Я сидел в «Метрополе» и, как на иголках, поглядывал на часы. Патрисия, хоть и была француженкой, позволила себе опоздать совершенно по-русски. Алиска сидела напротив и откровенно скучала.

От её идеи поужинать у меня дома я, включив «европейца», съехал довольно ловко. А вот Алису с собой взял — как настоящий джентльмен. Сама ведь пригласила, вот пусть теперь и отдувается.

По дороге я попробовал провести с ней воспитательную беседу: надо бы, дочь, поменьше болтать. Ишь какая самостоятельная — приглашать взрослых тётей к себе домой.

На что мой гениальный ребёнок ответил:

— Пап, ты же сам сказал, что мне нужно больше практики. Вот я и пригласила.

Логика железная. Возразить нечего.

Хотя я сильно сомневался, что Патрисия согласилась ради практики моей дочери. Ей явно хотелось повесить на стену ещё один скальп: для француженки проиграть переговоры — вещь очень личная.

Появилась она с опозданием минут на двадцать.

— Пардон. Я опоздала.

И я сразу понял, куда ушли эти двадцать минут.

Свежая укладка. Макияж уже не деловой, а вечерний. Костюм сменён на нечто куда более интересное. Национальное достояние французского обаяния в полной комплектации.

— Алиса, comment ça va? — негромко произнесла она.

Алиска расплылась в улыбке.

— Папа сказал, что если мы в русском ресторане, то и говорить надо по-русски.

Патрисия на секунду замерла.

Потом села за стол и ответила — с заметным акцентом, но абсолютно чисто:

— Согласна.

Подошла официантка и кокетливо мне улыбнулась.

Это, разумеется, немедленно отметила Патрисия. А Алиска нахмурила брови и выразительно перевела взгляд сначала на девушку, потом на меня.

Я продолжал улыбаться, как чеширский кот.

— Нам сразу: уху, стейк с кровью и салат «Столичный», — продиктовал я. — Вино выберем позже, когда определится дама.

И повернулся к дочери:

— Лисёнок, а ты что будешь?

Алиска ещё раз хмуро смерила официантку взглядом, но быстро сориентировалась:

— А у вас есть картошка фри и шницель?

Официантка застыла с блокнотом. Перевела взгляд на меня, увидела, как я сокрушённо развожу руками, и с улыбкой кивнула:

— Сделаем.

Мы с дочерью откинулись на спинки кресел, оба вполне довольные собой. Я радовался, что она заказала быстро: значит, поедим оперативно и так же оперативно отсюда выберемся. В девять у меня свидание с Катей, а мне ещё цветы покупать.

А вот Патрисия включила стерву.

Минут десять она гоняла бедную официантку, дотошно выясняя, что это такое, из чего сделано и каким способом приготовлено.

Чёрт. В регламент мы уже не вкладывались.

В конце концов она выбрала салат и рыбу по-французски. Я был совершенно уверен: заказала специально, чтобы потом в пух и прах разнести местную кухню.

Мы взяли по бокалу белого. Алиса тут же вставила свои пять копеек и потребовала колу — дома у нас её отродясь не водилось.

— Если честно, я не люблю русскую кухню, — сказала Патрисия и посмотрела на меня, явно выжидая реакции.

Я пожал плечами.

— Приглашать француженку во французский ресторан, согласитесь, было бы странно. В итальянский? Там сплошь пицца и макаронные изделия. Английскую кухню вы, французы, вообще на дух не переносите. А азиатская — на очень большого любителя.

— Логично, — кивнула она и положила свою ладонь поверх моей.

Чёрт, да у неё рука холодная как лёд!

Почему-то следующей моей мыслью было: если я припрусь на свидание к Кате, разя чужими женскими духами, этот «дуэт» рухнет ещё на взлёте. Меня пошлют сразу или всё-таки дадут шанс оправдаться?

Туплю, короче. Да и сама ситуация до предела тупая и запутанная. С какого перепугу я сижу здесь и скалюсь во все тридцать два зуба перед Патрицией, хотя мысли всецело принадлежат Кате? Только из-за того, что у нас с ней контракт, или тут есть что-то ещё? Хотя, надо признать, Патриция меня тоже зацепила.

Я посмотрел на француженку и мельком заметил, как Алиска демонстративно надула губы. Ну зашибись, ещё одно чудо ревнивое на мою голову.

Принесли наш заказ.Патрисия попробовав отодвинула тарелку.

— Французская кухня даже у вас — это всё равно лучший вариант, — не отступала Патриция.

Я лишь усмехнулся. Вот уж типаж! Чётко прописанная европейка — она и есть европейка. И как с таким характером она замуж выходить собирается? Хотя… Через лет десять в европе мужики будут попадаться такие, что она их на завтрак будет съедать и даже не давиться. Так что умрет старой девой.

— Я бы поспорил, — произнёс я, слегка пригубив вино и посмотрев ей прямо в глаза.

Патриция чуть изогнула идеальную бровь, слегка наклонив голову набок. В её взгляде проскользнул искренний азарт — привычный европейский лоск на мгновение уступил место живому, почти хищному любопытству.

— Поспорили бы? — тихо спросила она. Голос прозвучал бархатисто, а холодные пальцы всё ещё продолжали покоиться на моей тыльной стороне ладони. — И почему же, если не секрет?

— Да потому что русская кухня, да и наша культура в целом, давно уже обставили французскую по всем фронтам, — заявил я с максимально невозмутимым видом, удерживая на лице самую провокационную из своих улыбок.

Я сделал это намеренно, исключительно чтобы её поддеть. Мне страшно хотелось сорвать с неё этот ярлык безупречной парижской аристократки и посмотреть, как она будет защищать своё национальное достояние. В конце концов, нет ничего проще, чем задеть француза разговорами о том, что их гастрономия больше не правит миром.

Алиса рядом со мной громко фыркнула, с аппетитом хрустя картошкой фри и запивая её большим глотком запретной колы. Дочь внимательно переводила взгляд с меня на Патрицию, явно наслаждаясь тем, как накаляется атмосфера за нашим столом.

Но Патриция не вспылила. Напротив, она тонко улыбнулась — без тени обиды, с лёгким и очень утончённым превосходством.

— Так может говорить только тот человек, который совершенно не знает настоящую французскую культуру, — мягко, но чертовски уверенно парировала она. — Вы судите слишком поверхностно, месье Пахомов. Франция — это не просто заново разогретые круассаны и тонкие соусы. Это особая философия жизни, умение замедлять время и смаковать каждый момент.

— Умение красиво подать пустую тарелку, вы хотели сказать? — не уступал я, мельком взглянув на настенные часы. Стрелка неумолимо приближалась к восьми. Время таяло, а мне ещё нужно было придумать, где добыть нормальный букет для Кати.

— О, поверьте, я имею полное право сравнивать и судить объективно, — с загадочной ухмылкой произнесла Патриция, чуть сильнее сжав мои пальцы. — Не забывайте, у меня мама — русская. Так что я выросла на стыке двух совершенно разных миров и знаю вашу хвалёную «широкую душу» ничуть не хуже, чем парижскую изысканность.

Я лишь едва заметно хмыкнул. Об этом факте из её биографии я, разумеется, прекрасно знал и раньше — собирать досье на деловых партнёров было моей давней привычкой. Именно русские корни Патриции и объясняли знание русского языка и эту чисто славянскую хитринку, блуждавшую в глубине карих глаз. За строгим французским фасадом скрывалась вполне себе наша кровь.

— Я знаю про вашу маму, — спокойным тоном ответил я. — Но тем более странно, что с такой родословной вы до сих пор отдаёте предпочтение лягушачьим лапкам и улиткам.

— Лапки — это избитый стереотип, — рассмеялась она, и её смех прозвучал неожиданно тепло и естественно. — А я говорю о глубине понимания жизни. Я-то знаю оба этих мира изнутри. А вот вы...

Она подалась чуть вперёд, обдав меня тонким, дурманящим ароматом дорогого парфюма. У меня аж спина похолодела: если этот запах въестся в мой костюм, то конец моему свиданию с Катей.

— А я тоже немного знаю французскую культуру и искусство, — улыбнулся я, парируя её пристальный взгляд. — Так что моё заявление абсолютно не голословно.

Патриция уже открыла рот, чтобы что-то возразить, но в этот самый момент над столом материализовалась официантка. С ловкостью профессионала она опустила тяжёлую, пышащую жаром тарелку с моим стейком прямо передо мной — причём практически на руку Патриции.

Ну вот и отлично. Француженке ничего не оставалось, кроме как поспешно отдёрнуть свою изящную ладонь, спасаясь от горячего фаянса. Жар от мяса надежно разбил наш тактильный контакт, и я мысленно поблагодарил официантку за столь своевременную подачу.

— Докажите! — с лёгким вызовом подняла подбородок Патриция, окончательно убрав руку от пышущей жаром тарелки.

— Да без проблем, — легко согласился я, аккуратно нарезая стейк. — Выбирайте любую тему, я отвечу. Но с одним условием: вы тут же ответите на аналогичные вопросы по русской культуре. Вы же у нас специалист по «широкой русской душе»? — поддел я её с самой невинной улыбкой.

— Ну что ж, — с победоносной ухмылкой произнесла Патриция, изящно подперев подбородок ладонью. — Тема — французская музыка.

Я едва сдержал прорвавшийся наружу смех. Французская музыка! Если бы она только знала, насколько мимо цели бьёт этот её «козырь». Лена была фанатично помешана абсолютно на всём французском. В своё время она даже иностранный язык в школе выбрала исключительно из безумной любви к Франции. Дома у нас годами без остановки крутился классический шансон шестидесятых и семидесятых годов — все эти мотивы были вбиты в мою память намертво.

— Внимательно слушаю, — невозмутимо отозвался я, отправляя в рот сочный кусок стейка.

— Для начала что-нибудь базовое, — Патриция с азартом прищурилась. — Назовите мне того, кто пел легендарную «Sous le ciel de Paris». И имя какого-нибудь культового эстрадного певца из семидесятых.

Я медленно прожевал, отложил нож с вилкой и с наигранным разочарованием качнул головой.

— И это, по-вашему, проверка? Вы серьёзно? — я иронично посмотрел на неё. — Про песню о парижском небе вам ответить про Эдит Пиаф или всё-таки вспомнить Ива Монтана? А на семидесятые вы ждёте от меня имён вроде Джо Дассена или Мирей Матьё?

Патриция на мгновение застыла, её выразительная бровь удивлённо взлетела вверх.

— Патриция, вы бы ещё про Шарля Азнавура или Патрисию Каас спросили, — продолжил я, откидываясь на спинку кресла. — Вы, кажется, плохо понимаете наш менталитет. Насчёт глубин русской души мы можем спорить бесконечно, но того же Джо Дассена и Мирей Матьё у нас знает абсолютно любой прохожий на улице. Их пластинки в своё время стояли в каждом советском доме. Вы задали вопросы, на которые ответит даже школьник. Давайте что-нибудь по-настоящему сложное, а то пока всё это смахивает на викторину для детского сада.

Алиса рядом со мной победоносно фыркнула, явно гордясь отцом, и с чувством выполненного долга втянула через трубочку остатки колы.

— Про русскую музыку можете даже не отвечать, — добавил я, опережая её выпад. — Чайковского и Стравинского и так весь мир знает, это было бы слишком просто.

Патриция лишь небрежно пожала плечами и с тонкой, едва заметной ухмылкой парировала:

— Ну, кроме Чайковского и Стравинского есть ещё Рахманинов и Шостакович, не так ли?Так что не думайте, что я ограничиваюсь только классической верхушкой.

— Хорошо, — я улыбнулся, расправляясь с последним сочным кусочком стейка и запивая его глотком белого вина. — Один — один. Следующий ваш выход.

Патриция задумалась. Она молчала довольно долго, изящно подперев подбородок пальцами и внимательно разглядывая меня, словно пыталась нащупать самое уязвимое место в моей эрудиции.

— Что ж... Французское кино, — наконец вымолвила она с торжествующим видом, явно рассчитывая, что на этот раз застанет меня врасплох.

Я искренне рассмеялся. Опять мимо! Если бы она только знала, насколько наивны её надежды. Французский кинематограф в нашей стране — это не просто отдельный жанр, это целая эпоха. В семидесятых и середине восьмидесятых французские комедии и детективы крутили у нас в кинотеатрах абсолютно постоянно. Это было едва ли не главное окно в Европу для миллионов людей, и за билетами выстраивались километровые очереди.

— Кино? Серьёзно? — я подался чуть вперёд, опершись локтями о стол. — Патриция, вы снова переоцениваете сложность вопроса. В нашей стране над эксцентричными кривляниями вашего Луи де Фюнеса хохотало не одно поколение — от школьников до седых профессоров. «Фантомас», «Жандарм», «Ресторан ансамбля» — эти ленты у нас знали практически наизусть. А по Алену Делону сходила с ума вся женская половина Союза, от старшеклассниц до бабушек у подъезда. Его имя вообще стало нарицательным: если парень был хорош собой, его тут же нарекали «Аленом Делоном».

Патриция чуть озадаченно прищурилась, но в её глазах всё ещё горел нескрываемый азарт.

— Прибавьте сюда Пьера Ришара, Жан-Поля Бельмондо и картины Клода Зиди, — продолжил я, добивая тему. — Так что кино — это снова мимо цели. Попробуйте ещё раз,.

Алиса тем временем тихонько хихикнула, с удивлением наблюдая, как я легко парирую выпады нашей французской гостьи. А я в очередной раз мельком бросил взгляд на часы — стрелка неумолимо приближалась к девяти.

— Хороший ответ, — торжественно выдала она. —Мой ответ .«Они сражались за Родину»и «Белорусский вокзал».

Я аж поперхнулся вином и изумлённо уставился на Патрицию. Чёрт возьми, козыри пошли уже совсем серьезные!

— Что? — она с легкой улыбкой пожала плечами, глядя на мою ошарашенную физиономию. — Помимо русской мамы, у меня ведь есть ещё и русская бабушка. Она всегда плакала, когда смотрела эти фильмы. Ну и я плакала вместе с ней, хотя поначалу очень смутно понимала, почему.

— Два — два, — уважительно произнёс я, слегка приподнимая бокал.

Француженка посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом. На этот раз в её карих глазах не было ни тени прежнего наигранного превосходства — только искреннее уважение и живой интерес.

— Вы меня удивляете, месье Пахомов, — тихо, почти с придыханием вымолвила она. — И, признаться, с каждой минутой всё больше и больше.

— Я стараюсь, — усмехнулся я.

— Что ж, раз мы так глубоко погрузились в тему, то держите следующий раунд, — Патриция чуть подалась вперёд, плавно очертив пальцем ободок своего бокала. — Французское изобразительное искусство. Назовите мне знаменитых французских художников, чьим мастерством вы искренне восхищаетесь.

И вот тут у меня случился настоящий затык.

Музыка — ладно, спасибо бывшей жене и её вечным пластинкам. Кино — спасибо советскому прокату. Но живопись? В живописи я разбирался примерно так же, как в тонкостях балета, то есть на уровне «красиво» и «не очень». Мысли судорожно забегали в голове, а в груди от досады всё сжалось. Проиграть прямо сейчас, на ровном месте, было бы чертовски обидно.

И тут меня буквально осенило.

Чёрт возьми! Ведь у Петра Васильевича, в кабините я от нечего делать разглядывал две огромные картины в массивных золочёных рамах. На одной были размашистые импрессионистские кувшинки, а на второй — какой-то вечерний парижский бульвар.

Я неторопливо сделал глоток вина, выдерживая паузу, и посмотрел Патриции прямо в глаза:

— Ну, если брать импрессионизм, то я всегда был неравнодушен к Клоду Моне и Камилю Писсарро. Их работа со светом и воздухом — это нечто совершенно уникальное.

Патриция на секунду застыла с открытым ртом, явна не ожидая такой глубокой познавательности от человека в обычном свитере, а я мысленно погладил себя по голове. Спасибо Перву Васильевичу и его понтам за бешеные бабки — спас от полного провала!

Но потом она неожиданно громко рассмеялась:

— Вы их знаете только потому, что их копии висят в кабинете у вашего босса!

Она качнула головой, всё ещё улыбаясь:

— Но вы всё равно выиграли. Из русских художников я знаю разве что Айвазовского.

— Хорошо, — я улыбнулся и победно приподнял бокал. — Три — три. И да, Патриция...

Я бросил взгляд на Алису и тут же осёкся. Мой главный ревнивый «арбитр» уже откровенно клевал носом. Сытная картошка фри, плотный шницель и полстакана колы сделали своё дело: дочка сидела, подперев кулачком румяную щёку, и её длинные ресницы слипались. Голова её то и дело бессильно опускалась, после чего Алиска вздрагивала и снова пыталась делать вид, что внимательно следит за нашей беседой.

Это был идеальный, прямо-таки спасительный повод сворачивать нашу культурологическую дуэль. Время поджимало катастрофически: стрелка часов неумолимо приближалась к девяти, а мне ещё нужно было отвезти сонную дочь домой, мчаться на свидание с Катей и по дороге в срочном порядке выцарапать где-то приличный букет цветов.

— Кажется, наш судейский комитет объявляет таймаут, — тихо произнёс я, кивком указывая Патриции на засыпающего ребёнка. — На сегодня с меня интеллектуальных подвигов хватит, иначе мой главный союзник сейчас заснёт прямо в тарелке.

Патриция перевела взгляд на Алису, и её взгляд мгновенно потеплел. От прежней холодности или наигранной стервозности не осталось и следа — в карих глазах проскользнула вполне искренняя, почти женская нежность.

— Оу, бедняжка... — шепотом вымолвила француженка и плавно убрала руку с моего запястья. — Мы совсем замучили её своими спорами. Вы правы, месье Пахомов, на сегодня достаточно. Зовите официантку, пора просить счёт.

Из ресторана мы с Алисой вылетели уже на всех парах. Я нёс дочку на руках, быстро шагая к машине, как вдруг перехватил её совершенно не сонный, а вполне себе бодрый и прищуренный взгляд.

— Папа, поставь меня, — потребовала она.

— Зай, ты же спала? — удивлённо спросил я, опустив её на тротуар.

— Я не спала! — с обидой выпалила Алиска. — Мне не нравится, что она держала тебя за руку. Она мне вообще не нравится!

Я стоял ошарашенный и смотрел на эту маленькую бунтарку.

— Извини, лисёнок, но то, что ты сейчас сделала — это...

Фраза застряла у меня в горле. Мой взгляд упал на уличные часы: они показывали 20:45.

— Так, лисёнок, мне правда надо бежать, — торопливо произнёс я, соображая на ходу.

Алиса тут же снова нахмурилась и с глубоким подозрением скрестила руки на груди: — Опять? ты к ней?

— Нет! Клянусь, не к ней, — быстро замахал я руками, сбиваясь с тона. — Честное слово. И я тебе обязательно всё подробно расскажу — и к кому я, и куда, как только вернусь. Договорились?

Она одарила меня подозрительным взглядом, смерив с ног до головы, и со всей детской серьезностью спросила: — И как я одна попаду домой?

Пятнадцать минут! До встречи с Катей у меня оставалось ровно пятнадцать минут, а на другом конце квартала меня ждала нерешенная задача с цветами, и может личной жизнью, рушащейся прямо на этом тротуаре.

Мысли судорожно метались в голове, но решение пришло мгновенно. Я достал телефон и быстро набрал старый, тысячу раз проверенный контакт.

— Серёга, выручай…