Если кто-то думал, что, очнувшись в больнице, я увижу перед собой Катю, рыдающую у моей кровати, и у нас случится трогательный хэппи-энд — вынужден разочаровать. Хэппи-энды бывают только в американских фильмах. В жизни всё куда прозаичнее, суше и больнее.

Я очнулся под монотонное пиканье приборов в стерильной палате с белым потолком. За окном шелестела листва, на тумбочке стоял стакан воды, а рядом не было никого, кроме дежурного врача с зажатой в руках медицинской картой. Никаких роз, никаких слёз прощения, никакой Кати.

На третий день меня выписали. В графе «диагноз» аккуратным почерком было выведено: сильное нервное истощение, запредельный стресс. Врач сухим тоном прописал абсолютный покой, домашний режим и настоятельно рекомендовал сменить обстановку.

Я не стал спорить. Вернувшись в пустой особняк, я собрал чемоданы, взял под мышку Алису, заехал за мамой, и мы улетели в Италию. Считается, что Апеннинский полуостров с его мягким солнцем, древней архитектурой и размеренным ритмом жизни как нельзя лучше подходит для того, чтобы залечивать душевные раны.

Но Италия не помогла.

Среди кипарисовых аллей, старинных улочек и тёплого морского бриза я просто... погас.

Бывает такое состояние, когда внутри тебя будто окончательно выключают свет. Не перегорает лампочка со вспышкой и треском, а просто кто-то невидимый медленно поворачивает реостат, выкручивая яркость жизни до абсолютного нуля. Весь мир вокруг — лазурное небо, старинные фасады, шум прибоя, дорогие вина — всё мгновенно выцвело, превратившись в унылую, плоскую, свинцово-серую массу.

Единственным человеком, который удерживал меня на плаву и не давал окончательно камнем уйти на дно, была Алиса. Ради неё я выдавливал из себя подобие утренней улыбки, заставлял себя подниматься с кровати, держал её за маленькую тёплую ручку, пока мы гуляли вдоль побережья, и часами слушал её беззаботный детский лепет. Она была моим единственным якорем в этой жизни. Но стоило дочке отвернуться или заиграться с игрушками, как маска с меня тут же сползала, и я снова погружался в ледяной вакуум.

Я катастрофически сдал физически буквально за пару недель. В зеркало на меня смотрел какой-то чужой, усохший человек. Кожа обтянула скулы, щеки глубоко впали, а в глазах поселилась тупая, неходячая тоска. Настоящий задохлик — сгорбленный, с потухшим взглядом.

Итальянские врачи, к которым мама в панике затащила меня на осмотр, лишь беспомощно разводили руками. «Органически вы абсолютно здоровы, сеньор, — лепетал местный профессор, перебирая результаты моих анализов. — Это чистая психосоматика. Организм отвергает нагрузки». И с лёгкой душой пытался запихать в меня горсти сильнейших антидепрессантов и транквилизаторов. Я молча забрал рецепты, и выкинул их в ближайший мусорный бак прямо у клиники. Мне не нужны были химические глушилки.

Самое циничное заключалось в том, как на это реагировали окружающие. Редкие знакомые и светские приятели, с которыми приходилось пересекаться, при виде моей исхудавшей фигуры расплывались в комплиментах: «Игорь, надо же, как ты подтянулся! Тебе так идёт этот аскетичный вид, прямо посвежел, скинул лет пять!» Они искренне восхищались моей «формой», абсолютно не понимая, что эта «подтянутость» была результатом того, что еда вставала у меня поперек горла комом при первой же попытке проглотить хотя бы кусок.

И только наша Марья Ивановна, поехавшая с нами, чтобы помогать по хозяйству, всё прекрасно понимала. Эта добрая женщина смотрела на меня с тихой, едва сдерживаемой материнской болью. Она лишь тяжело вздыхала, качала головой и каждый раз за обедом пыталась незаметно подложить мне на тарелку лишний кусок запечённого мяса, подлить наваристого бульона или подсунуть любимую выпечку.

— Игоречек, ну съешь хоть ложечку, совсем ж от тебя ничего не осталось, — тихо шептала она, стоя за моей спиной.

А я не мог. Я вяло ковырял вилкой тарелку, выдыхал и отодвигал её в сторону. Организм просто отказывался принимать пищу, будто заблокировав все базовые инстинкты.

Но самым страшным временем суток была ночь.

Как только Алиса наматывала за день впечатления, укладывалась спать и в её детской воцарялась тишина, я уходил в свою спальню. Я ложился в широкую, холодную постель, зарывался головой под одеяло и... панически боялся заснуть.

Это был настоящий, животный страх перед сном.

Потому что каждую ночь, стоило мне смыкать глаза и проваливаться в забытьё, мне снился один и тот же до, до мельчайших деталей реалистичный сон. Мне снилась Катя. В этом сне она не уходила из моего кабинета. Она стояла на пороге, затем тихо подходила к моему креслу, мягко касалась своими теплыми пальцами моей щеки, улыбалась той самой нежной, светлой улыбкой и шептала: «Игорь, я всё поняла... Я вернулась. Всё хорошо». Я ощущал её тепло, слышал её дыхание, её запах, и сердце в груди разрывалось от невыносимого, оглушительного счастья...

А потом я просыпался.

Просыпался в полной темноте, в чужой спальне итальянской виллы. Открывал глаза и упирался взглядом в глухой, мёртвый потолок. Понимание, что это был лишь фантом, обрубок моего собственного бреда, накрывало такой ледяной, безысходной волной, что хотелось выть в подушку . Заснуть снова после этого было невозможно. И я просто лежал до самого рассвета, уставившись в темноту, слушая, как стучат ставни от ветра, и с ужасом ждал нового дня.

Так прошёл месяц.

Пока я блуждал бестелесным призраком по Апеннинскому полуострову, в Москве жизнь не останавливалась ни на секунду. Там завершались дела, ради которых я чуть не сжёг себя дотла на том злополучном заседании.

Мой безумный, отчаянный демарш с выкупом завода на собственные двадцать миллионов долларов произвёл именно эффект, на который я, сам того не ведая, рассчитывал. Он до смерти испугал французскую сторону. Старый хитрый Луи и Патриция вдруг осознали, что имеют дело не с послушным исполнителем, а с человеком, который в любой момент готов сбросить все фигуры с доски, выложить на стол гору кэша и устроить полный финансовый хаос.

И вот тут в игру включился Аркадий Владимирович. Наш Аркаша в этот раз психанул по-настоящему. Вложив в переговоры всю свою накопившуюся ярость, весь профессионализм и ювелирное знание юридических тонкостей, он буквально переехал партнеров.

В итоге под давлением фактов и моего демарша сделка закрылась на совершенно иных условиях. Французы уехали, согласившись всего на 50 процентов пакета вместо 100, на которые рассчитывали изначально. Каждая сторона получила свой кусок: наша компания вырвала гарантированный выход на европейские рынки, а французы получили ресурсы и мощности нашей раздутой структуры. Моё предложение выкупить всё единолично, естественно, не приняли — боссы не могли допустить такого своевластия, — но именно этот испуг заставил партнеров стать шелковыми и подписать бумаги на наших условиях

Через месяц, когда пыль окончательно улеглась, мы вернулись в Москву. Все участники этой драмы к тому моменту успели остыть.

Мы собрались в кабинете у Петра Васильевича. Никаких криков, упрёков или разборок больше не было. Мы слишком долго работали вместе, чтобы бесконечно держать друг на друга обиду из-за бизнеса. Каждый по-своему повинился за перегибы: шеф признал, что они с Луи перегнули палку со своими свадебными манипуляциями, Аркадий с гордостью отчитался по цифрам, а Серёга просто с облегчением пожал мне руку.

Мы откупорили бутылку хорошего, выдержанного коньяка, молча выпили за успешный финал, за сохранённые миллионы и за то, что все остались живы. На том и разошлись.

Формально всё закончилось идеальной победой. Фирма вошла в высшую лигу, завод перешёл под наш контроль, деньги работали, а старые деды были счастливы.

Вот только я вернулся в свой огромный, трёхэтажный, звенящий тишиной дом, и в груди оставалась глубокая, выжженная дыра.

Я стал гораздо больше времени проводить дома, отодвинув рабочую суету на задний план. Мы много гуляли с Алисой по Москве, отмеряя километры по городским паркам и тихим переулкам.

И вот однажды, совершенно бесцельно бродя по центру, мы случайно набрели на то самое небольшое уютное кафе, где я когда-то впервые пришел на свидание к Кате

Я горько усмехнулся. Прошло всего два месяца, а ощущение было такое, будто та встреча случилась в какой-то совсем другой, давным-давно сгоревшей жизни. Я ведь искренне старался всё выжечь, заставить себя забыть, не бередить затянувшиеся тонкой коркой раны... Но ноги сами, вопреки здравому смыслу, повернули деревянной двери.

Зайдя внутрь, я сдал наши куртки на вешалку и отправил Алису в дамскую комнату мыть руки. Сам же прошел в глубь зала, уселся за тот самый столик у окна и вяло взял в руки лежавшее на столе меню, уставившись в строчки без малейшего интереса.

— Здравствуйте! Меня зовут Катя, вы готовы сделать заказ? — раздался над ухом знакомый, до боли родной голос.

Я замер. Сердце в груди пропустило мощный, болезненный удар, а потом сорвалось в бешеный галоп. Я медленно, не веря собственным ушам, поднял глаза.

Напротив меня стояла Катя. В простой рабочей фартучной форме кафе, с блокнотом в руках. Но стоило её взгляду упасть на моё лицо, как она осеклась на полуслове. Блокнот в её пальцах дрогнул.

— Катя?.. — выдохнул я, глядя на неё снизу вверх.

— Игорь?! — Её глаза расширились шока. Она смотрела на меня, не веря собственным глазам, и с каждой секундой её лицо всё больше бледнело. — Господи... Игорь, что с тобой случилось?! Ты... ты здоров?!

— Я? — Я попытался выдавить из себя подобие спокойной улыбки, но получилось, наверно, ужасно жалко. — Да... Похудел немного. А так — да, всё нормально.

— Немного?! — переспросила она со срывной, испуганной интонацией, всматриваясь в мои впалые щеки, опустившиеся плечи и тёмные круги под глазами. — Ты правда здоров? У тебя... у тебя точно всё в порядке?

— Да, Кать... Просто...

Я не успел договориться.

Со стороны зала неслышно подошла Алиса. Она аккуратно взобралась на соседнее мягкое кресло, уселась, поправила бантик и, посмотрев на Катю своими огромными, чистыми глазами, звонко спросила:

— А у вас есть гамбургеры? И кола?

Катя замерла. Её взгляд мгновенно перескочил с меня на девчушку, а затем снова на меня. На её лице отразилась такая буря эмоций — от растерянности до внезапно вспыхнувшего понимания, — что она даже затаила дыхание.

— Это... Алиса? — одними губами, почти беззвучно прошептала Катя, всё так же не отводя взгляда от девочки.

Я молча кивнул. Повернувшись к дочке, я попытался собраться с духом и выговорить хоть что-то связное:

— Поздоровайся, Алис... Это тётя Катя. Моя...

Я запнулся. Голос окончательно застрял в горле, колючим комом пережав связки, и я так и застыл, не зная, как именно произнести то единственное слово, которое отражало бы всю глубину моей катастрофы.

— Извини... — смущённо и виновато проговорила Катя, судорожно сжимая в руках свой блокнот и отступая на шаг. — Мне, наверное, лучше прислать кого-то другого из официантов. А то сейчас придет твоя жена... и будет скандал. Я не хочу в этом участвовать.

— Кать, стой. Никакого скандала не будет, — мягко, но твёрдо перебил её я, постаравшись улыбнуться,. — Я же говорил тебе... Все эти разговоры про свадьбу были просто блефом и фальшивкой. Патриция давно уехала во Францию, и больше её в моей жизни нет. Всё нормально, правда.

Я сделал короткую паузу, переведя дыхание, чтобы сбить сумасшедший пульс, и постарался перевести тему:

— Ты лучше скажи... у вас тут правда есть гамбургеры? А то вот этот ребёнок иначе вообще ничего есть не будет.

Катя перевела взгляд с моего впалого лица на Алису. Напряжение, сковывающее её плечи, начало медленно таять, уступая место той самой прежней, нежной и тёплой улыбке, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание.

— Для такой красивой девочки мы обязательно найдём самый лучший гамбургер, — ласково произнесла она, чуть наклонившись к Алисе. — А вот колы, к сожалению, нет. Зато есть отличный домашний морс, он тоже очень вкусный.

Алиса тут же повернула ко мне голову, с наивным детским ожиданием спрашивая разрешения. Я с подступающим к горлу комом теплоты утвердительно кивнул дочке.

Алиса сию секунду расплылась в довольной улыбке:

— Спасибо! — звонко сказала она, с нескрываемым детским восхищением рассматривая Катю. — И вы... вы очень красивая!

Я от неожиданности буквально застыл в своём кресле.

— Ого, Алис... — выдохнул я, пораженно качнув головой. — Я, честное слово, в первый раз в жизни слышу от тебя такое.

Повернувшись к Кате, я виновато развёл руками:

— Извини, Кать... Но ты ей правда понравилась.

— Спасибо, Алиса, — тихо, со светлым смущением на щеках улыбнулась Катя, и в её глазах затеплилась прежняя, живая искра. — Мне очень приятно.

Через десять минут к нашему столику подошёл другой официант. Деловито и молча он расставил приборы, поставил перед довольной Алисой сочный гамбургер, а мне выставил тарелку солянки, которую я заказал скорее по инерции. Быстро закончив с сервировкой, парень так же стремительно исчез в глубине зала.

Я с тоской посмотрел ему вслед, на колыхающийся занавес, скрывавший служебный вход. Почему Катя решила передать наш заказ другому? Неужели она всё-таки не смогла перешагнуть через прежнюю обиду? Или просто испугалась этой внезапной встречи и предпочла спрятаться на кухне, чтобы не бередить ещё незажившие раны?

Я тяжело вздохнул и раздражением отодвинул от себя тарелку с солянкой.

Аппетит, на мгновение вспыхнувший от одного вида Кати, снова испарился без следа. В горле опять встал привычный, сухой, колючий ком. Есть не хотелось совершенно.

Пока Алиса с расправлялась со своим долгожданным гамбургером, я сидел, уставившись в окно на затянутые осенней дымкой московские улицы, и чувствовал, как внутри снова сжимается всё тот же знакомый, свинцовый холод.

Разобравшись с гамбургером, Алиса довольная вытерла салфеткой губы. Я положил на стол купюры, расплатившись за так и не тронутую солянку, взял дочку за руку, и мы пошли к гардеробу за вещами.

У гардероба я неожиданно снова столкнулся с Катей. Она уже была не в рабочей форме, а в светлом осеннем пальто и забавной вязаной шапочке с маленькими ушками, которая ей невероятно шла. Судя по всему, её смена как раз закончилась, и она собиралась домой.

Она остановилась, посмотрела на меня с грустью и тихо, едва слышно произнесла:

— Ты так ничего и не поел...

Я ошарашенно уставился на неё, не ожидая, что она заметила оставленную на столе тарелку. В её голосе не было ни капли прежней злости или обиды — только искренняя, запрятанная глупо и глубоко тревога за меня.

— Извини, Кать... — Я неловко пожал плечами, избегая её пристального взгляда. — Как-то совсем нет аппетита.

Я стал натягивать свою осеннюю куртку, которая за эти два месяца стала висеть на мне мешком — как минимум на размер больше, уродливо собираясь в складки на похудевших плечах.

Катя проследила за этим простым движением, и я увидел, как у неё перехватило дыхание. Её взгляд задержался на моих утонувших в рукавах запястьях, на провалившихся щеках, и в её глазах вспыхнула та самая острая, невыносимая боль, какую чувствуют только к очень близкому человеку.

— Кать, да всё нормально, — снова попытался я улыбнутся неуклюже переступая с ноги на ногу. — Некоторые даже хвалят. Говорят, мне идёт... подтянулся, посвежел.

— Да кто говорит?! — перебила она с неожиданной, звенящей злостью, и в её глазах на секунду закипели настоящие слёзы. — Ты же...

Она не договорила. Вдруг решительным, порывистым жестом Катя сдёрнула с себя светлое пальто, бросила его прямо на банкетку у входа и шагнула ко мне. Её тонкие пальцы вцепились в отвороты моей куртки.

— Так, — требовательно произнесла она, восстанавливая контроль над дрожащим голосом. — Снимай.

Она буквально сорвала с моих плеч куртку, не давая мне времени опомниться, и повесила её обратно на вешалку.

— Марш за стол.

— Кать, да ну ладно тебе... — попытался было возразить я, застыв на месте от такой напористости.

— Я сказала: за стол! — строго и безапелляционно повторила она. Но тут же мягко перевела взгляд вниз, слегка наклонившись: — Алис, поможешь покормить твоего папу?

Алиса посмотрела на неё невероятно серьёзно, чуть сощурила глазки, словно оценивая важность доверенной ей миссии, и уверенно кивнула:

— Помогу.

— Вот и отлично, — Катя взяла Алису за руку, окончательно игнорируя мои слабые попытки протестовать, и повела её обратно в зал к нашему столику.

Я покорно поплёлся следом, чувствуя, как в груди от этой простой, взбалмошной, но такой бесконечно родной женской заботы начинает таять последняя ледяная стена.

Катя усадила нас на прежние места, сама присела напротив и, отодвинув остывшую солянку, позвала официанта. Через несколько минут перед нами стоял свежий, с пылу с жару, горячий наваристый бульон с зеленью и домашняя суфле-запеканка.

— Ешь, — не терпящим возражений тоном сказала Катя, подвигая ко мне тарелку и вкладывая мне в руку ложку. — И не смотри на меня так. Алиса, следи за ним. Если пропустит хоть одну ложку — сразу говори мне.

— Хорошо, тётя Катя, — чинно отозвалась дочка и уставилась на меня взыскательным взглядом, точь-в-точь копируя взрослого контролёра.

Я посмотрел на пар, поднимающийся от горячего бульона, потом на Катю — с её горящими, строгими голубыми глазами — и впервые за эти долгие, проклятые два месяца почувствовал, что к коленям и пальцам рук медленно возвращается живое, человеческое тепло. Зачерпнув первый суп, я отправил его в рот. Еда больше не вставала колом. Она была вкусной.