Вот так и началась моя жизнь на следующие две недели.

Утром — ад изнуряющих переговоров, где приходилось держать удар, следить за каждым жестом и за каждым словом. Днём — уход в глухой туман от прозрачных намёков Патрисии, которая то и дело прощупывала почву, балансируя на грани делового тона и предложения перейти в горизонтальное положение.

А вечерами...

Вечера превратились в какой-то глупый, чистый и абсолютно балдежный переход к настоящему счастью. К счастью просто быть с человеком, с которым тебе хорошо. Вот прямо хорошо — и всё, без всяких «но» и внутренних оговорок.

Для этого не нужны были рестораны с крахмальными скатертями, умные напыщенные фразы и попытки казаться кем-то другим. Было только главное: она, я — и дурацкая счастливая улыбка, которая сама собой расползлась по лицу от одного её взгляда.

Через две недели французы наконец уехали. После всех этих сумасшедших переговоров, коридорных разборок наконец-то отбыли в Париж, договорившись вернуться ровно через неделю, чтобы поставить подписи на документах и сделать, так сказать, финальный аккорд в нашей сделке.

Я перевёл дух, расправил плечи и попытался просто вести свою новую жизнь. Сделка временно встала на паузу, утренний ад в офисе утих, и я смог полностью погрузиться в эти странные, невероятно светлые отношения с Катей.

И только где-то там, на самых дальних задворках сознания, навязчиво стучала одна-единственная мысль: «Расскажи... Ну расскажи ты ей всё! Про то, кто ты вообще такой». Но каждый раз, когда я видел её открытые, сияющие глаза, эти слова застревали у меня в горле. Я панически боялся спугнуть то хрупкое счастье, которое только-только между нами зародилось.

Всю эту неделю мы были практически неразлучны. Я ловил себя на том, что жду окончания рабочего дня с каким-то детским, забытым азартом. Мы гуляли по вечерним улочкам, грели руки об одноразовые стаканчики с кофе, смеялись над глупостями и вели долгие, неспешные разговоры.

Катя казалась мне человеком из какого-то другого, давно утраченного мира. Без понтов, без запросов на дорогие бренды, без этой удушающей светской фальши, к которой я привык в бизнесе. Для неё вечер в скромной кофейне за чашкой чая был лучшим подарком. А я... я всё сильнее запутывался в собственных недоговорках.

Ведь она до сих пор воспринимала меня как обычного, замороченного жизнью мужчину — да, с неплохой должностью, да, с кучей проблем и маленькой дочкой, но абсолютно «простого своего парня». Я ни разу не кичился деньгами, приходил на встречи в обычных джинсах и свитере.

Но мысль о том что наши отношения напоминали все больше и больше бомбу замедленного действия . Каждый вечер, провожая её до подъезда, я давал себе твердое обещание: «Завтра всё объясню». Объясню, где я живу и чем на самом деле занимаюсь. Но наступало «завтра», Катя улыбалась своей нежной улыбкой, брала меня за руку, и я снова трусливо откладывал этот разговор, прячась за её теплом. Я боялся, что правдивая реальность внесёт в наши чистые отношения фальшивый оттенок или, того хуже, испугает её.

И вот неделя пролетела как один день.

Мы снова сидели в очередном тихом, полутемном местечке и пили хорошее красное вино. В углу едва слышно играл джаз, за окном капал редкий дождь, и атмосфера была настолько уютной и расслабленной, что казалось, весь остальной шумный город просто перестал существовать.

Катя сделала маленький глоток, аккуратно поставила бокал на стол и вдруг посмотрела на меня очень долгим, внимательным и каким-то по-особенному искренним взглядом.

— Скажи мне, Игорь... — тихо проговорила она, чуть склонив голову набок. — Я тебе вообще нравлюсь?

— Да, Катюш, конечно! — откликнулся я мгновенно, даже не задумываясь. — Что за вопросы? Ты мне не просто нравишься, ты...

— Может, тогда ты всё-таки пригласишь меня к себе? — перебила она с нежной, чуть смущенной улыбкой. — Извини, конечно, что я сама... Но к себе я пригласить вообще не могу. У меня квартирка крошечная, да ещё и подружка всё время дома торчит — её недавно с работы уволили, она теперь сутками на кухне грустит. Хотя я понимаю у тебя дочка дома. ..Извини я не подумав ляпнула

Я смотрел на неё и буквально хлопал глазами, пока внутри всё стремительно переворачивалось.

За эти три года я свято придерживался одного железного правила: я всегда возил своих дам в гостиницы. Дорогие отели, загородные апартаменты, что угодно — но домой я не приводил никого и никогда. Мой дом был моей крепостью, личной территорией, где росли мои вещи и где всё создавалось только для меня и Алисы.

Но для Кати я был готов сделать исключение. Ради неё я был готов сломать любое своё правило прямо сейчас, без единого колебания!

Вот только одна маленькая деталь...

Вести Катю— В мой дом?! В эти четыреста квадратных метров с тремя этажами, шестью спальнями, закрытым бассейном и охраной на въезде?!»

— Катюш, - у меня аж горло перехватило,и я с трудом выдавил , чувствуя, как сердце от неожиданности заколотилось где-то в районе кадыка. — Я, конечно, ужасно хочу пригласить тебя к себе. Я просто... просто не находил подходящего момента. И, если честно, очень боялся спугнуть.

— Мы уже почти месяц «пионерим», — Катя тихо, смущённо улыбнулась, глядя на меня с нежной хитринкой голубых глазах. — Так что уже точно не спугнешь.

Она плавно протянула руку через стол и накрыла мою сжатую ладонь своей — мягкой, невероятно тёплой и ласковой.

Это простое прикосновение отозвалось сладким, мощным разрядом по всему телу. Тепло её пальцев мгновенно разлилось по венам, смывая остатки паники, мысли о, особняках и офисных интригах, оставляя внутри только абсолютное, долгожданное ощущение покоя.

Но из кафе я вышел в состоянии, близком к панике.

Всю дорогу до машины я честно пытался придумать хоть один приличный выход. Не придумал ни одного.

Сел за руль, посидел, забарабанил пальцами по баранке.

И набрал Серёгу.

— Слушаю.

— Мне нужна квартира. Съёмная. Однушка или двушка, не больше. Приличный район, но без пафоса. Желательно спальный.

Пауза.

Долгая такая пауза.

— Игорь. — Голос у Серёги стал очень осторожным. — У тебя всё в порядке?

— В полном.

— Тебя что, из дома выгнали?

— Серёг.

— Просто уточняю. Работа такая.

Я вздохнул.

— Она хочет прийти ко мне в гости.

Тишина в трубке была такая, что я слышал, как на том конце его дыхание.

А потом Серёга захохотал. Так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха.

— Ой, не могу... — всхлипывал он. — Ой, держите меня. Игорёк, ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Мужик имеет виллу но снимает однушку, чтобы девушка не догадалась, что он богатый. Мне такого даже в кино не показывали.

— Ты договорил?

— Не-а, — честно сказал Серёга. — Я это ещё месяц вспоминать буду. Ладно. Когда надо?

— Позавчера.

— Понял. К утру будет.

К утру и правда было.

Наш знакомый по недвижимости — тот самый, через которого я в августе брал квартиру в Хабаровске, — нашёл вариант за одну ночь. После дефолта рынок стоял мёртвый: люди в панике избавлялись от всего, за что надо платить, и предложений было в три раза больше, чем желающих.

Двушка на Профсоюзной. Восьмой этаж панельной башни, окна во двор с тополями и детской площадкой. Кухня шесть метров, комнаты смежные, санузел совмещённый.

Идеально.

Хозяйка, женщина лет шестидесяти, уехала к дочери в Тверь и была готова сдать хоть на год вперёд, лишь бы платили. Я заплатил за полгода сразу, чем привёл её в состояние тихого счастья.

Квартира оказалась вполне приличной.

Хозяйка делала ремонт для дочери, а дочь потом вышла замуж и уехала. Светлые обои, паркет, застекленная лоджия. И совершенно пустая.

Вернее, не пустая — а голая. Мебель стояла: диван, стол, стулья, шкаф, кровать. Всё крепкое, нормальное, ничем не примечательное.

Но в квартире не было ни единой вещи, по которой можно понять, что тут кто-то живёт.

Ни занавесок, ни посуды, ни книг. Голые окна, голые полки, пустые шкафы. Хозяйка вывезла всё до последней ложки — видимо, увезла дочери.

Я обошёл эти пятьдесят с лишним квадратов и понял, что попал.

Потому что квартиру мало снять. Её надо обжить.

Женщина заходит в дом и считывает хозяина за две минуты, причём не по мебели. По мелочам: что стоит на подоконнике, какие полотенца, что лежит на тумбочке, есть ли соль в солонке.

А тут не было ничего. Ни следа человека.

— Так, — сказал я вслух самому себе. — Значит, будем обживаться.

Начал с самого сложного — с себя. Сел за стол на кухне, взял лист бумаги и стал думать, как живёт человек, которым я притворяюсь.

Итак. Менеджер среднего звена, тридцать лет, вдовец с девятилетней дочерью. Зарплата, допустим, — по нынешним временам вполне прилично. Квартиру снимает, потому что своей нет. Дочь живёт в основном с бабушкой, потому что он вечно в разъездах.

Что у такого человека дома?

Я исписал полтора листа.

Дальше пошёл процесс, от которого я получил куда больше удовольствия, чем ожидал.

В магазине на Профсоюзной я купил шторы. Обычные, недорогие, светло-бежевые. Стоял перед прилавком минут двадцать, выбирая между двумя оттенками, и продавщица в конце концов не выдержала:

— Мужчина, вы жене берёте?

— Себе.

— Ой. — Она посмотрела на меня с внезапным сочувствием. — Тогда берите вот эти, они немаркие.

Взял немаркие.

Потом было постельное бельё. Потом посуда: четыре тарелки, четыре чашки, кастрюля, сковородка, чайник со свистком. Я честно выбирал самое обыкновенное, но один раз всё-таки прокололся — потянулся к хорошему немецкому ножу и вовремя отдёрнул руку. Нож стоил как половина месячной аренды.

Купил обычный, за сорок рублей.

Полотенца. Коврик в ванную. Мыльницу. Ёршик.

Ёршик, чёрт возьми. Я стоял в хозяйственном отделе с ёршиком в руках и думал о том, что три дня назад выторговал у французов милионны.

Серёга как настоящий друг решил на свою голову помочь и целый день ходил за мной с каменным лицом и таскал пакеты.

— Все нормально? — спросил я его на четвертом магазине.

— Я счастлив, — ответил он, не меняя выражения лица. — Я никогда в жизни не был так счастлив, Игорь Валерьевич.

— Издеваешься.

— Никак нет. Наслаждаюсь.

К вечеру первого дня квартира начала оживать.

Появились шторы. Появилась посуда в шкафчике. На кухне я расставил банки с крупой, солью и сахаром, поставил на подоконник герань — купил в цветочном, вспомнив три горшка на окне у Марины. Купил чай в жестянке, кофе, печенье в вазочке.

В комнате постелил простое покрывало на диван, поставил на стол настольную лампу, а на стену повесил обычные часы.

И вот тут я задумался о главном.

О книгах.

Потому что человек виден по книжной полке лучше, чем по паспорту.

Тургенев от хозяйки — это хорошо, но это чужое. Я поехал в Дом книги и набрал две сумки. Детективы в мягких обложках, пара фантастических романов, справочник по бухучёту, потрёпанный с виду томик Ремарка (нашёл в букинистическом, специально), сборник анекдотов и — куда без него — «Как заводить друзей и оказывать влияние на людей» Карнеги, который в девяносто восьмом стоял в каждой второй квартире.

Расставил на полке. Отошёл. Посмотрел.

Похоже. Очень похоже.

Второй день начался с Алисы.

Вернее, с того, что дома у меня Алисы нет — и это будет заметно.

Ребёнок, который бывает у отца, оставляет следы. Обязательно. Тапки в прихожей, рисунок на холодильнике, книжку на подоконнике, забытую заколку.

Я поехал в «Детский мир».

И вот там мне стало по-настоящему стыдно.

Я стоял в отделе игрушек и покупал новые игрушки для собственной дочери, которая никогда их не увидит. Плюшевого зайца. Куклу. Набор фломастеров и альбом. Пару книжек с картинками.

Продавщица, милая девушка лет двадцати, помогала мне выбирать и щебетала:

— А сколько дочке?

— Девять.

— Ой, тогда зайца, наверное, рановато. Девочки в этом возрасте уже больше на другое смотрят.

— Она у меня зайцев любит, — сказал я.

Соврал. Алиска зайцев переросла года три назад и теперь просила конструктор и энциклопедию про животных.

Дома — то есть в квартире — я разложил всё это по местам. Заяц на диван. Фломастеры на подоконник. Альбом на стол.

Открыл альбом. Постоял над ним минуту.

И понял, что не могу.

Потому что в альбоме должны быть рисунки. А рисунков нет и быть не может: мой ребёнок эту квартиру в глаза не видел.

Я сел на диван и минут пять просто смотрел на пустой лист.

А потом взял фломастеры и нарисовал сам. Домик, солнце, три человечка. Как на том рисунке, что висел у Марины на стене в Хабаровске.

Криво, коряво, левой рукой, чтобы получилось по-детски.

Дорисовал и почувствовал себя последней сволочью.

Вот тут, на этом самом рисунке, вся моя история и сошлась. Человек, который может купить эту панельную башню целиком со всеми жильцами, сидит на чужом диване и подделывает детский рисунок.

Чтобы женщина, которая ему нравится, не узнала правду.

К вечеру второго дня квартира была готова.

Она пахла свежими шторами, чаем и немножко краской. В холодильнике лежали продукты — обычные, из ближайшего гастронома. На плите стояла кастрюля. На вешалке в прихожей висела моя старая куртка. У двери — детские тапки.

Я обошёл всё ещё раз, придирчиво, как приёмочная комиссия.

Не хватало одного. Беспорядка.

Слишком чисто. Слишком аккуратно расставлено. Так живут либо женщины, либо люди, которым платят за уборку.

Я вернулся, оставил на столе недопитую чашку. Бросил на диван газету. Свалил в угол пару коробок. Оставил в раковине одну немытую тарелку.

Отошёл. Посмотрел.

Вот теперь похоже.

— Игорь. — Серёга стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. — Можно вопрос?

— Валяй.

— И надолго тебя хватит?

Я промолчал.

— Нет, ты не подумай, всё красиво, — продолжал он. — Я бы поверил. Только ты понимаешь, что рано или поздно она сюда придёт, а тебе позвонят по срочному делу, и за тобой приедет машина? И вот тогда объяснять придётся уже не про квартиру.

— Понимаю.

— Ну и?

— Расскажу, — сказал я. — Обязательно расскажу. Просто дай мне немного времени.

Серёга кивнул и больше ничего говорить не стал.

Он вообще был мудрее меня, этот бывший кгб-шник. Просто не считал нужным это демонстрировать.

Катя пришла в субботу вечером.

Я встретил её у подъезда, потому что домофон, разумеется, не работал — как и во всех панельных башнях страны. Мы поднялись на восьмой этаж в лифте, который пах чем-то химическим и был исписан по всей стенке.

Я открыл дверь и пропустил её вперёд.

И вот тут у меня всё-таки ёкнуло.

Катя вошла, огляделась. Сняла пальто, повесила его на крючок рядом с моей курткой. Разулась.

Прошла в комнату. Провела пальцем по корешкам книг на полке. Посмотрела на часы на стене, на лампу, на плюшевого зайца, сидящего в углу дивана.

Потом заглянула на кухню, увидела герань на подоконнике и вдруг улыбнулась.

— Как у тебя тут хорошо, — сказала она.

Просто так сказала. Без всякой задней мысли.

— Правда?

— Правда. Тепло. — Она обернулась ко мне. — У тебя дома чувствуется, что тут живут. Понимаешь? У некоторых квартиры красивые, дорогие, а зайдёшь — как в гостинице. А у тебя — живут.

Я стоял в дверях собственной декорации, в квартире, снятой два дня назад, среди вещей, купленных вчера, и слушал, как женщина хвалит меня за уют.

— Ой, а это Алиса рисовала? — Катя взяла со стола альбом.

— Она.

— Смотри-ка. Три человечка. — Она провела пальцем по кривому рисунку. — Это вы с ней и мама?

— Наверное.

— Хороший рисунок. Тёплый.

Она аккуратно положила альбом обратно на стол.

А я стоял и понимал одну простую вещь.

Врать словами — это ещё полбеды. Слова можно потом объяснить, переиграть, извиниться.

А я построил ей целый мир. Со шторами, геранью, зайцем на диване и детским рисунком, который сам нарисовал левой рукой.

И теперь она стоит внутри этого мира и говорит, что ей тут хорошо.

— Кать, — сказал я.

— Что?

Она обернулась. Улыбнулась.

И слова, как всегда, застряли у меня в горле.

— Чайник поставлю, — сказал я.

Помню, что чайник я так и не поставил.

Помню, как она первая шагнула ко мне — потому что я всё стоял в дверях кухни и молчал, как контуженный, а женщине в какой-то момент надоедает ждать. Помню, что руки у неё были холодные, а губы горячие.

Помню, что мы задели в прихожей вешалку и куртка упала на пол, и никто из нас за ней не нагнулся.

Дальше всё смешалось.

Я помню, как в темноте нащупал выключатель и не стал его нажимать. Помню, как за стеной у соседей бубнил телевизор, а потом мы перестали его слышать. Помню, как она смеялась мне куда-то в шею, а через минуту уже не смеялась.

И помню одну ерунду, которая почему-то врезалась намертво.

В какой-то момент она приподнялась на локте и посмотрела на меня сверху вниз — долго, серьёзно, без всякой улыбки. Волосы упали ей на лицо, и она их не поправила.

— Ты чего? — спросил я.

— Смотрю.

— На что?

— На тебя. — Она помолчала. — У тебя лицо другое стало. Ты весь вечер был как чужой, а сейчас нормальный.

Я не нашёл, что ответить, и притянул её к себе.

Про ночь скажу только одно.

Тихая деликатная Катя, которая в кафе просила чай с облепихой и смущалась говорить о себе, оказалась совсем не тихой. И совсем не деликатной. И я, честное слово, мысленно посочувствовал соседям за фанерной стенкой, потому что панельный дом восьмидесятого года постройки к такому не был готов.

А главное, что я понял той ночью, — простую вещь .

Оказывается, я всё эти три года не жил.

Я работал. Держал удар, считал ходы, обеспечивал, охранял. У меня было всё, что бывает у человека, и не было одного: чтобы кто-то в темноте назвал меня по имени и притянул к себе.

Три года. Такая вот арифметика.

Уснули мы под утро.

Проснулся я от того, что рассвело.

Лежал, обнимал её и смотрел, как в мутном сером небе за окном зарождается блёклый московский рассвет.

Спину саднило. Плечо тоже — там, где она вцепилась ночью и, кажется, оставила след.

За окном горланили воробьи, где-то внизу хлопнула подъездная дверь, по мокрому асфальту прошуршала редкая машина.

И впервые за много лет мне никуда не надо было бежать.

Не надо решать чужие проблемы, отбивать наезды, считать деньги и просчитывать ходы на пять шагов вперёд. Можно просто лежать, слушать сонное дыхание и чувствовать, как чужие волосы щекочут подбородок.

Я осторожно погладил её по плечу.

Катя пошевелилась, вздохнула и, не открывая глаз, придвинулась ближе.

— Ты уже проснулся? — пробормотала она мне в грудь.

— Нет, — усмехнулся я, зарываясь лицом в её растрёпанные волосы. — Мне снится, что я самый счастливый мужик в этом городе.

Она тихо засмеялась и подняла на меня глаза — заспанные, но уже совсем домашние.

— Тогда постарайся не просыпаться.

Я прижал её крепче.

И все мои тяжёлые мысли о недосказанном, всё это «надо рассказать, надо объяснить, пока не поздно» — растворилось в сером утреннем свете, как будто его и не было.

Деньги, схемы, заводы, французы с их коэффициентами износа.

Всё это вдруг показалось таким мелким и необязательным по сравнению с тем, что на моём плече дышала одна конкретная женщина.