Первая неделя после возвращения из Хабаровска в Москву превратилась в сумасшедший калейдоскоп из экстренных совещаний, бесконечных звонков и разборок на валютном рынке. Погрузиться в личную драму или дать волю рефлексии мне просто не дали — бизнес моментально затянул в свои жернова.

Дефолтный август девяносто восьмого продолжал раскачивать страну. Валютный курс штормило так, что у многих сдавали нервы: доллар скакал вверх и вниз по несколько раз за день, превращая финансовое планирование в гадание на кофейной гуще. Наших партнеров и топ-менеджеров охватывала регулярная паника. Мне приходилось чуть ли не ежедневно собирать их в кабинете и буквально на пальцах доказывать очевидное: — Перестаньте дёргаться на каждом скачке! Это временная турбулентность. В долгосрочной перспективе рубль всё равно продолжит падение, а доллар неизбежно вырастет. Фиксируйте контракты в валюте, не сливайте запасы и держите удар.

Не успели мы более-менее стабилизировать текущие расчёты, как подоспела новая головная боль.

Аркаша проявил феноменальную прыть и нашел покупателей на наш косметический завод. Проект, который мы когда-то поднимали с нуля, теперь привлекал серьезных инвесторов. Причём речь шла не о мелких перекупщиках, а о крупной французской косметической группе. Французы приехали с конкретным предложением и глубокими карманами, готовые зайти на российский рынок, пока активы из-за дефолта стоили смешных денег по западным меркам.

Но тут в позу встал Пётр Васильевич.

Узнав, что французы требуют выкупить завод полностью — сто процентов акций и полный контроль над управлением, — наш старый зубр упёрся рогом. — Никакой тотальной распродажи! — отрезал Пётр Васильевич на экстренном совете директоров, стукнув кулаком по столу. — Слить всё до последнего гвоздя — глупость! Мы вложили туда слишком много сил. Продаем блокирующий или даже контрольный пакет, но наше присутствие в бизнесе должно сохраниться. Мы обязаны оставить за собой хотя бы часть акций и статус стратегического партнёра. Без этого договора не будет.

И тут вспыхнул жёсткий внутренний конфликт.

Аркаша, у которого перед глазами уже крутились миллионы долларов от сделки, загорелся идеей скинуть актив, зафиксировать максимальную прибыль и выйти в чистый кэш. Потенциальные покупатели-французы, в свою очередь, проявляли классическую европейскую жесткость: они категорически отказывались терпеть миноритарных русских акционеров у себя в структуре. Им нужен был абсолютный, единоличный контроль — как с точки зрения юридических прав на акции, так и с точки зрения операционного управления заводом.

Мы оказались в глухом тупике: с одной стороны — категоричные французы с чековой книжкой, с другой — Пётр Васильевич, а посередине — Аркаша, готовый рвать и метать ради закрытия сделки.

Цена, которую предложили французы, была не просто хорошей — она была запредельной. Завод оценивали с огромным плюсом даже по сравнению с сытыми, докризисными временами. В разгар дефолта, когда весь российский бизнес стремительно летел к чертям, получить такое предложение за реальный производственный актив казалось настоящим чудом. Аркаша проявил себя гениальным переговорщиком: нашёл идеального покупателя, правильно сыграл на их желании зайти на рынок на панике и выжал из них максимум. Это была шикарная сделка.

Но главное — она идеально вписывалась в мою собственную концепцию. Моя стратегия в этот кризис была предельно проста и жестока: полностью выйти в «кэш». Забрать живые валютные деньги, зафиксировать прибыль и сидеть на подушке из твердой валюты, пока вокруг рушатся банки и обесцениваются предприятия.

Удерживать миноритарный пакет акций ради ностальгии Петра Васильевича, связывать себе руки совместным управлением и влезать в бесконечные корпоративные конфликты с европейцами было последним, чего мне хотелось.

Поэтому я посмотрел на распаленного Петра Васильевича, потом на нервно отбивающего чечётку пальцами Аркашу и произнёс:

— Пётр Васильевич, при всём уважении к вашему труду — Аркадий прав. Продавать нужно всё и сразу.

Пётр Васильевич только тяжело крякнул, откинулся на спинку кресла и отвернулся к окну, понимая, что остался в меньшинстве. Аркаша же расплылся в довольной улыбке и благодарно кивнул мне.

Спустя день мы ехали на летучку — остудить пыл Петра Васильевича и дожать детали сделки. Серёга сидел за рулём, а Аркаша устроил на заднем сиденье передвижной штаб: суетился, разворачивал у меня перед носом цветные французские проспекты, подсовывал отчёты и предварительные оценки.

Экран телефона, подключённого к громкой связи, зажёгся. Номер школы, где училась Алиса.

— Тихо всем, — рявкнул я, обрывая Аркашины причитания о миллионах франков, и нажал кнопку на руле.

— Здравствуйте. Я говорю с Игорем Валерьевичем? Отцом Алисы? — раздался из динамиков сухой чиновный голос.

— Да. С кем я говорю?

— Я новый директор школы. Андрей Васильевич.

Я едва не поперхнулся.

— Прошу прощения. А где Тамара Ивановна?

— Она... — Собеседник запнулся, кашлянул. — Вышла на пенсию.

— Ушла или её ушли?

— Ну, это не нам с вами решать. — Он быстро сгладил угол. — Попечительский совет так решил, их право. Но я звоню совсем по другому поводу. У нас возникла проблема, и она касается вашей дочери.

— Слушаю.

— Ваша дочь ударила ученика. — В голосе прорезался чеканный нажим. — Я хотел бы переговорить с вами лично, поскольку это абсолютно недопустимо. Мы вынуждены вынести случай на дисциплинарную комиссию. И скажу прямо: с таким поведением вашей дочери не место в нашей школе.

— Даже так. — Я прищурился. — А имя пострадавшего мальчика случайно не Вадим Орешников?

Пауза. Шорох перекладываемых бумаг.

— Это не имеет решающего значения, — кашлянул директор и тут же вернул себе покровительственный тон. — Но да, в данном случае это он. И его отец крайне обеспокоен. Он расценивает это как прямую агрессию в отношении своего сына и требует самых жёстких мер.

— А то, что его сынок — переросток-второгодник с мерзкой привычкой залезать девочкам под платье, вы как расцениваете?

— Это ещё доказать надо! — огрызнулся директор. — А вот насилие — факт установленный.

Я отключил связь и коротко кивнул Серёге.

— Едем в школу.

Он бросил пару резких слов в рацию, и наш кортеж, развернувшись прямо посреди дороги, пошёл обратно.

В школу мы вошли молча.

Секретарша попыталась было грудью встать на пути, но это был напрасный труд: Серёга кипел так, что его сейчас не остановил бы и полк ОМОНа. Кто-то посмел обидеть его зайчика.

В кабинет мы зашли вдвоём. Аркаша остался в приёмной.

Директор говорил по телефону. Увидев нас, поморщился, прикрыл трубку ладонью:

— Господа, подождите в приёмной. Мне нужно закончить разговор.

Серёга даже отвечать не стал.

Он молча взял стул, поставил его посреди кабинета и кивнул мне: садись. Потом подошёл к столу, зажал рычаг и вынул трубку из руки опешившего директора.

— Ты уже закончил.

— Что вы себе позволяете?! — Директор побагровел. — Я сейчас вызову охрану!

— Здравствуйте. Меня зовут Игорь Валерьевич Пахомов.

Он смерил нас пренебрежительным взглядом. На физиономии читалось: ну а чего ещё ждать от девчонки, если у неё такой папаша.

Я сидел молча, стиснув зубы, и рассматривал этот новый вид — Homo bureaucraticus. Особи, прекрасно адаптировавшиеся к любой реальности и намертво обжившие тёплые кресла.

Дверь распахнулась. Вошёл Аркаша, на ходу разговаривая по сотовому.

— Нет, он здесь, — сказал он в трубку, переступая порог. — Да, и Игорь Валерьевич тут же. Нет, Пётр Васильевич пока не приехал. Ну ты же понимаешь, дорогой. Вот и я о том. Да, конечно. Ждём.

— Послушайте! — Директор надулся. — Вот так со мной разговаривать не получится!

— С тобой никто разговаривать и не собирается, — отрезал Аркаша. — Тебе сейчас позвонит начальник твоего начальника.

Тут же требовательно затрезвонил стационарный телефон.

— Отвечай, — коротко кивнул Серёга.

— Да почему вы мне указываете?...

— Трубку возьми! — рявкнул Серёга так, что звякнул графин на подносе.

Директор вздрогнул всей тушей. Холёное лицо налилось багровым — но едва он поднял трубку, вся краска сбежала, оставив серо-зелёную бледность.

— Алло... — сипло выдохнул он, тщетно пытаясь вернуть голосу начальственную твёрдость. — Да, это я...

На том конце не заговорили — там взревели. До нас долетали отдельные сочные обороты, от которых у директора задёргался правый глаз.

С каждой секундой он сжимался всё сильнее, на глазах превращаясь из хозяина кабинета в нашкодившего первоклассника.

— Но... позвольте! Это же какое-то недоразумение! — залопотал он, свободной рукой ослабляя галстук. — Я совершенно ни при чём, честное слово! Мне никто ничего не докладывал! Это требование господина Орешникова, я лишь...

Голос в трубке перешёл на ледяной чеканный тон.

Судя по всему, ему без экивоков объясняли: провести полное разбирательство, вскрыть все факты и наказать виновных. Быстро. Пока дело не ушло дальше.

— Да-да, я понял. Всё будет сделано! Немедленно начнём служебную проверку! Примем самые суровые меры! — тараторил директор, вжимаясь в кожаное кресло и вытирая со лба обильный пот. — Да, лично доложу. Конечно. Конечно.

Он медленно, будто опасаясь взрыва, опустил трубку.

Вид у него был такой, словно по нему проехались катком. Зеленоватая кожа, липкая испарина, и ни следа прежней спеси.

— Господа, я... я прошу прощения. — Он заискивающе заглядывал нам в глаза. — Произошло досадное недоразумение! Я искренне прошу меня извинить.

Я медленно поднялся.

И вот тут внутри поднялась не злость даже, а глухая тошнота.

Ничего не изменилось. Ровным счётом ничего.

Полчаса назад этот человек разговаривал со мной как с надоедливым просителем, потому что за спиной Вадика Орешникова стоял его папа. Сейчас он вылизывает мне ботинки, потому что за моей спиной стоит человек, который может снять его одним звонком.

Он не стал ни лучше, ни честнее. Он просто пересчитал вес. Взвесил меня и папу Орешникова, и я оказался тяжелее.

И самое поганое, что я эту гирю сам и положил на весы. Своими руками.

Я оглядел кабинет: тяжёлые шторы, кожаное кресло, портрет на стене, графин с водой на подносе.

— Скажите, Андрей Васильевич. — Голос у меня был ровный. — А если бы моя фамилия была не Пахомов? Если бы я приехал сюда на троллейбусе, в дешёвом пиджаке, и звонить мне было бы некому?

Он молчал.

— Что было бы с моей дочерью? Комиссия? Характеристика? «Не место в нашей школе»?

Директор торопливо облизнул губы.

— Ну зачем вы так...

— Да я не про себя. — Я подошёл к столу. — В вашей школе учатся не только дети Орешниковых. Тут есть ребята, которых сюда взяли за способности, по квоте, по грантам. У их родителей нет ни связей, ни возможности набрать нужный номер. И когда с ними случится такая же история, что будет с ними ?.

Он помолчал.

— Вот их вы и будете гнуть дальше. Тихо и спокойно. Потому что за них некому заступится

— Игорь Валерьевич, я вас уверяю...

— Не надо меня уверять. Вы себя уверьте.

Я развернулся и пошёл к двери.

— И одно на прощание. Тамару Ивановну вернуть, конечно, уже нельзя, — я обернулся на пороге. — Но вы хотя бы иногда вспоминайте, за что её ушли. Она ведь, я подозреваю, отказалась делать ровно то, что вы сегодня сделали две минуты назад.

Дверь я закрыл аккуратно.

Не хлопнул. Не было никакого удовольствия хлопать.

В коридоре пахло школой: мелом, мастикой и столовой. За закрытыми дверями классов бубнили голоса, где-то заливисто хохотнула девчонка.

Мы шли по этому коридору, и я думал о том, что сейчас произошло.

Мою дочь защитил не закон, не устав и не человеческая порядочность.

Мою дочь защитил телефонный звонок сверху.

Выйдя на крыльцо, я услышал отборный мат.

Аркаша стоял в стороне, у машины, прижав трубку к уху, и разговаривал так, что стая ворон с ближайшего тополя снялась и улетела.

— Да мне плевать на твои заверения и извинения, Орешников. Я тебе на простом человеческом языке объясняю, слушай внимательно.

Пауза. Он выслушал что-то и коротко хохотнул.

— Не перебивай. Если ты ещё раз появишься в этой школе и начнёшь там качать права — в следующем году будешь помощником префекта. На Камчатке. Не начальником, заметь. Помощником. Ты меня понял?

Он послушал ещё немного.

— Вот и хорошо. Теперь второе, и это главное. Если твой пацан ещё раз полезет к какой-нибудь девочке — к любой, я подчёркиваю, а к Алисе особенно, — я лично начну разбираться. Соберу всё: и что он делал, и с кем, и сколько раз, и почему ему это одиннадцать месяцев сходило с рук.

Пауза.

— А потом отправлю в опеку. И туда же — пару бумажек о том, как у вас в семье обстоят дела на самом деле. Мне кажется, там не всё гладко, а? Вот и мне так кажется.

Он помолчал.

— Хорошо, что понял. Дыши глубже, Орешников.

Аркаша нажал отбой, посмотрел на трубку с отвращением, будто она испачкалась, и сунул её во внутренний карман.

Потом повернулся к нам и как ни в чём не бывало поправил манжеты.

— Ну что, поехали на летучку? А то Пётр Васильевич нас потеряет.

Я смотрел на него и молчал.

Вот и всё. Круг замкнулся ровно за десять минут.

Директор гнул нас, потому что за Орешниковым была сила. Теперь Орешникова гнёт Аркаша, потому что сила оказалась за нами. Через месяц Орешников найдёт кого-нибудь послабее и отыграется на нём — просто чтобы вернуть себе самоуважение.

И так по кругу, сверху вниз, до самого низа, где стоит человек, за которым уже никого нет.

— Аркаш, — сказал я. — А ты не перегнул?

— Я? — искренне удивился он. — Игорёк, я его пожалел. Знал бы ты, что я хотел ему сказать.

Он сел в машину и захлопнул дверь.

А я ещё постоял немного, глядя на школьное крыльцо.

Из дверей как раз выходили дети — младшие классы, галдящие, с рюкзаками. Их разбирали родители. Кого-то ждала чёрная машина с водителем, кого-то мама с сумками, а кто-то шёл к остановке один.

Вот за этого, который к остановке, мне и было тревожнее всего.

Я не хотел, чтобы Лисёнок видела меня и связывала с разразившимся скандалом. Я поговорю с ней дома, в спокойной обстановке, и обязательно скажу, что она молодец.

В конце концов, именно ради этого мы с Серёгой и парнями и делаем всё это — чтобы никто и никогда не смел прикоснуться к ней без её разрешения.