Катя не выходила у меня из головы вторую неделю.

Я и сам не понимал, зачем снова спрятался за легенду. Сидел, вываливал ей всю подноготную — про Лену, про Алиску, про свой страх, — и умолчал ровно об одном. О деньгах.

Хотя ответ был очевидный, просто признавать его не хотелось.

Я не хотел, чтобы она меня оценила за бабки.

Через кадровую службу я нашёл её без труда: ей предложили место в московском офисе одной из наших структур — не в головном, разумеется, а в тихой конторе, где работа не пыльная и график позволяет доучиться.

Себе я объяснил это просто: девочка толковая, четвертый курс.

Кого я обманывал.

Мне хотелось её увидеть. Вот и всё.

Хотелось ещё раз получить то, чего у меня не было последние годы. Разговор, в котором тебя не взвешивают.

Женщины после Лены у меня, чего греха таить, были. Только каждый раз, где-то на третьем свидании, включалось одно и то же: я ловил на себя взгляды, что меня считают. Сколько выложил за ужин, какая машина , что за дом,

Может, они и не были меркантильными, все до одной. Может, кто-то тянулся ко мне по-человечески. Проверить я всё равно не мог, а ждать подвоха уже привык. Это как ржавчина: сначала не видно, а потом отваливается днище.

И сколько я себя ни спрашивал, зачем меня понесло тогда в Хабаровск, честного ответа не находил. Придумывал красивое: старая любовь, второй шанс, судьба свела.

А там всё было проще. Мне нужен был человек, о котором я точно знаю, что он не считает.

Марину я помнил девчонкой без всякого расчёта в глазах. Вот за этой девчонкой я и полетел через семь тысяч километров.

Только девчонки той давно не было. Одиннадцать лет прошло, и она за это время научилась считать не хуже меня. Жизнь научила.

А я и не заметил

…Мы наконец-то поехали с Алиской в зоопарк.

Выслушав очередное ворчание Марьи Ивановны, я объявил дочке, что сегодня у нас День Великого Нехочухи, а значит, ничего полезного мы не делаем. Только лопаем пирожные, мороженое и пьём газировку.

Этот праздник придумала Лена, когда Алиске было четыре. И вот уже три года я объявлял его один, без неё. Каждый раз от этой мысли становилось тоскливо.

Мы бродили по аллеям, и дочка гордо сверялась с большой книжкой про животных на французском — той самой, которую Лена купила ещё в девяносто третьем, заранее сказав, что это для нашей Алиски.

Дочь с самым серьёзным видом ткнула пальцем в жирафа и, сверившись с яркой иллюстрацией, старательно выговорила:

— Girafe! Пап, смотри, прямо как в нашей книжке!

— Один в один, — улыбнулся я, вытирая ей салфеткой измазанную мороженым щёку. — Мама сказала бы, что у тебя безупречное произношение.

Алиска задрала голову, разглядывая длинную шею животного, а я на секунду прикрыл глаза, ловя тёплое осеннее солнце.

Лена ушла, но оставила после себя столько невидимых нитей, что иногда казалось, будто она всё ещё где-то рядом. В этой потёртой книжке. В изгибе Алискиных бровей. В её привычке смешно морщить нос, когда она чему-то искренне удивляется.

— Пап, а День Нехочухи включает в себя сахарную вату? — Дочка хитро прищурилась, переводя взгляд с жирафа на пёстрый лоток со сладостями. — Такую огромную. Как розовое облако.

— Сегодня День Нехочухи включает абсолютно всё, что ты пожелаешь.

Я взял её маленькую, липкую от растаявшего пломбира ладошку.

Мы шли по аллее под шум детского смеха и крики птиц. Я смотрел на свою взрослеющую малышку и впервые за долгое время чувствовал, как жгучая боль медленно уступает место тихой благодарности.

За то, что мы есть друг у друга.

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда я целился в тире по мишени. Шарик ушёл в молоко — и на плюшевого медведя, обещанного дочери, можно было больше не рассчитывать.

— Да! — рявкнул я в трубку.

— Игорь, горим. — Голос у Аркаши был такой, будто он только что пробежал квартал. — Переговоры встали колом.

— Аркаш, мы же всё вчера проговорили. Моего участия там не требуется.

— В том-то и дело, что требуется. Тут такая девка нарисовалась, что я...

— Какая девка?

— Внучка хозяина. — Он тяжело выдохнул. — Мы её сначала за помощницу приняли. За переводчицу. А она, оказывается, всё и ведёт. Дед сидит, кивает и молчит, а разговаривает она.

— И?

— И она нас за два часа по цифрам разобрала до костей. Ткнула в такие места в нашем же предложении, о которых я сам сегодня утром узнал. Игорёк, ей лет двадцать пять, а она сидит и спокойно, вежливо снимает с нас шкуру. Дед на неё смотрит и улыбается, доволен, как слон.

— Дальше.

— А дальше самое весёлое. Мать у неё русская. Она по-русски всё понимает, я по глазам вижу: реагирует раньше перевода. Но говорит принципиально только по-французски.

Я усмехнулся.

Умная девочка. Очень умная.

Классический приём, и работает он безотказно. Пока переводчик тянет фразу, у тебя есть двадцать лишних секунд на каждое предложение собеседника. Двадцать секунд, чтобы взвесить, посчитать и приготовить ответ. За три часа переговоров набегает лишний час форы.

А заодно ты слышишь всё, что противоположная сторона говорит между собой, будучи уверенной, что её не понимают.

— Аркаш. — Я перехватил трубку поудобнее. — Скажи честно. Вы при ней по-русски ничего лишнего не сказали?

Пауза.

Долгая такая пауза.

— Ну... — наконец выдавил Аркадий. — Я, кажется, назвал деда старым скупердяем.

— Ещё?

— И сказал Петру Васильевичу, что если они упрутся, мы найдём обход через Бельгию.

Я закрыл глаза.

Замечательно. Просто прекрасно. Мы выложили им свой запасной вариант, а они сидели и вежливо кивали.

— Игорь, ты приедешь? — В голосе Аркаши прорезалась откровенная мольба. — Тут нужен человек, который считает как она. Я так не умею, я по-другому работать привык.

Я посмотрел вниз.

Алиска стояла рядом, задрав голову, и внимательно за мной наблюдала. В одной руке недоеденное мороженое, в другой — книжка про животных. И на её мордашке уже проступало понимание.

За девять лет она отлично выучила, чем заканчиваются такие звонки.

— Пап, ты уезжаешь? — тихо спросила она.

— Аркадий, — сказал я в трубку. — Слушай внимательно. Объявите перерыв до завтрашнего утра. Скажите — форс-мажор, что угодно. Извинитесь, пригласите их поужинать за наш счёт в хорошее место.

— Игорь, они улетают через...

— До завтра, Аркаш. — Я говорил спокойно и медленно. — Ничего у нас за ночь не сгорит. А если сгорит, значит, сделка была гнилая, и слава богу, что мы её не подписали.

— Не выйдет! Надо сегодня!

— Аркадий. Мы с Алисой в зоопарке.

— Да Серёга уже выехал! — не сдавался он. — Делов-то на два часа, Игорёк. Быстро всё закроем, и идите потом в свой зоопарк. Он до восьми работает, а сейчас двенадцать!

Я нажал отбой.

Постоял секунду.

И посмотрел на дочь.

— Лисёнок. Извини. Дела. — Я присел перед ней на корточки. — Но я обещаю: мы всё быстро сделаем и вернёмся. Честное слово.

Алиса посмотрела на меня.

И у меня по спине пробежал холодок.

Иногда мне кажется, что через глаза моей дочери на меня смотрит моя жена. Столько в этих глазах ума и такой оценки, что становится по-настоящему не по себе.

Чёрт. Похоже, мне надо к психологу.

— Хорошо. Поехали, — спокойно сказала Алиса.

Никаких слёз. Никакого «ну па-ап». Ни одной попытки уговорить.

Она повернулась, бросила недоеденное мороженое в урну и пошла к выходу.

Спина ровная. Тёмный хвост покачивается в такт её лёгкой, но такой уверенной походке.

Девять лет.

— Алис... — позвал я.

Надо ли говорить, что в офис я вошёл злой как чёрт. Оставил Алису в своём кабинете, попросил секретаршу за ней приглядеть и быстро прошёл к себе переодеться.

Хотел сменить рубашку и пиджак — и с досадой выругался: пиджак оказался синим, а брюки серыми. Ладно, чёрт с ним. Пошёл так, в одном свитере.

Я вошел в переговорную, сел рядом с Аркашей и сразу придвинул к себе бумаги. Пока изучал документы и стенограмму предыдущей встречи, даже не заметил, как вошли наши оппоненты.

— О, я смотрю, у нас новый человек на переговорах, — сказал кто-то по-французски.

Я поднял голову.

Девушка лет двадцати пяти. Ну что сказать — пожалуй, красивая. Нос, конечно, крупноват, но во Франции таких большинство, признанных красавиц там ещё поискать. Волосы русые, но никаких славянских черт в лице я не увидел. Зато фигура — загляденье, чем редкая француженка может похвастаться.

Она окинула меня быстрым взглядом: свитер, отсутствие галстука, папка в руках.

— Pardonnez-moi, mademoiselle, j'étais distrait. Je vous prie de m'excuser, — произнес я на французском, поднимаясь с места.

(«Извините, мадемуазель, я отвлекся. Прошу прощения»).

она усмехнулась

— Je suppose qu'on vous a appelé pour éteindre l'incendie? («Я так понимаю, вас вызвали, чтобы тушить пожар?») — с легкой иронией спросила она, тонко намекая на то, что переговоры окончательно уперлись в стену взаимонепонимания.

— Eh bien, quelqu'un doit faire le sale boulot pendant que les autres s'amusent, («Ну, кто-то же должен делать грязную работу, пока кто-то развлекается») — ответил я.

Чёрт, а ведь я подтормаживаю. Года три толком не разговаривал по-французски, практики никакой. Хотя в своё время выучил основательно: с начала девяностых Лена была буквально влюблена во Францию, а французы, как известно, терпеть не могут говорить по-английски. Мы тогда часто колесили по Провансу, отыскивая уютные городки, а однажды прожили там три месяца подряд. Погружение в языковую среду было абсолютным.

— Что вы имеете в виду? — Она чуть нахмурилась.

— Я имею в виду, что вместо того чтобы в единственный выходной гулять с дочерью в зоопарке, мне пришлось всё бросить и приехать сюда. А я очень не люблю, когда ломают мои планы.

Эту фразу я намеренно произнёс по-русски. Для Аркаши — чтобы он в полной мере ощутил глубину моего восторга.

Патрисия приподняла бровь.

— Почему вы перешли на русский? У вас неплохой французский.

Переводчик ещё только открывал рот.

Ну вот и всё, мадемуазель. Две секунды — и вы сами себя сдали.

— По той же причине, по которой вы не хотите говорить по-русски, — я равнодушно пожал плечами. — Хотите, перейдем на английский и уравняем шансы?

Она смутилась ровно на мгновение — поняла, что маленькую хитрость раскусили. Потом собралась и сдержанно ответила по-французски:

— Хорошо. Давайте приступим к делу.

Ну что сказать. Считать она умела, в предмете разбиралась глубоко.

Но меня не отпускало липкое ощущение неправильности. В каждом слове, в каждом взгляде сквозило едва прикрытое пренебрежение к нашей способности вести серьёзный бизнес. Для неё мы оставались дикарями, которым случайно достались огромные ресурсы. При этом в ключевых моментах она постоянно оборачивалась к своему спутнику — седому породистому французу, который с невозмутимым видом сидел рядом и что-то неспешно помечал в блокноте.

— Давайте будем реалистами, — начала Патрисия, сложив тонкие пальцы. — Ваш завод интересен нам исключительно как логистическая точка. Он позволяет сократить плечо доставки и снизить издержки на перевозку. Мы планируем собирать там свою продукцию.

— А производство?

— Производство, при всём уважении к труду ваших людей, нам не пригодится. — Она сказала это мягко, почти сочувственно. — Оборудование устарело, технологические карты придётся писать заново. Поймите, я не в упрёк. Просто у нас разные стандарты, и это объективная реальность.

— То есть вы делаете нам одолжение, забирая ненужный объект.

— Я бы сказала иначе. Мы не хотим переплачивать за то, что всё равно придётся строить с нуля. — Она чуть развела руками. — Культура производства не создаётся за год, месье Пахомов. И даже за десять. Это вопрос поколений. У нас на фабрике в Лионе третье поколение мастеров. Третье. Я не говорю, что здесь это невозможно. Я говорю, что этого пока нет.

Вот тут во мне и начала подниматься глухая злость.

Потому что она не сказала ничего оскорбительного. Ни единого слова. Была безупречно вежлива, доброжелательна и даже сочувственна — так разговаривают в доме, где случилось несчастье, и все делают вид, что не замечают.

И эта вежливость была хуже любого хамства.

— И людей вам придётся переобучать, — заметил я.

— Всех. Полностью, с нуля. — Она кивнула. — Мы это закладывали в расчёт, когда работали в Польше и Румынии. Первые два года — сплошные потери и брак, потом становится легче. Люди у вас старательные, я отмечаю. Просто их никто никогда не учил работать по стандарту.

— Никто никогда, — повторил я.

— Именно. И это не их вина, а обстоятельства.

Аркаша рядом со мной едва слышно хмыкнул.

Я подался вперёд и положил руки на стол.

— Мадемуазель Патрисия, давайте оставим реверансы. Вы покупаете не стены и не кусок земли.

— А что же?

— Действующее производство с готовой инфраструктурой, подключёнными мощностями и разрешительной документацией. Одно только подключение к сетям на новой площадке заняло бы у вас два года и обошлось дороже, чем весь наш завод целиком. Это первое.

Я загнул палец.

— Второе. Тысяча человек, которые знают этот процесс от и до. Вы говорите, они не умеют работать по стандарту. Так вот, эта необученная тысяча выдаёт сейчас брак в два с половиной процента. Назовите мне ваш показатель по румынской площадке за первый год. Вслух, пожалуйста.

Патрисия молчала.

— Не хотите — назову я. Девять.

Седой господин в углу впервые за встречу перестал писать.

— Третье. Вместе с заводом вы получаете налоговую льготу, привязанную к сохранению рабочих мест. Вы её посчитали, она стоит у вас в модели отдельной строкой. Сложите логистику, кадры, готовые цеха и снижение налоговой нагрузки — и окажется, что вы вытащили джекпот. Так к чему эта комедия с бедным французским инвестором, спасающим отстающий завод?

Я загнул четвёртый палец.

— И последнее. Я, конечно, ни на что не намекаю. Но самый интересный пункт в вашей модели — не логистика и не льготы. Это фонд оплаты труда. Тот самый рабочий, которого, по вашим словам, ещё учить и учить, обходится вам здесь втрое дешевле, чем в Лионе. Инженер — впятеро.

Пауза.

— Вот об этом вы за два часа не сказали ни слова.

Патрисия застыла, а седой господин в углу позволил себе едва заметную одобрительную усмешку.

— Мы всегда исходим из рыночных реалий и объективной оценки рисков, — сдержанно парировала она.

Она старалась держать лицо. Но я уже видел, что удар достиг цели.

— Отлично. — Я хлопнул ладонью по столу. — Тогда начнём с начала и уберём из ваших расчётов графу «реконструкция и запуск с нуля».

Дальше пошла жёсткая математическая рубка.

— Оборудование, — сказал я. — У вас в оценке остаточная стоимость с коэффициентом износа ноль восемь. Откуда цифра?

— Стандартная методика для оборудования старше десяти лет.

— Линия розлива установлена в девяносто четвёртом. Ей четыре года, а не десять. — Я подвинул к ней лист. — Вот акт ввода. Хотите, пересчитаем по вашей же методике?

Патрисия взяла бумагу. Читала долго, дольше, чем требовалось.

— Мы уточним этот пункт.

— Уточните. И заодно вот этот. И вот этот.

Мы разбирали каждую строчку: остаточную стоимость, коэффициенты износа, подъездные пути, разрешительную документацию, подключённые мощности. Патрисия сражалась как львица, но её позиция изначально стояла на одном аргументе: здесь всё плохо, поэтому дёшево. Как только я выбил из-под неё этот фундамент, ей пришлось отступать по всем фронтам.

В итоге мы подняли цену на семнадцать процентов от их первого предложения.

Ровно за те два часа, которые я должен был провести с дочерью в зоопарке.

Оставался последний пункт.

— Сохранение рабочих мест. Два года, — сказал я.

— Это слишком жёстко. — Патрисия качнула головой. — Мы не можем гарантировать сохранение всех мест, если производство окажется нерентабельным.

— Тогда сделки не будет, — произнёс Пётр Васильевич.

Это были его первые слова за всю встречу. Он сказал их спокойно, не повышая голоса, глядя куда-то в стол. И почему-то именно после них в переговорной стало очень тихо.

— Значит, сделки не будет, — эхом отозвалась Патрисия.

— Извините, господа, — старик внезапно поднялся со своего места.

И заговорил на языке, который я не слышал уже лет тринадцать. Он произнес это на иврите, суховато и чеканно, обращаясь только к Патрисии:

— פטרישיה, בואי הצידה. את מותחת את החבל יותר מדי.

(«Патрисия, отойдем в сторону. Ты перегибаешь палку».)

«Твою мать, да они евреи… Ну тогда всё понятно».

Когда они вернулись, Патрисия была зла как черт и упрямо уставилась в свои бумаги. Дед же с невозмутимым видом смотрел куда-то в сторону. Было очевидно: к консенсусу они так и не пришли.

Я повернулся к старику и заговорил на иврите — специально, чтобы суть фразы уловили только они с Патрисией:

— אני מבין אתכם ואת הדאגה שלכם. בואו נעשה הפסקה ונמשיך מחר, — я чуть ухмыльнулся и добавил: — כמו שאומרים אצלנו ברוסיה: ילדים קטנים – צרות קטנות.

(«Я понимаю вас и вашу обеспокоенность. Давайте сделаем перерыв и продолжим завтра. Как говорят у нас в России: маленькие детки — маленькие бедки»).

Слова выходили с трудом — моё горло с непривычки казалось совершенно не готовым к специфическим горловым звукам давно не использовавшегося языка.

— Вы еврей? — с нескрываемым удивлением спросил дед, впервые за всё время посмотрев на меня с настоящим интересом, без привычной отстраненности.

— Только на четверть, — я покачал головой. — Но мой дед и брат уже давно живут в Израиле.

— Хорошо же, — он хлопнул по столу. — Давайте перенесём переговоры на завтра. И передайте вашему боссу от Кренго, — взглянув на Петра Васильевича добавил он: — Я очень ценю, что он волнуется за людей. Подобное я вижу впервые.

Выйдя из кабинета, я увидел Алису. Она сидела рядом с секретарём Петра Васильевича и показывала ей картинки с животными из книги на французском языке.

Увидев меня, дочь спрыгнула со стула и подбежала ко мне: — Папа, ты уже освободился?

Сбоку бесшумно подошла Патриция.

— Алиса, — произнёс я по-французски, — сначала поздоровайся с Патрицией и представься, а уже потом будешь спрашивать.

Девочка тут же выпрямилась, чуть покраснела и с безупречными манерами повернулась к Патриции: — Здравствуйте. Меня зовут Алиса, — чётко проговорила она по-французски, а затем снова устремила на меня выжидающий взгляд.

— Так мы пойдем в зоопарк? — с надеждой переспросила она на французском.

Но я стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от стены. Через стеклянную перегородку я увидел, как по коридору с целой кипой папок в руках идёт Катя.

Твою мать…

Самое плохое — она тоже увидела меня.

— Извините, — пробормотал я, толкнул дверь и вышел в коридор.

Катя смотрела на меня и улыбалась своей фирменной улыбкой, которая в своё время так меня и подкупила.

— Привет, — посмотрела она на меня. — А ты как здесь?

— Да я по делам, работаю, — постарался ответить как можно спокойнее я.

— Меня тоже на неделю сюда отправили.- улыбнулась Катя

— Класс! Слушай, Кать, мне сейчас некогда... Может, поужинаем сегодня? — спросил я, прекрасно понимая, что попался на глаза всем сразу.

— Да, я понимаю, начальство здесь строгое, — с пониманием улыбнулась она-давай. Ты же наберешь меня? Телефон не забыл?

— Нет, конечно.

— Ну, до встречи! — она снова улыбнулась и пошла дальше по коридору.

Я ошарашенно смотрел ей вслед и не мог понять, как я только что не прокололся. И только через пару секунд до меня дошло: все были в строгих костюмах, и только я один стоял в обычном свитере. Катя просто приняла меня за очередного секретаря!

Фу-ух... Кажется, пронесло.

— Месье Пахомов, у вас прекрасная дочь. Она пригласила меня к вам на ужин, — неожиданно раздался рядом спокойный голос Патриции.

Чёрт меня возьми! Это что за игра такая? Чем дальше в лес, тем толще партизаны?…