сдувало, как сухую пыль.

Кризис, накрывший Москву к началу две тысячи девятого года, в больших торговых центрах ощущался особенно остро. Почти каждый десятый витринный пролёт встревоженно встречал темными фанерными щитами или белыми листами бумаги с коротким, выведенным от руки словом: «АРЕНДА». Почти триста тысяч квадратных метров торговых площадей по всей столице стояли глухими, пыльными пустующими дырами. Ещё год назад владельцы этих комплексов выстраивали арендаторов в очереди, заламывали сумасшедшие цены в валюте и диктовали свои правила. Теперь ситуация перевернулась с ног на голову.

Народ в коридорах вроде бы был, но это были совсем не те покупатели, что скупали всё подряд в сытом две тысячи седьмом. Средний чек обвалился на дно. Люди ходили, долго смотрели на витрины, сравнивали ценники до рубля, тяжело вздыхали и уходили ни с чем. Бутики одежды, обуви и дорогой электроники пустели на глазах.

За стеклянной витриной закрывающегося магазина итальянской одежды сидела молоденькая продавщица — совсем девчонка, ровесница моей Алисы. В её глазах стояла такая запредельная, тихая тоска, что внутри невольно всё сжималось. Она машинально протирала тряпкой безлюдную стойку, зная, что за весь день не пробила ни одного чека, а хозяин марки уже предупредил о сокращении штата. У неё наверняка съемная койка на окраине, просроченный потребительский кредит и полная неизвестность впереди. Страдала ведь не абстрактная экономика в отчётах — страдали обычные люди. Кассиры, консультанты, мелкие клерки, которых вышвыривали на улицу без выходных пособий, потому что крупные торговые сети судорожно резали расходы, чтобы хоть как-то удержаться на плаву.

Владельцы ТЦ, ещё вчера считавшие себя хозяевами жизни, теперь буквально ползали перед ритейлерами на коленях. Крупный арендатор открывал дверь к девелоперу ногой и ставил жесткий ультиматум: «Или вы снижаете нам ставку на сорок процентов и переводите на процент от выручки — десять процентов с одежды и три процента с техники, — или мы завтра съезжаем». И собственники соглашались. Падение арендных ставок в кризисных объектах достигало пятидесяти процентов. На Тверской, Новый Арбате и Кузнецком Мосту пустовало до пятнадцати процентов элитных помещений — ритейлеры массово бежали с дорогих улиц, отказываясь платить за престиж.

Строительство новых комплексов по всей Москве встало намертво. Две трети заложенных объектов заморозили, потому что банки перекрыли кредитные краны и требовали незамедлительного возврата долгов. Для девелопера, увязшего в заёмных средствах, этот март стал настоящим адом и крахом всей жизни. Но для человека с выведенным, чистым наличным капиталом здесь открывалось поле колоссальных возможностей. Если у тебя есть кэш, тебе не нужно строить с нуля — ты находишь застройщика, у которого банк сжимает удавку на шее, и забираешь у него огромный актив за тридцать процентов от его реальной стоимости.

Я почувствовал, как пальцы Кати в моей руке слегка дрогнули. Она шла рядом, молча наблюдая за резвящимися близняшками, но в её родных голубых глазах затаилась глубокая, тяжелая грусть. Я чувствовал эту боль каждой клеткой — Катя всегда остро реагировала на чужой страх.

— Катюш, ты чего? — тихо спросил я, пригибаясь к её уху и чуть сжимая её ладонь. — Смотришь так, будто мы не в магазин пришли, а на пепелище.

Катя остановилась, посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на заколоченный фанерой павильон напротив, где ещё недавно продавали швейцарские часы, а теперь остался только пыльный след от сорванной вывески.

— Я просто смотрю на всё это, Игорь... — тихо, с тяжелым выдохом произнесла она. — И мне становится страшно. Помнишь девяносто восьмой? Теперь вот две тысячи девятый. Опять всё рушится. Люди ходят растерянные, у них в глазах застыл страх за завтрашний день, за детей, за работу... Вон, заходишь в магазин, а у девчонок-продавщиц слезы на колесах, потому что им завтра кормить семьи нечем. А мы идем здесь, среди всей этой беды, смеемся, и у нас всё хорошо. Мне кажется, будто мы пируем во время чумы, Игорь. Страшно, что этот хаос и до нас рано или поздно доберется.

— Не доберется, Кать, — твёрдо и тихо сказал я, притягивая её к себе за плечо и целуя в висок. — Я для этого все эти годы и воевал. Чтобы вас этот шторм даже краешком не задел.

— Я знаю, — она выдохнула, прижавшись к моему боку, и чуть оттаяла. — Но людей всё равно жалко. Опять народ за всё расплачивается.

В этот момент Аня с Настей с победным визгом снова «атаковали» Андрея, и тот легко подбросил обеих хохочущих девчонок на уровень своих плеч. Алиска весело зааплодировала. Жизнь, несмотря на весь внешний хаос, продолжала идти своим чередом.

Я посмотрел на неё с горькой, но тёплой усмешкой и лишь сильнее прижал к себе за плечи.

— Ох, милая моя... Ты даже не представляешь, что будет дальше.

Захотелось сказать ей всю правду, но слова застряли в горле. Как объяснить человеку в две тысячи девятом, что этот кризис — лишь легкая разминка перед тем, что ждёт мир дальше? Пройдёт чуть больше десяти лет, грянет пандемия ковида, и вот тогда торговые центры — эти гигантские сияющие дворцы потребления — действительно опустеют по-настоящему. Настоящий страх безнадёги, запертые в четырех стенах города, миллионы потерянных судеб, застывшая экономика и ощущение, что привычный мир рухнул без единого выстрела.

Мир с каждым витком истории становится всё сложнее, изощреннее и страшнее. И ведь что самое поразительное: писатели-фантасты почему-то куда точнее и прозорливее описывали наше будущее, чем самые дипломированные экономисты и ушлые политики. У последних просто не хватало банальной фантазии заглянуть за горизонт собственных квартальных отчётов и предвыборных обещаний. Политики мыслили категориями вчерашнего дня, пока технологии совершали гигантские прыжки вперед.

Здесь, в две тысячи девятом, уже даже на старую ностальгию о том, что «в СССР всё было лучше, а какую страну развалили», вину не спишешь. Почти двадцать лет прошло с момента распада Союза, вырастает целое поколение, которое не помнит талонов и съездов партии. Проблемы стали совершенно иного порядка.

Я смотрел на стеклянные купола ТЦ, на мигающие неоновые вывески и на торопящихся, напуганных людей, судорожно считающих последние рубли. И в голове складывалась чёткая, холодная, как мартовский лед, математическая формула: чем совершеннее становятся технологии, чем быстрее крутятся глобальные финансовые потоки, тем разрушительнее, глубже и страшнее становятся кризисы. Человечество выстроило цивилизацию на хрупких электронных импульсах и карточных домиках из ценных бумаг, но забыло, что падать с этой высоты придется на всё ту же твердую, холодную землю.

— Ты о чём так тяжело задумался, Игорь? — тихо спросила Катя, заглядывая мне в глаза и чувствуя моё внутреннее напряжение.

— Да так, родная... О будущем, — ответил я, сжимая её ладонь. — О том, что нам с тобой нужно быть очень сильными. Потому что этот мир ещё не раз попытается проверить нас на прочность.

Впереди, возле витрины магазина игрушек, громко и беспечно хохотали наши младшие девчонки. Андрей легко пересадил Аню к себе на загривок, а Настю дергал за руку Лисёнок, показывая огромного плюшевого медведя. Они жили в моменте. Они не знали, что ждёт этот мир через пять, десять или пятнадцать лет. И, наверное, в этом и заключалось главное счастье. Моя задача была простой и невероятно сложной одновременно — построить вокруг них такой монолитный финансовый и жизненный купол, чтобы никакие будущие штормы, пандемии и глобальные катастрофы не смогли пробить эту защиту.

— Дети, быстро! По одной игрушке — и летим есть, — скомандовал я, подталкивая малышню к ярким дверям детского магазина. — И да, никаких чебуреков!

Увидев, как моментально вытянулись и скривились смешные, разочарованные мордашки близнецов, я лишь сокрушенно развёл руками:

— Слышали, что баба Марина Ивановна сказала? Всё, спорить бесполезно.

Волшебное слово было сказано. Авторитет Марины Ивановны в нашей семье стоял на такой недосягаемой высоте, что перечить её строгому вердикту не рисковали даже самые отчаянные бунтари. Настя с Аней переглянулись, поняли, что бунт провалился, синхронно кивнули друг другу и, смирно взявшись за руки, зашагали внутрь.

Магазин встретил нас оглушительной, почти неестественной тишиной. Просторный зал, обычно забитый шумными семьями с детьми, набитый горами пластика, плюша и ярких коробок, сейчас был практически пуст. Экономический кризис мартовского две тысячи девятого года добрался и сюда.

Двое продавцов-консультантов в фирменных жилетках, откровенно скучавших у пустой кассовой зоны, при виде нашей группы мгновенно встрепенулись. В их глазах вспыхнул такой отчаянный, почти молитвенный огонёк надежды, какой бывает только у людей, работающих на проценте от продаж в самый разгар мёртвого сезона. Похоже, за весь сегодняшний день мы были единственными покупателями, способными сделать им хоть какую-то выручку. Полки всё так же гнулись от китайского и европейского изобилия, но праздничный ажиотаж испарился. Родители теперь судорожно считали каждый рубль, и даже детские радости попали под жесткую статью экономии.

Близнецы, моментально забыв про жирные чебуреки, побрели вдоль полок с плюшевыми зверями, а Алиса шла следом, мягко поправляя их порывы и помогая сделать тот самый главный выбор.