Через неделю Патрисия появилась снова — вместе со своим дедом. И карусель закрутилась по новой.

Утром ад переговоров, днём глухой туман, вечером рай в нашей с Катей квартире.

Главным источником тумана была, конечно, Патрисия.

Вернулась она заметно мягче. Смеялась, уступала по мелочам, дважды за встречу как бы невзначай положила ладонь мне на предплечье. И я, чёрт возьми, прекрасно понимал, зачем.

Чего она добивалась, я разобрал ещё в первую неделю.

Никакой романтики. Через постель к контролю над сделкой — приём старый как мир, и мне даже стало любопытно, насколько грубо она будет работать. Работала она, надо отдать должное, изящно.

А я не стал ничего пресекать.

Потому что заметил простую вещь: когда женщина начинает такую игру, она перестаёт держать оборону. За две недели Патрисия уступила нам по четырём пунктам, о которых в первый день и слышать не желала. После каждого намёка, оставшегося без ответа, она становилась чуть покладистее. Азарт мешал ей считать.

Я это видел и молчал. Мне было выгодно.

Вот и вся история. Ничего я не проспал. Я просто пожадничал.

И довёл дело до точки, которая оказалась критической.

Ведь я видел, что Пётр Васильевич с Луи спелись. После каждой встречи они оставались вдвоём, курили в переговорной и говорили о своём: о войне, о внуках, о том, какая нынче пошла молодёжь. Два старых волка нашли друг друга.

Я даже радовался. Думал: пусть дружат, это работает на сделку лучше любых юристов.

А они за это время всё между собой перетёрли. И решили, что дело в шляпе.

И теперь всерьёз готовили фанфары, планируя, что многострадальный завод станет свадебным подарком нашей фирмы. Мне. С Патрисией, разумеется.

Эту информацию под грифом «совершенно секретно» вывалил мне Серёга, едва переступив порог кабинета.

— Допрыгался, козёл. Слушай, что скажу — офигеешь.

Я вздрогнул так, что с размаху опрокинул чашку свежесваренного кофе прямо на свои любимые серые брюки.

— Мать твою!

Первые несколько секунд я матерился исключительно из-за ожога, хватая со стола салфетки и пытаясь спасти ткань. Но когда Серёга неторопливо подсел, опёрся локтями о стол и выложил всю подноготную, я матерился уже от беспросветного шока.

— Дядя Петя с Луи всё за тебя решили, — говорил он, с сочувствием наблюдая за моими метаниями. — И про завод, и про свадьбу, и про ваш бурный роман. А ты тут сидишь, кофе вытираешь. Скажи честно: ты вообще в курсе был?

— Ни хрена я не знал.

Серёга тяжело вздохнул и посмотрел на меня с глубоким недоумением.

— Я тебе это говорю только потому, что перестал тебя понимать. Я-то, дурак, думал, у тебя с Катей всерьёз. Что она тебе правда нравится. А ты, оказывается, параллельно с француженкой шашни крутишь. — Он развёл руками. — Катя же идеальный вариант. Настоящая, искренняя, она тебя любит. Она Алиску как родную примет, будет ей нормальной матерью. Так что теперь, Катю увольнять? Конец любви?

— Какое, к чёрту, увольнять. — Я швырнул мокрую салфетку в корзину. — Я сам вас всех уволю.

Эта французская штучка всерьёз вбила себе в голову, что может крутить мной как угодно и через постель добраться до контроля над заводом. Романтики в её действиях не было ни грамма — сплошной холодный расчёт. В её глазах я был удобным мостиком к ресурсам.

Но самое паршивое в этой истории другое.

Если я прямо сейчас пойду к Кате и наконец открою ей, кто я такой, — что она ответит?

Да просто посчитает лицемером. Потому что весь офис второй день со вкусом смакует сплетни о моей скорой свадьбе с европейской бизнес-леди.

Две недели я аккуратно пользовался чужим азартом, выторговывая проценты. Считал ходы, гордился собой, а вечерами гулял по мокрым переулкам с человеком, которому вру о самом главном.

А за спиной у меня два деда спокойно, по-стариковски, никуда не торопясь, играли свою партию.

Меня переиграли на моём же поле.

Я поднялся, не обращая внимания на расплывшееся тёмное пятно на штанине, рванул дверь и полетел по коридору к Петру Васильевичу — рушить чужие иллюзии.

В кабинет я не вошёл — влетел, едва не снеся тяжёлую дубовую дверь с петель.

Однако картина, открывшаяся моему взору, менее всего напоминала поле боя.

В огромном, залитом мягким светом кабинете царило почти сибаритское умиротворение. За массивным столом из карельской берёзы расположились двое: Пётр Васильевич и старый хитрый Луи. Они увлечённо о чём-то беседовали, громко смеялись и с явным удовольствием дегустировали тёмно-рубиновое вино из тяжёлых бокалов. Рядом стояла уже пустая бутылка и хрустальный поднос с сырами.

Чуть в стороне, в глубоком кожаном кресле у панорамного окна, изящно расположилась сама Патрисия. Сидела, положив ногу на ногу, лениво перелистывала какой-то отчёт и время от времени делала маленькие глотки из бокала. Ни капли напряжения — только безупречная холодная грация.

Моё появление на секунду прервало идиллию. Пётр Васильевич замер с поднятым бокалом, Луи медленно повернул голову и хитро прищурился.

Я перевёл дыхание, сбивая пульс, и посмотрел прямо на французскую гостью.

— Патрисия. Нам нужно поговорить. Выйдем на пару слов. Прямо сейчас.

Она неторопливо подняла на меня тёмные глаза. На губах скользнула тонкая, едва заметная улыбка. Словно она ждала этого момента. Или, вернее, с самого начала просчитала мою реакцию.

— Конечно, месье Пахомов, — нежно протянула она на чистом русском, отложила папку и плавно поднялась.

Реакция дедов оказалась именно такой, какой я и опасался.

Пётр Васильевич с Луи переглянулись, и на их лицах расплылись идентичные снисходительно-понимающие ухмылки. Луи даже подмигнул своему новому другу, а шеф весело качнул бокалом в мою сторону, будто благословляя пылкую молодёжь на амурные разборки.

— Давайте-давайте, — добродушно сказал Пётр Васильевич. — Идите пошепчитесь. А мы тут пока с Луи обсудим детали. Так сказать, инфраструктурные бонусы.

Я ничего не ответил.

Вывел Патрисию в длинный пустой коридор представительского этажа, где мягкие ковры глушили шаги, а между декоративными пальмами стояла полная тишина.

Едва дверь захлопнулась, я повернулся к ней.

Едва дверь захлопнулась, я повернулся к ней.

— Что за фарс вы тут устроили?

Голос я держал тихим, но получилось глухо и зло.

— Мой партнёр и ваш дед планируют нашу свадьбу. Всерьёз обсуждают, что завод станет подарком к бракосочетанию. Вы понимаете, до чего дошло?

Патрисия слушала меня с абсолютно невозмутимым лицом.

А потом рассмеялась.

Негромко, искренне, откинув голову. Так смеются не от злорадства, а от усталости.

— Господи, Пахомов. Вы наконец заметили.

— Что?

— Я две недели даю вам понять, а вы наконец заметили. — Она вытерла уголок глаза. — Знаете, я даже начала думать, что вы притворяетесь.

— Я не...

— Ну а что тут страшного? — Она чуть склонила голову набок и посмотрела на меня уже без всякого смеха. — Давайте на минуту представим. Просто представим, ладно?

Она сделала шаг ближе.

— Вы умный. По-настоящему умный, а не как эти ваши — с золотыми цепями и мерседесами. Вы дрались за своих рабочих, когда вам это было невыгодно. Вы бросили переговоры и уехали к дочери. Я такого, если честно, ещё не видела.

— Патрисия...

— Дайте договорить. — Она подняла ладонь. — Вы мне нравитесь, Игорь. Правда нравитесь, и я не вижу смысла это скрывать, французы вообще не понимают, зачем такое скрывают.

Пауза.

— Представьте на секунду, как это могло бы быть. У вас производство и хватка, у нас имя, сбыт и вся Европа. Вы приезжаете в Лион, я приезжаю сюда. Дочь ваша учится во французской школе, она ведь уже говорит по-французски, я слышала. Через десять лет мы вдвоём держим рынок от Урала до Атлантики.

Она произнесла это ровно, спокойно и на удивление буднично.

— И знаете, что самое смешное? Мы были бы хорошей парой. Не из-за постели. Из-за того, что нам было бы о чём разговаривать по вечерам. Вы понимаете, как редко это бывает?

Я смотрел на неё и молчал.

Потому что она была права. Абсолютно во всём.

И она сейчас не соблазняет. Она докладывает. Спокойно, по пунктам, как на совете директоров.

— Патрисия, — сказал я. — Ответьте мне на один вопрос. Только честно.

— Попробую.

— Это ваша идея или его?

Она не ответила сразу.

Отвернулась к окну, за которым сеял мелкий дождь, и с минуту молча смотрела на серую Москву.

— А это важно? — наконец спросила она.

— Мне — да.

— Хорошо. — Она повернулась. — Его.

И вот тут с неё будто сняли лак.

— Деду семьдесят восемь. У него два сына, и оба, по его мнению, ничтожества: один живёт на дивиденды в Ницце, второй пишет книги о вине. Дело он им не оставит, он мне это сказал прямым текстом ещё в апреле. — Она усмехнулась. — А я, при всех моих дипломах, женщина. И для его партнёров этого достаточно, чтобы не воспринимать меня всерьёз. Ему нужен человек рядом со мной. Мужчина, который умеет считать и который не проест наследство за пять лет.

— И он выбрал меня.

— Он выбрал вас на второй день переговоров. — Она пожала плечом. — Я тогда ещё сопротивлялась. Говорила: дедушка, ты в своём уме, это Россия, они там все бандиты. А он сказал: посмотри, как он дерётся. Такие не предают.

— Мило.

— Вы не понимаете. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Это не каприз. Это распоряжение. У меня нет своих денег, Игорь. Есть зарплата и доверенность. Всё, что у меня будет через два года, зависит от одного старика с блокнотом. И он ждёт результата.

Она помолчала.

— Так что нет, я не влюблённая идиотка, которая бегает за русским коммерсантом. Я исполняю. И, между прочим, исполняю плохо, потому что вы две недели вежливо делаете вид, что ничего не замечаете.

— И что вы ему докладывали всё это время?

Патрисия чуть улыбнулась. Одними губами.

— А как вы думаете?

— Что всё прекрасно.

— Что всё идёт превосходно, — поправила она. — Что вы серьёзный человек, что мы отлично понимаем друг друга и что торопить события не следует.

— Врали.

— Врала, — согласилась она без всякого смущения. — Две недели подряд. И, поверьте, мне это нравится не больше, чем вам.

Она подошла ближе и понизила голос.

— А теперь послушайте меня, Пахомов. Раз уж у нас сегодня вечер откровенности. Я вам предлагаю не постель и не любовь. Я вам предлагаю сделку. Хорошую, честную и, если угодно, взаимовыгодную. Мы оба взрослые люди и оба прекрасно понимаем, как устроены такие браки. Через год вы будете жить как хотите и с кем хотите, я не стану вам мешать. Но у вас будет Европа, а у меня — дело.

— А любовь?

— А любовь, — сказала она, — обычно приходит позже. Или не приходит вовсе. Но она никогда не была обязательным условием.

Я стоял в пустом коридоре, среди декоративных пальм, и думал о том, что в её словах нет ни одной глупости.

Всё разумно. Всё выгодно. Всё просчитано на десять лет вперёд.

И всё абсолютно мертво.

— Патрисия, — сказал я. — Мне очень жаль.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Она вам дороже.

Я вздрогнул.

— Что?

— Не считайте меня дурой, Игорь. — Патрисия впервые посмотрела на меня почти с жалостью. — Вы каждый вечер исчезаете ровно в семь. Вы за две недели ни разу не остались на ужин. И у вас лицо меняется, когда звонит телефон.

— Да, у меня есть другая женщина. И я её люблю.

— Люблю, — повторила Патрисия и пожала плечами. — Игорь, во Франции любовница — это нормально. Люди веками так живут и прекрасно себя чувствуют. Никто никого не мучает вопросами.

— Она не любовница.

— Тем более. — Она чуть склонила голову. — Но дело и деньги — это не любовь. Это разные комнаты в одном доме, и путать их не стоит, иначе не останется ни того ни другого.

— Патрисия...

— Нет, вы мне вот что скажите. — Она посмотрела на меня внимательно. — Что она может вам дать? Я спрашиваю без всякого яда, я правда хочу понять. У вас есть деньги, есть охрана, есть дом. Что она добавляет?

Я молчал.

Потому что ответить надо было честно, а честный ответ звучал по-детски.

Она добавляет то, что вечером кто-то ждёт. Что можно снять пиджак и не думать. Что тебя называют по имени, а не по имени-отчеству.

Как это объяснить женщине, которая считает на десять лет вперёд, я не знал.

— А теперь посмотрите, что могу дать я, — спокойно продолжила Патрисия. — Рынок. Имя, которому сто двадцать лет. Кредитные линии, которых вам здесь не дадут ни при каких обстоятельствах. И партнёра, с которым можно говорить о деле, не объясняя азов.

Она поправила рукав безупречного кремового жакета.

— Ваша беда не в том, что у вас есть женщина, Игорь. Ваша беда в том, что вы её боитесь.

— Не понял.

— Всё вы поняли.

Она пошла к двери и уже у самой ручки обернулась.

— Иначе она давно знала бы, кто вы такой. А она, судя по всему, не знает.

Дверь за ней закрылась мягко, без всякого стука.

А я остался стоять в пустом коридоре среди декоративных пальм.

И очень отчётливо понимал: со мной только что разговаривал профессионал, который за пять минут вытащил из меня всё, что ему было нужно

А я остался стоять в коридоре и очень отчётливо понимал: сейчас со мной разговаривал профессионал, который за пять минут выяснил обо мне всё.

Я вернулся в свой кабинет, наглухо закрыл дверь и несколько секунд просто стоял, прижавшись лбом к прохладному стеклу окна. Слова Патриции до сих пор звенели в ушах, но главную мысль я усвоил чётко: хватит тянуть резину. Вся эта дурацкая ложь могла рухнуть в один миг и похоронить то единственное настоящее, что у меня появилось. Я понял, что боюсь потерять Катю.

Уже через минуту я сидел за столом и судорожно набирал номер старого знакомого ювелира.

— Привет, Виктор, — выдохнул я в трубку, едва он ответил. — Выручай. Мне срочно нужно кольцо. Настоящее, красивое, эксклюзивное. Я хочу сделать предложение.

— Ого, Пахомов, вот это поворот! — хохотнул Эд на том конце провода. — Наконец-то ты решился. Без проблем, сделаем всё в лучшем виде, бриллиант подберём чистейший. Ты мне лучше прямо сейчас главное скажи, чтобы я заготовку взял... Какой у неё размер пальца?

Я замер. Рука с телефоном мгновенно одеревенела, а слова застряли в горле.

— Э-э-э... — выдавил я, почувствовав, как мозг окончательно заходит в тупик.

— Алло, Игорь, ты слышишь меня? — переспросил Эд. — Размер, говорю, какой? Пятнадцать с половиной? Шестнадцать?

Я завис. В голове проносились сотни деталей: как я держал Катю за руку, как гладил её тонкие пальцы под фонарём, как переплетал свои ладони с её... Но размер?! Я понятия не имел, как перевести эту нежную изящность в сухие ювелирные миллиметры.

— Делай шестнадцать с половиной! — отрезал я, цепляясь за эту цифру как за единственное спасение. — И как можно быстрее, Эд. Желательно прямо сегодня.

— Э-э, Игорь... — замялся ювелир на том конце провода. — Ты меня не понял. Из эксклюзива в наличии прямо сейчас ничего нет. На такую работу нужно время, хотя бы пару дней.

— Эд, мне нужно кольцо сейчас! — сжимая трубку до хруста в пальцах, выдохнул я. — Любое готовое, классное, красивое! Эксклюзив будем на свадьбу делать, а сейчас давай то, что есть. Выручай!

— Ладно, ладно, понял тебя, сумасшедший, — вздохнул Эд. — Я пришлю курьера к тебе в офис. Ожидай.

Я положил трубку на стол иоткинулся на спинку кресла. Лоб покрылся мелкой испариной. На автомате я потянулся рукой к пустой чашке из-под кофе, но моя рука так и застыла в воздухе.

На пороге моего кабинета стояла Катя.

В руках она держала пухлые офисные папки с документами, а её голубые глаза смотрели на меня с искренним недоумением и растущей тревогой. Дверь была слегка приоткрыта, и она явно успела услышать часть моего нервного диалога.

— Игорь... что ты тут делаешь? — тихо спросила она, переводя взгляд с моего застывшего лица на телефон и обратно. — С кем ты только что говорил?

Я замер, чувствуя, как этот призрак прошлого смешивается с испуганным взглядом Кати, и понял: прямо сейчас, в эту самую секунду, рушится моё последнее право на счастье .

Я поднялся из-за стола.

— Кать-Мой голос дрогнул

— Ты с кем говорил? — повторила она.

Голос у неё был ровный. Слишком ровный.

— Я всё объясню.- встал из за стола и попытался обойти такой моментально огромный стол.

— Игорь. — Она сделала шаг в кабинет и аккуратно, очень аккуратно положила папки на стул у двери. — Ты сидишь в кабинете, куда сотрудников не пускают без вызова. За столом, за которым, я думала, сидит начальство. И заказываешь кольцо.

Она замолчала.

— Я не понимаю, что происходит. Объясни мне, пожалуйста.

Что ты ты здесь делаешь?- хрипло спросил я .

Меня отравила госпожа Патрисия. Она пришла к нам в секретариат на втором этаже, и сказала чтобы я срочно отнесла господину Пахомову эти документы.

Вот же сука французская - промелькнуло у меня в голове

И в месте с этим ,я стоял и молчал, как контуженный. Потому что за спиной у меня в эту секунду выстроилась вся моя ложь. Съёмная квартира с геранью. Плюшевый заяц на диване. Детский рисунок, который я сам нарисовал левой рукой. Разговоры о том, как трудно жить на зарплату.

И всё это надо было объяснить одним махом.

— Кать, сядь, пожалуйста.

— Я постою.

В дверь заглянула Оксана из бухгалтерии

— Игорь Валерьевич, извините, я на минуточку...

Катя очень медленно повернула голову.

— Как вы его назвали?

Оксана растерянно моргнула.

— Игорь Валерьевич. А что?

Тишина в кабинете стала такая, что было слышно, как в приёмной играет музыка из радио .

Снова в голове промелькнула мысль, что если бы моя секртетарша не болталась по офису и не трепалась и не собирала сполетрни, то и Катя бы не зашла так легко, и эта курица с бухгалтерии тоже,во так бы не ворвалась. Уволю к чертовой матери .

— Оксана, выйди, — сказал я.

Она посмотрела на нас обоих, всё поняла с полувзгляда — женщины такое понимают мгновенно — и тихо прикрыла за собой дверь.

Катя стояла и смотрела на меня.

— Пахомов, — сказала она. — Тебя зовут Игорь Валерьевич Пахомов.

— Да.

— Это твой кабинет.

— Да.

— И это твоя фирма.

— Наша. Нас трое.

Она кивнула. Медленно, как человек, который складывает мозаику и видит, что все кусочки подходят.

— Значит, Пётр Васильевич не твой хозяин?

— Он мой партнёр. Старший.

— А Сергей Анатольевич, который мне помог в первый день и сказал заходить с любыми трудностями...

— Начальник моей службы безопасности.

— Твоей, — повторила она.

И вот тут её начало трясти.

Не сразу, не картинно. Просто у неё задрожали руки, и она сцепила пальцы, чтобы этого не было видно.

— То есть я месяц рассказывала тебе, как у вас в офисе все меряются статусом. Ты помнишь? Я сидела в кафе и говорила: чем ниже должность, тем больше снобизма. А ты кивал.

— Кать...

— Я хвалила твоих подчинённых. — Голос у неё сорвался и тут же выправился. — Я тебе говорила, какой хороший человек Пётр Васильевич. Что он меня похвалил, а я всего неделю работаю. И ты кивал, Игорь. Ты сидел напротив и кивал.

Я молчал.

Потому что возразить было решительно нечего.

— Господи, а квартира? — Она вдруг рассмеялась — коротко, страшно. — Квартира на Профсоюзной. Ты же там не живёшь, да?

— Кать.

— Ты там не живёшь. — Она смотрела на меня в упор. — Скажи мне правду хотя бы сейчас.

— Не живу.

— А где ты живёшь?

— За городом. В Заречье.

— Дом?

— Дом.

— Большой?

Я молчал.

— Большой? — повторила она громче.

— Большой.

Катя отвернулась к окну.

С минуту она стояла молча, обхватив себя за плечи, а я смотрел на нее и не знал, что мне делать.

Я умел вести переговоры с французами, евреями и англичанами. Я мог за двадцать минут разобрать по цифрам чужую финансовую модель и найти в ней дыру.

А сейчас я стоял посреди собственного кабинета и не мог придумать ни одной фразы. Ни единой.

И вот тогда я увидел, что она плачет.

Не всхлипывая, не закрывая лицо. Просто по щекам текло, а она даже не вытирала.

— Зачем? — спросила она. — Ты можешь мне объяснить — зачем? Я же не просила у тебя денег. Ни разу. Я ни разу в жизни не спросила, сколько ты получаешь. Мы чай пили в дешевом кафе, и мне было хорошо, слышишь? Мне было хорошо!

— Кать, послушай...

— Нет, это ты послушай!

Она сделала шаг ко мне, и я впервые увидел её по-настоящему злой.

— Ты меня проверял. Вот что ты делал. Ты сидел и смотрел: возьмёт — не возьмёт, спросит — не спросит, останется — не останется. Ты меня месяц проверял, как на собеседовании!

— Это не так.

— А как?! Как это, Игорь?!

И тут я сказал самое худшее из всего, что мог сказать.

— Я боялся.

Катя замерла.

— Чего? — тихо спросила она. — Чего ты боялся, Игорь? Что я окажусь такой же, как остальные? Что польщусь на деньги?

Я молчал.

— Значит, я угадала. — Она вытерла щёку тыльной стороной ладони. — Ты боялся, что я такая же. И построил мне целую декорацию, чтобы проверить. И я, дура, прошла твой экзамен. Поздравляю. Доволен собой?

— Кать, я хотел рассказать. Каждый вечер собирался.

— Каждый вечер, — повторила она. — Месяц каждый вечер?

Она подошла к столу, взяла со стула свои папки и прижала их к груди, как щит.

— А сейчас скажи мне ещё одну вещь. Только честно, ладно? У тебя больше не осталось причин мне врать.

— Спрашивай.

— Весь офис говорит, что ты женишься.

У меня внутри всё оборвалось.

— Это не правда

— Не ври. — Голос у неё был уже совсем спокойный, и это было страшнее слёз. — Неделю говорят. Про свадьбу Игоря Валерьевича Пахомова и француженки. Мне девочки все уши прожужали, представляешь? Со всеми подробностями. А я все думала кто это такой Пахомов Игорь Валерьевич.А это мой Игорь.

Она усмехнулась.

— Я сидела и слушала. И знаешь, о чём я думала? Что мне жалко эту француженку. Потому что жениться на человеке ради завода — это ужасно. Я сидела и жалела её.

— Кать, всё не так. Я как раз сегодня...

— А потом, — перебила она, — я иду к тебе в кабинет с бумагами. И слышу, как ты по телефону заказываешь кольцо.

Тишина.

— Срочно. Сегодня. Красивое.

— Кать!- я шагнул впред

— Не подходи.

Она отступила на шаг.

— Я всё поняла, Игорь. Ты со мной проводил время, пока шли переговоры. Тебе было скучно, тяжело, а тут я — простая, тёплая, ничего не требую, слушаю, восхищаюсь. Удобно же. Отдохнуть от французов.

— Ты в своём уме?

— А ты? — крикнула она.

И вот тут её прорвало окончательно.

— Ты в своём уме?! Ты понимаешь, что ты сделал? Я тебя к себе пустила! Я тебе про сокровенное рассказывала, про то, чего я боюсь, про то, как страшно одной и как хорошо, найти любимого человека ! Я тебе такое говорила, чего никому не говорила!

Она задохнулась.

— А ты сидел и слушал. И у тебя, оказывается, дом за городом. И свадьба через неделю. И кольцо ты уже заказал. Только не мне.

— Кольцо тебе!

Я почти заорал.

— Кать, кольцо тебе! Я его для тебя заказывал, я как раз сейчас звонил, чтобы...

И осёкся.

Потому что увидел её лицо.

Она смотрела на меня с таким усталым недоверием, что мне стало физически холодно.

— Игорь. — Она говорила очень медленно, будто объясняла ребёнку. — Ты месяц врал мне, кто ты такой. Снял квартиру.

Пауза.

— Почему я должна поверить хоть одному твоему слову сейчас?

Мне нечего было ответить.

Совсем нечего. Ни одного аргумента, ни одного доказательства. Всё, что я мог предъявить, было изготовлено моими же руками.

— Спроси у Серёги, — выдавил я. — Он подтвердит.

— У начальника твоей службы безопасности? — Она даже улыбнулась. — Который тебе подчиняется?

Я закрыл глаза.

Мат в три хода. И все три хода сделал я сам.

— Кать. — Я говорил тихо, потому что кричать было бессмысленно. — Никакой свадьбы с Патрисией нет и никогда не было. Это придумали два старика, которые решили, что у нас роман. Я узнал об этом сегодня утром, полчаса назад, и сразу пошёл к ней. А потом вернулся сюда и позвонил ювелиру.

— Как удачно всё сложилось- горько усмехнулась она

— Да, — согласился я. — Отвратительно удобно. Я понимаю, как это звучит.

Она молчала.

— Я вёл себя как последняя сволочь, — сказал я. — Всё, что ты сейчас сказала, — правда. И про проверку, и про декорацию, и про то, что я трус. Мне тридцать лет, у меня всё есть, и я побоялся сказать женщине правду. Потому что за три года видел только счетчики в глазах

Прям у всех счетчики, мой ты несчастный- зло сказал Катя

— Ты не обязана меня прощать, — продолжал я-Но понять попробуй

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

А потом сказала совсем тихо:

— Знаешь, что самое обидное?

— Что?

— Не то, что ты богатый. И даже не то, что ты врал. — Она перехватила папки поудобнее. — Я ведь всё это время думала, что тебе со мной так же хорошо, как мне с тобой. Что мы вдвоём, на равных, два одиноких человека.

Она помолчала.

— А оказывается, я одна была на равных. А ты сверху. И смотрел, как я справлюсь.

Она открыла дверь.

— Кать!

— Не надо, — сказала она, не оборачиваясь. — Пожалуйста, не иди за мной. Мне надо подумать.

— Ты вернёшься?

Она остановилась на пороге.

— Нет , Игорь.Ты еще хуже чем мой бывший.Тот хотя бы не притворялся

И вышла.

Я стоял посреди кабинета и слушал, как в приёмной стучат её каблуки. Как хлопает дверь. Как за окном шумит Москва, которой абсолютно всё равно.

Через десять минут в дверь постучали.

Курьер от ювелира. Молодой парнишка в кепке, с плоской бархатной коробочкой в руках.

— Игорь Валерьевич? Вам просили передать. Виктор Семёнович сказал, вы очень торопились.

— Спасибо, — сказал я и взял коробочку.

Расписался в бланке. Закрыл дверь.

Сел за стол.

Открыл.

Кольцо было красивое. Виктор не подвёл — белое золото, чистый камень, тонкая работа.

Я сидел, смотрел на него и думал о том, что за всю свою жизнь — обе жизни, если считать честно, — я ни разу не проиграл так глупо.

Не бандитам. Не государству. Не бирже.

Самому себе.

Я был настолько оглушён, что дальше всё пошло на сухом автомате.

В голове стоял гулкий вакуум, в котором сминались в одну гарь воспоминания, страх и запоздалая ярость. Перед глазами почему-то стояло безупречно накрашенное лицо Патрисии с её сытой ухмылкой.

Я хотел найти её и высказать всё, что думаю.

И понимал, что не имею права. Она-то как раз ни в чём не виновата. Она играла свою партию честно, по правилам своего мира, и даже предупредила меня открытым текстом.

Виноват был я один.

Я снял трубку и набрал Джона — нашего американского брокера, с которым мы работали ещё с того самого чёрного понедельника восемьдесят седьмого.

— Джон.

— О, Игорь! Как дела? — бодро отозвался знакомый голос с лёгким акцентом.

— Сколько у меня на личном счёте?

В трубке повисла тишина, слышалось только шуршание клавиш.

— Около пятидесяти миллионов. — Голос у него сразу насторожился. — Игорь, что случилось?

— Сколько времени нужно, чтобы продать весь портфель?

— Игорь, зачем...

— Сколько времени, Джон?

— Ну ты же сам всё знаешь, — растерянно отозвался он. — Закрыть позиции, дождаться расчётов, провести международный перевод через клиринг... Дней десять минимум. Да что у тебя стряслось?

— Хорошо. Другой вариант. — Я перевёл дыхание. — Мне не нужны деньги сегодня. Мне нужны бумаги. Официальное подтверждение, что я платёжеспособен на двадцать миллионов долларов. Обеспечение — мой портфель.

Пауза.

— А-а. — Джон явно выдохнул. — Вот это уже другой разговор. Гарантийное письмо от нашего банка под залог твоих бумаг я сделаю. Ликвидность у тебя отличная, вопросов не будет.

— За сколько?

— Часа за три. С печатью, с подписью управляющего, по всей форме. Отправлю факсом, оригинал курьером на следующей неделе. Этого хватит?

— Для переговоров хватит. Деньги понадобятся через месяц, не раньше.

— Тогда работаем. — Он помолчал. — Игорь. Ты хоть скажи: у тебя всё в порядке?

— Нет, — честно ответил я. — Но это не денежный вопрос.

Я положил трубку.

Кабинет снова погрузился в глухую тишину.

Дальше нужно было думать головой, а не тем местом, которое у меня сейчас работало вместо неё.

Итак.

Начнём с денег.

Дом Гарнье — это сто двадцать лет истории, три завода и хорошее имя. Уважаемая семейная компания. Оборот у них был приличный, лет за пять они зарабатывали примерно столько же, сколько у меня лежало на личном счёте в Нью-Йорке.

То есть по деньгам они нам были не нужны вообще. Ни в каком виде. Мы могли купить их целиком вместе с погребами, виноградниками и родовым замком, если он у них был.

Так что дело было не в деньгах.

Пётр Васильевич с Аркадием прекрасно понимали то, чего не понимал никто больше.

Наша беда была не в нехватке средств. Наша беда была в том, что эти средства некуда девать.

Держать в России миллионы долларов в девяносто восьмом — всё равно что ходить по улице с открытым чемоданом. Заметят обязательно.. И тогда либо делись, либо садись, либо беги.

Чекисты бывшими не бывают. Оба моих партнёра знали эту механику изнутри, потому что сами тридцать лет её и обслуживали. И оба видели то же, что и я: год-два, максимум три — и в стране начнут наводить порядок. И первое, что при этом делают, — считают, у кого сколько.

Вот от чего я и тормозил.

Все последние годы я держал себя за руку. Резал масштаб, дробил структуры, отказывался от сделок, которые сами шли в карман. Не потому, что не умел — а потому, что боялся высунуться. Слишком много денег для одного человека в стране, где всё это можно отобрать одним росчерком.

А они это видели.

И оба понимали простую вещь: если у нас появляется европейское плечо — старая уважаемая семейная фирма, чужая юрисдикция, легальный трансграничный оборот, — то тормоз можно снимать.

Тогда деньги перестают быть уликой. Они становятся оборотом.

Тогда можно наконец развернуться на полную и делать то, ради чего всё затевалось: заходить в активы, покупать заводы, строить сеть — не оглядываясь и не пряча концы. Потому что у нас будет то, чего в России тогда не было ни у кого: чистая, объяснимая, документально безупречная причина, откуда взялись деньги.

Вот что они покупали. Не имя, не сбыт и не кредитные линии.

Они покупали мне разрешение работать в полную силу.

Ну а дальше — арифметика.

Мои знания плюс развязанные руки плюс их европейская вывеска. Три года — и мы бы этот рынок разложили по полочкам. Не потому, что мы умнее французов. А потому, что я знаю, что будет через год, через пять и через десять, а они не знают.

Луи со своей внучкой думали, что покупают моё будущее.

На самом деле они продавали своё. Просто ни один из них об этом не догадывался.

И если совсем честно, не будь Кати, я бы вошёл в эту комбинацию легко и весело.

Свадьба? Да ради бога. Дайте только зайти в огород с их именем и их юрисдикцией. С такими картами на руках мы бы съели эту Европу вместе с грядками, и они бы даже не поняли, куда всё делось.

Меня остановило ровно одно.

Женщина, которая варила мне чай в съёмной двушке на Профсоюзной и понятия не имела, кто я такой.

Быстро, однако, старики примерили костюмы капиталистов. Или это в них всегда сидело — то самое стратегическое мышление, вбитое ещё в семидесятых, просто раньше оно работало на страну, а теперь заработало на себя?

Но был во всей этой истории вопрос, который меня по-настоящему грыз.

Почему со мной никто не поговорил?

Я думал об этом всю дорогу до дома. И, если честно, ответ мне не нравился.

Потому что они говорили. Оба. Просто не со мной, а обо мне.

И причин у них было три.

Первая — привычка.

Оба всю жизнь прослужили в системе, где решение готовят наверху, а исполнителю доводят готовое. Это въелось так глубоко, что они даже не считали это чем-то дурным. Согласовали между собой, обеспечили условия, а потом ставят человека в известность. Так работали тридцать лет, так же работали и сейчас.

Вторая — то, что они искренне считали себя правыми.

С их точки зрения, они делали мне подарок. Не свадьбу навязывали, нет. Они убирали единственное препятствие, из-за которого я, по их мнению, зарывал в землю собственный талант. Пётр Васильевич наверняка так себе это и объяснял: мальчишка тормозит, боится размаха, а мы ему поможем и сами всё устроим. Как отец, который выбирает сыну институт, будучи убеждённым, что действует ему во благо.

И третья, самая простая и самая обидная.

Они боялись, что я откажусь.

Потому что знали меня. Знали, что я по всякому крупному вопросу сначала считаю, а потом ищу подвох. И понимали: если прийти и сказать в лоб — Игорь, тебе надо жениться на француженке ради выхода на европейский рынок, — я разберу эту идею по косточкам за десять минут и найду в ней три дыры.

А вот если создать обстоятельства... Если дать роману развиться самому, если французы к тому времени привыкнут, если старики между собой всё зафиксируют, если завод уже будет вписан в схему как подарок — тогда я окажусь перед фактом. И, будучи человеком практичным, соглашусь. Потому что отказываться будет уже дороже.

Расчёт, между прочим, был точный.

Не будь Кати, я бы и правда согласился.

Вот только один нюанс они не учли.

Они сговаривались о человеке, которому в прошлой жизни было семьдесят лет. И этот человек знал по своей шкуре, чем заканчивается брак по расчёту.

А я просто хотел семью.

За три года одиночества я понял одну вещь. Самое страшное — это не отсутствие людей в доме. Люди у меня как раз были: Марья Ивановна на кухне, охрана на воротах, водитель, гувернантка, дочь наверху.

Дом был полон. А я был один.

Потому что одиночество лечится не женщиной. И даже не детьми.

Оно лечится семьёй.

А семья — это совсем другое. Это когда все вместе завтракают и никто никуда не торопится. Когда вечером спорят, какой фильм смотреть, и в итоге не смотрят никакого, потому что заболтались Когда возишься с малым на ковре и слушаешь, как он сопит,ползая по тебе и не даёт встать.

Это их каракули фломастером на стене — не альбомные, а именно на обоях, за которые надо ругать, а ругать не хочется.

Это грустные мордашки, когда ты уходишь на работу. И оглушительный визг, когда возвращаешься.

Это когда тебя встречает женщина, которой глубоко наплевать, сколько ты сегодня заработал. Она хмурит брови, говорит «снимай свои доспехи» и гонит есть, пока не остыло.

Вот это и есть семья.

Деньги нужны, спорить не буду. Нужны на сто процентов, потому что без них всё сгорает в рутине и страхе — как жить дальше, чем платить, чем кормить. Я эту рутину прошёл в прошлой жизни от звонка до звонка и никому не пожелаю.

Только они не нужны как цель.

Деньги — это фундамент. А жить на фундаменте нельзя. На нём надо строить дом.

Вот эту простую вещь я и понял за три года. И кажется, сейчас потерял.

Я снял трубку и набрал Веру, нашу переводчицу.

— Вера, передайте всем: я уехал по срочным делам. Переговоры переносятся на завтра.

— Но, Игорь Валерьевич!..

Я опустил трубку, не дослушав.

На деревянных ногах вышел в приемную.

Там уже волшебным образом сидела моя секретарша Галина

Она сидела за своим столом и делала вид, что чрезвычайно занята бумагами. Толковая была девушка, взяли её по солидной протекции. Одна беда: всё, что она слышала в этих стенах, через десять минут знали в курилке на каждом этаже.

— Галина. — Я остановился у её стола. — Ты уволена. Расчёт получите в бухгалтерии сегодня, с выходным пособием за два месяца.

Она подняла на меня глаза.

— Игорь Валерьевич... За что?

Она открыла рот. Закрыла. Глаза у неё быстро налились слезами.

Я развернулся и пошёл к лифту, не дожидаясь ни оправданий, ни объяснений.

Мне было всё равно. Все офисные сантименты сгорели полчаса назад.

В лифте я набрал прямой номер начальника юридического отдела.

— Вадим. Слушай внимательно. Сворачивай всё, чем занят. Мне к утру нужен полный комплект документов на прямой выкуп завода.

— Игорь Валерьевич? — В голосе главюриста прорезалось искреннее изумление. — Но там же согласована совсем другая структура. Пётр Васильевич и французская сторона готовят совместное предприятие, оформление идёт через...

— Всю их схему оставляем в силе. Я выступаю отдельно. Частный покупатель, третья сторона, единственный инвестор. Гарантийное письмо на двадцать миллионов из Нью-Йорка придёт факсом в течение трёх часов.

Короткая пауза — Вадим переваривал масштаб разворота.

— Это колоссальный объём работы за одну ночь, — осторожно сказал он. — Придётся поднимать всю правовую базу по объекту и заново прописывать условия передачи активов.

— Поднимай. Задействуй весь отдел, плати любые сверхурочные. К восьми утра документы должны лежать у меня на столе.

— Сделаем. Через три часа пришлю первый черновик. — Он помолчал. — Но, Игорь Валерьевич, я обязан вам сказать. Возникает прямой конфликт интересов. Вы официальный представитель стороны продавца — и одновременно покупатель. Это не пройдёт ни у одного нотариуса.

— Знаю. Поэтому делаем так. — Я смотрел, как на табло меняются цифры этажей. — Завтра в восемь утра я письменно выхожу из переговорной группы. С этого момента я не представляю продавца ни в каком качестве и не участвую в обсуждении со стороны фирмы. Подготовь уведомление, я подпишу первым делом.

— А до восьми утра?

— А до восьми утра я вообще ничего не делаю как представитель фирмы. Я сижу дома. Все документы, которые ты готовишь ночью, — это моё личное поручение как частного лица, и оплачивать твои сверхурочные я буду из своего кармана, не из компании. Отдельным договором. Оформи.

— Тогда чисто, — с явным облегчением согласился Вадим.

— И последнее. Если хоть один слух выйдет за пределы твоего кабинета до восьми утра — ты вылетишь вслед за моей секретаршей. Без пособия. Опечатай кабинет и сейф, пусть служба безопасности пришлёт человека.

— Понял.

— Да, и вот что. — Я помолчал. — Ты обязан доложить Петру Васильевичу и Аркадию. Я это понимаю и не прошу тебя нарушать процедуру. Просто дай мне до восьми утра. Если к восьми я не появлюсь с бумагами и не подпишу выход из группы — звони им сам и передавай всё, что у тебя есть.

— Договорились, — сказал Вадим совсем другим тоном. Деловым.

Я сбросил вызов.

Двери лифта раздвинулись на подземной парковке. Прохладный воздух, пахнущий бензином и сыростью, немного привёл меня в чувство, но тяжёлый ком в груди никуда не делся.

Я сел за руль, повернул ключ и уставился в тёмное лобовое стекло.

Деньги найдены. Юристы заряжены. Завтра утром вся стариковская комбинация будет смята и выброшена в утиль.

Вот только радости от этой победы не было ни капли.

Войну за завод я выиграл ещё до того, как она началась.

А Катю потерял.

Ночь превратилась в нескончаемый, лихорадочный бред. Я не сомкнул глаз ни на минуту.

Огромный трёхэтажный дом, который я когда-то строил как укрытие от внешнего мира, сейчас казался мне холодным и чужим склепом. Четыреста квадратных метров тишины вытягивали из меня остатки сил. Я бесшумно блуждал по тёмным, застеленным мягкими коврами коридорам, словно призрак, измеряя шагами комнаты и судорожно пытаясь выстроить в голове идеальную комбинацию завтрашнего дня.

Несколько раз за ночь я тихонько приоткрывал дверь в детскую. В комнате мягко светил ночник в форме луны, а на широкой кровати, обняв плюшевого медведя, спокойно спала Алиска. Я стоял на пороге, слушая её ровное, тихое дыхание, и меня сжимала дикая, удушающая тоска. Я смотрел на дочь и понимал: если я сейчас сломаюсь, если поддамся на эти уродливые светские манипуляции, если позволю вывернуть мою жизнь наизнанку ради чужих бизнес-планов — с каким лицом я потом буду смотреть ей в глаза? Что я скажу Кате, если потеряю её навсегда из-за собственной нерешительности?

Вернувшись в кабинет, я обложился черновиками и распечатанными сводками. До самого рассвета я расписывал все возможные варианты завтрашнего переворота. Я просчитывал каждый шаг, каждое слово, каждый юридический нюанс. В голове крутился жесткий математический алгоритм: если я выкупаю завод на свои личные двадцать миллионов долларов, я мгновенно выбиваю табуретку из-под ног у французской стороны. Наш совместный бизнес с Петром Васильевичем остаётся чистым, а «свадебный подарок» превращается в пшик. У Патриции не остаётся ни единого козыря для шантажа, а у старых дедов — ни единого повода играть в великих свах.

Единственной неизвестной переменной в этой уравнении оставалась Катя. Но чтобы бороться за неё, мне нужно было сначала полностью очистить поле от этой ядовитой лжи.

В шесть утра я принял ледяной душ, который лишь немного сбил тяжесть в голове, переоделся в строгий тёмный костюм и выехал в офис.

В семь утра здание нашей компании ещё спало. Серые коридоры встретили меня гулкой тишиной и запахом чистящих средств. На восьмом этаже, в юридическом отделе, горел единственный свет.

Вадим сидел за заваленным бумагами столом. Выглядел он так, будто его только что вытащили из под завала: галстук съехал набок, глаза налились кровью от усталости, а рядом возвышалась батарея из пустых бумажных стаканчиков из-под кофе. Он, судя по всему, тоже не спал ни секунды.

— Игорь Валерьевич... — сиплым голосом произнёс он, поднимаясь мне навстречу и тяжело опираясь о стол. — Всё готово. Подтверждения транзакции и гарантийное письмо из Нью-Йорка от вашего Джона пришли полтора часа назад. Юридически тут всё заблокировано намертво. Если вы поставите подписи, назад дороги не будет.

Я молча подошёл к столу и начал быстро, страница за страницей, пробегать глазами по строчкам договоров. Все сформулировано безупречно: прямое финансирование от частного лица, выкуп доли, передача всех представительских полномочий на переговорах Сергею, полный уход от схемы совместного предприятия с французской династией.

— Давай перо, — отрезал я.

Я подмахивал документы один за другим, чувствуя, как с каждым росчерком пера меняет направление вся история нашего предприятия. Вадим смотрел на меня с каким-то смешанным чувством ужаса и невольного уважения.

— Вы сумасшедший, Игорь Валерьевич, — тихо выдохнул он, собирая подшитые акты в пухлую кожаную папку. — Пётр Васильевич же взорвётся.

— Пусть взрывается, — ответил я, застёгивая пиджак. — Главное — чтобы взрывная волна сожгла весь этот мусор.

К девяти часам утра в главный переговорный зал начали собираться участники.

Я специально зашёл самым последним. Двери с тихим щелчком закрылись за моей спиной. За огромным овальным столом из тёмного ореха уже восседала вся ключевая верхушка.

В центре сидел Пётр Васильевич — довольный, румяный, в прекрасном расположении духа. Рядом с ним расположился Аркадий Владимирович, наш финансовый директор, что-то тихо помечавший в блокноте. Чуть дальше сидел Серёга — он выглядел дерганым, постоянно поправлял манжеты и бросал на меня тревожные, вопросительные взгляды.

Французская делегация занимала противоположную сторону стола. Старый хитрый Луи сидел во главе, пожёвывая потухшую сигару, а рядом с ним расположилась Патриция. Сегодня она была в безупречном чёрном жакете, с идеально уложенными волосами и холодным, непроницаемым выражением лица.

Я не стал садиться рядом с Петром Васильевичем или Сергеем. Я демонстративно отодвинул тяжелое кожаное кресло в самом конце стола — особняком ото всех, на визуальном отшибе.

В переговорной нависла пауза. Мой демонстративный жест не остался незамеченным.

Пётр Васильевич удивлённо нахмурился, переглянулся с Аркадием и, упершись ладонями в стол, спросил:

— Игорь? Ты чего это там примостился, как бедный родственник? Пересядь ближе к нам, нам тут финальные протоколы подписывать. И вообще... ты выглядишь так, будто тебя всю ночь черти по буеракам гоняли. В чём дело?

Серёга напряжённо выпрямился, а Аркадий Владимирович недовольно сдвинул брови, чувствуя, что привычный сценарий начинает сбоить.

Патриция медленно повернула голову в мою сторону. Её карие глаза сузились. В отличие от стариков, она мгновенно распознала эту звенящую, опасную тишину, которая исходила от меня. В её взгляде скользнула острая, напряжённая настороженность.

Я посмотрел на Петра Васильевича, затем перевёл взгляд на Луи и, наконец, в упор уставился на Патрицию. На моём лице не было ни тени вчерашней растерянности. Только холодный, выверенный расчёт человека, которому больше нечего терять.

Я медленно положить пухлую кожаную папку с документами прямо на середину полированного стола и чуть подтолкнул её вперёд — так, чтобы она остановилась аккурат между боссами и французами.

— В чём дело,? — ровным, чеканным голосом, в котором не было ни грамма эмоций, произнёс я. — А дело в том, Пётр Васильевич, что никакого совместного предприятия по заводу с французскими партнерами не будет. И свадебных подарков — тоже.

В переговорной замерла такая тишина, что стало слышно, как в углу едва гудит кондиционер. Пётр Васильевич от неожиданности даже рот приоткрыл, а старый Луи медленно вынул сигару изо рта.

— Ты... ты что такое несёшь, Игорь? — опешил шеф, — Ты перепил вчера, что ли? Какая муха тебя укусила?!

— Я абсолютно трезв, — спокойно продолжить я, опираясь руками о стол и глядя им прямо в глаза. — На стол перед вами лежат официальные документы. Проект выкупа завода полностью переформатирован. Финансирование в размере двадцати миллионов долларов уже переведено на эскроу-счета из Нью-Йорка. Инвестором выступаю я лично, как частное лицо. Завод переходит в мою полную собственность без каких-либо условий, уступок и брачных обязательств.

Я сделал паузу и бросил быстрый, ледяной взгляд на Патрицию, которая в этот момент едва заметно побледнела, сжав свои тонкие пальцы в кулак.

— Все полномочия по ведению дальнейших коммерческих переговоров с французской стороной я с этой минуты передаю Сергею, — чеканил я каждое слово, пересиливая дикий шум в висках. — Фирма не теряет ни цента, и если хотите — сделка закрывается прямо сегодня. А что касается намёков на мою личную жизнь... я советую всем присутствующим умыться и больше никогда к этой теме не возвращаться.

И в эту самую секунду меня прошибло осознанием: всё. Я перегорел.

Внутри не осталось ни капли желания с кем-то бороться, выбивать из рук козыри, что-то доказывать или изливать праведный гнев. Вся эта ярость, которая тащила меня через бессонную ночь, через телефонные звонки в Нью-Йорк и подписанные миллионные контракты, выгорела до единой щепки. Осталась лишь дикая, свинцовая, удушающая усталость, которая мгновенно навалилась на плечи и прижала к земле.

— Это моё коммерческое предложение, — добавил я уже совсем глухо, сделав глубокий выдох. — Если вам интересно — принимайте. Нет — можете дальше крутить свои хороводы с интригами, но никакой свадьбы не будет.

Я встал, медленно повернулся спиной к онемевшему залу и пошёл к выходу. За спиной висела мёртвая тишина, но мне было уже абсолютно всё равно, что думают деды и что решает Патриция.

Но, сделав буквально несколько шагов и уже дойдя до массивной двустворчатой двери, я вдруг понял, что практически перестаю её видеть. Размытый силуэт ручки уходил в сторону, ровная линия дверного косяка начала уродливо двоиться и троиться. Пространство переговорной резко накренилось под безумным углом, будто всё здание нашей компании пошло ко дну.

Свет над головой мигнул и стал стремительно угасать, затягиваясь по краям густой, шелестящей чёрной пеленой. В ушах вспыхнул звенящий ультразвук, в мгновение ока заглушивший звяканье стаканов и чей-то испуганный, доносившийся будто из глубокого колодца возглас: «Игорь?!»

Всь мир схлопнулся в одну точку. Ноги окончательно превратились в вату, воздух выскочил из лёгких, и тяжёлый паркетный пол с бешеной скоростью рванул мне прямо в лицо.