Зайдя в уютный, залитый тёплым светом ресторанчик на верхнем уровне торгового центра, мы чинно расселись за большим круглым столом в углу. Девчонок усадили ближе к мягкому диванчику, где им тут же вручили детское меню и яркие раскраски с карандашами, а мы с Катей сели рядом.

Когда Катя скинула пальто, я не удержался и бросил на неё длинный, откровенно восхищённый взгляд. На ней было тёмное вязаное платье — элегантное, мягкое, которое облегало её подтянутую, спортивную фигуру точь-в-точь как влитое, подчёркивая каждую изгибистую линию. Помогая жене отодвинуть стул, я плавно провёл ладонью по её бедру, чувствуя приятное тепло плотной ткани. А потом, поддавшись мгновенному порыву, дерзко сместил руку чуть ниже.

Катя моментально отреагировала — звонкий, но лёгкий щелчок её ладони опустился мне прямо на тыльную сторону кисти.

— Пардон, мадам! — шепнул я ей на ухо с самой невинной улыбкой.

— Ещё раз — и будет «мадемуазель», — строго, шёпотом отчеканила она, повернувшись ко мне. Но в её родных голубых глазах плясали самые настоящие, тёплые бесики, а уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха.

Мы сделали заказ: малышкам взяли куриный супчик с фигурной лапшой и сочные котлетки с пюре, себе — пасту, горячие салаты и большой френч-пресс с травяным чаем. Настя с Аней мгновенно уткнулись в свои альбомы, деля между собой красный и синий карандаши, а над столом повисла та самая редкая, драгоценная атмосфера семейного уюта, когда можно наконец перевести дух.

Вот тут-то наше общее внимание плавным, но неизбежным образом переключилось на Андрея.

Он сидел напротив меня. В окружении этих изящных чашек, льняных салфеток и семейного гвалта его внушительная, саженная в плечах фигура смотрелась почти комично — эдакий добрый Илья Муромец, попавший на великосветское чаепитие. Он аккуратно держал в своих огромных ладонях маленький стакан с водой, старательно следя за тем, чтобы ничего случайно не разбить и не задеть.

— Ну, Андрей... — Катя мягко оперлась подбородком на сцепленные пальцы, переводя на него тёплый, но пытливый женский взгляд. — Расскажи о себе. Откуда ты родом, чем родители занимаются? А то Алиса про тебя уши прожужжала, а мы ведь толком ничего не знаем.

Алиска тут же набрала в лёгкие воздуха и уже открыла рот, готовая выпалить всю его биографию на одном дыхании — вот же торопыга! Но Катя с лёгкой улыбкой мягко выставила ладонь прямо перед её лицом, останавливая дочь на полуслове:

— Лис, молчи. Мы Андрея спрашиваем.

Андрей заметно подтянулся, чуть кашлянул в кулак и мгновенно смутился. Было видно, что ему куда привычнее разнимать пьяные драки в баре или сдавать нормативы по физподготовке, чем проходить этот негласный отцовско-материнский допрос за обеденным столом. На его щеках даже проступил лёгкий румянец, что смотрелось невероятно трогательно при его-то двухметровом росте и волевом подбородке.

— Да что особо рассказывать... — пробасил он, осторожно глядя то на Катю, то на меня. Отвечал он без лишней помпы, но абсолютно честно. — Родился и вырос я в Америке. Мама у меня русская, ещё студенткой по обмену уехала в Штаты учиться в университет, там с отцом и познакомилась. Они оба колледжи окончили, работают. Семья у нас большая — у меня ещё четыре младших сестры.

Он на секунду замялся, потирая затылок, и чуть пожал широченными плечами:

— В общем, денег в семье особо нет, вот и всё, собственно. Не разбежишься. Поэтому, когда приехал учиться, сразу понял: сидеть на шее у родителей не вариант. На жизнь и учёбу надо зарабатывать самому. Вот и пошёл ночами в бар, где силы много не надо, зато платят вовремя.

То есть ты тренировался учился и работал ? - спросила Катя

Он кивнул

Я переглянулся с Катей. Такое откровение слегка сбило спесь с первоначального настроя, но вызвало невольное уважение. Парню из Штатов, выросшему с четырьмя сестрёнками, пробивать себе дорогу в крутом университете западного побережья собственной спиной и кулаками — это требовало характера.

— Да они ангелы, — усмехнулся Андрей, покачав головой. — Видели бы вы моих сестёр! Иногда так и хочется крикнуть: «Сколько времени до канадской границы?!»

Я тихо рассмеялся, мгновенно узнав фразочку.

— О'Генри, — сказал я с улыбкой. — Рассказ «Вождь краснокожих». Узнаю цитату. Значит, кнрижки читаешь?

— А куда деваться? — усмехнулся в ответ он, немного оттаяв. — Мама с детства спуску не давала. Литература была по программе по полной программе, а уж «Вождь краснокожих» в нашей семье с четырьмя младшими девчонками — это вообще была не художественная литература, а инструкция по выживанию.

Катя сдавленно прыснула в кулак, а Алиса гордо улыбнулась, видя, как легко Андрей подхватил разговор и окончательно растопил остатки напряжения за столом.

Удивительно, но Андрей вписывался в нашу семью легко и естественно, будто всегда был её частью. Мы с Катей, конечно, тоже старались изо всех сил — особенно когда видели, как натянута Алиса.

Первые полчаса дочь сидела буквально на иголках, ревниво и напряжённо следя за каждым нашим словом и движением. Выглядело это до слёз трогательно: эдакая маленькая, храбрая мамочка, всеми силами защищающая своего двухметрового «птенца» от потенциального родительского допроса. Но со временем и она расслабилась. Видя, как Катя тепло, ровно и с искренним интересом разговаривает с парнем, а я без всякого давления поддерживаю беседу, Алиска наконец выдохнула, откинулась на спинку диванчика и начала счастливой улыбкой впитывать происходящее.

А вот малышня зачислила Смоленца в свои лучшие друзья вообще без всяких предварительных проверок. Настя с Аней быстро решили, что этот добрый гигант принадлежит им ничуть не меньше, чем Алисе. Через двадцать минут они со своими альбомами и огрызками цветных карандашей бегали уже не только к маме и старшей сестре, а абсолютно безапелляционно тормошили Андрея.

Настя подошла к нему вразвалочку, подбоченившись, и бесцеремонно ткнула прямо под нос разрисованного ярко-фиолетовым карандашом кота. Андрей ничуть не смутился, с глубокой серьёзностью принял из её рук альбом, долго и с видом знатока разглядывал шедевр, а потом веско поднял вверх свой огромный большой палец:

— Серьёзный подход. Высший класс, — пробасил он.

Девчонки, получив такой авторитетный «зачёт» от самого сильного человека за столом, просияли до ушей и унеслись дорисовывать следующую картинку.

Мы с Катей снова переглянулись под столом, и я почувствовал, как её пальцы сжали мою ладонь. В этом парне, в его нескладной доброте, отсутствии всякого столичного пафоса и естественном умении ладить с детьми было что-то очень чистое, простое и настоящее. Обед подходил к концу, и от первоначальной настороженности не осталось даже тени.

Приехав домой, мы с порога попали под строгий нагоняй Марины Ивановны. Она встретила нас в прихожей, уперев руки в бока, и с ходу высказала всё, что думает о нашей семейной прогулке:

— Где вы шляетесь?! Дети голодные, измотанные, а они по ресторанам ходят!

Она тут же забрала близнецов и властно повела их на кухню кормить «нормальной человеческой едой» — горячей кашей и домашними котлетами. Настя с Аней, даже не думая возражать, покорно поплелись за ней, как шелковые.

Катя направилась в спальню и закрылась в ванной, чтобы принять душ. Проходя мимо, она обернулась, бросила на меня лукавый, подмигивающий взгляд и тихо шепнула, чтобы я сохранил энергию на ночь. Эта реплика мгновенно подняла мне настроение и отозвалась на лице довольной усмешкой.

Я прошёл к себе в кабинет, включил настольную лампу и опустился в кресло. Нужно было ещё раз трезво пересмотреть варианты для покупки американских бумаг и загнать следующий транш лежавших без дела наличных в акции.

Честно говоря, здесь и голову ломать не требовалось — всё было предельно четко и без лишних усложнений.

Если бы я сидел здесь в марте две тысячи девятого без своего знания будущего, я бы, как и весь остальной мир, сидел и трясся от страха, не понимая, где у этого кризиса дно. В моей прошлой жизни всё именно так и происходило. Тогда я осторожничал и играл на понятных гигантах вроде Apple, Amazon и American Express. А про тот же Netflix в две тысячи девятом я толком и не думал — это уже потом, в двадцатых годах двадцать первого века, его знала каждая собака, а тогда он казался лишь скромным сервисом.

Но сейчас передо мной лежала готовая шпаргалка истории. Я знал, что тот же Las Vegas Sands, обвалившийся с девяноста долларов всего до двух баксов за акцию, взлетит выше шестидесяти, давая невероятные двадцать иксов тем, у кого хватит дерзости купить его на самом дне. Netflix, Apple, Starbucks, Micron, Amazon, American Express — все они стояли на пороге колоссального роста.

Две тысячи девятый. Рынок, обрушившийся осенью, уже начал разворачиваться, и я знал месяц, когда он нащупает дно. В этот момент я чувствовал себя персонажем из детской сказки — тем, что ходит по волшебному лесу с бездонным горшочком.

Сколько ни отгребай, а он всё равно полон до краёв. Горшочек, вари. И он варил.

Если начистоту. Ума большого не надо.

Я не просиживал ночей над отчётами, не высчитывал коэффициенты с карандашом у виска, не обладал чутьём Баффета. Тот что выглядело высшим пилотажем, а на деле было тупой, почти стыдной халявой.

Ловить миллиарды, зная наперёд, в какой день рухнет рынок, — всё равно что прийти на ипподром с газетой за следующий месяц. Или играть в покер против людей, у которых карты напечатаны на прозрачном пластике.

Никакого подвига. Никакой драматической борьбы, от которой седеют виски. Чистый чит-код, вложенный в руки самой судьбой.

Вот только есть одна деталь, которую со стороны не видно.

В той, первой жизни я тоже зарабатывал.

Не так много, конечно, — там не было ни чит-кода, ни календаря с датами обвалов. Двадцать пять лет я выгрызал свои деньги работая по четырнадцать часов, ошибаясь, теряя, начиная заново. Я знал биржу изнутри, знал её злую механику, и каждый заработанный доллар был выдран зубами.

Так вот. Та жизнь была в сто раз честнее.

И в сто раз спокойнее.

В той жизни, когда я ошибался, я терял деньги.

В этой, когда я ошибаюсь, я теряю людей.

Там, в Израиле, я мог просадить квартальную прибыль на неудачной ставке. Было обидно, было тошно, я месяц не мог смотреть на терминал. Но вечером я приходил домой, и там сидела жена, и стоял ужин, и дети делали уроки в соседней комнате. Все живы. Все дома. Максимум, что мне грозило, — снова затянуть пояс и пахать без отпуска.

А здесь цена другая.

Здесь в девяносто пятом в мою машину заложили бомбу, а села в неё Лена. И никакие мои деньги, связи и знания не помогли ей ровным счётом ничем.

Здесь я четыре месяца не видел собственных детей, потому что вывез их на другой континент и разговаривал с ними по пятнадцать минут в сутки через хрипящую трубку.

Здесь я прятался от бывшего партнёра в бетонной коробке на восьмом этаже панельного дома. Держал в сейфе три паспорта на разные фамилии и два ствола с забитыми магазинами. Спал вполуха, потому что во дворе слишком долго стоит чужая машина.

и многое другое

Вот что даёт эта халява.

Ты знаешь всё наперёд про рынок — и ничего не знаешь про людей.

Календарь обвалов не подсказывает, когда друг напишет на тебя заявление.Я мог предсказать поведение мировой экономики с точностью до недели.

И ни разу не смог предсказать поведение одного конкретного человека рядом с собой.

Ты видишь горшочек, который варит золото. А в комплекте к горшочку идёт всё остальное: бронированная дверь, охрана у ворот, дети за океаном, портрет над камином и привычка не садиться спиной к входу.

И вот ещё что.

Знание будущего — вещь одноразовая. Оно тает.

В восемьдесят седьмом я знал буквально всё: даты, имена, цифры, последовательность событий. Я шёл по своей второй жизни, как по знакомому коридору с включённым светом.

Но чем больше я вмешивался, тем сильнее этот мир расходился с тем, который я помнил.

Люди, которые в моей прошлой жизни разорились, здесь поднялись. Кто-то, кому полагалось умереть, живёт. Кто-то, кто должен был жить, умер раньше срока — как бабушка.

Мой запас точного знания похож на бак с горючим. Он расходуется, и с каждым годом стрелка ниже.

Года через три-четыре у меня останутся только общие вехи: кризисы, войны, крупные развороты. А детали, на которых и делаются настоящие деньги, растворятся окончательно.

И вот тогда придётся жить как все. Считать, ошибаться, догадываться.Я просто человек, которому выдали фору на старте забега длиной в жизнь. Фора хорошая, спорить не буду.

Только бежать всё равно надо самому. И падать, если что, тоже.

Я т, качнул головой, отодвинул клавиатуру и выключил монитор.

Горшочек варил как надо.

Главное теперь — следить, чтобы эта золотая каша не затопила улицу, и вовремя расставлять правильные берега.

А то ведь зальёт. И первым, кого зальёт, буду я сам.

Только я поднялся из-за стола и собирался выйти из кабинета, настраиваясь на предвкушаемый вечер с Катей, как прямо у двери едва не столкнулся с Алисой и Андреем. Они стояли на пороге в некотором замешательстве. Дочка выглядела необычно собранной и слегка взволнованной, а Смоленец, возвышаясь за её спиной, едва не подпирал головой дверной косяк и смущённо переминался с ноги на ногу.

— Пап, мы к тебе, — тихо произнесла Алиса, снизу вверх заглядывая мне в глаза. — Найдётся пара минут? Нам поговорить надо. Серьёзно.

Я перевёл взгляд с дочери на Андрея. Тот коротко и подчёркнуто уважительно кивнул, поджав губы, словно курсант перед вызовом к командиру части. Судя по их виду, разговор намечался явно не о погоде и не о детских раскрасках.

— Серьёзно — это хорошо, — с едва заметной улыбкой ответил я, отступая на шаг в глубь комнаты и шире открывая дверь. — Заходите. Только давайте без шума, а то Марина Ивановна услышити отправит всех на кухню на повторную ликвидацию котлет.

Алиса юркнула в кабинет первой и сразу примостилась на край кожаного кресла, нервно поправляя рукава. Андрей осторожно прошёл следом, практически на цыпочках, аккуратно притворил за собой тяжелую створку и остался стоять у стены.

Я оперся на край массивного письменного стола, скрестил руки на груди и переводил спокойный, пытливый взгляд с дочери на Андрея

— Ну, выкладывайте, с чем пришли. Я весь внимании