Едва дверь открылась, как из глубины дома мне навстречу вылетело маленькое вихревое облако.

— Папка!

Звонкий счастливый визг перекрыл все остальные звуки.

Алиса с разбегу взлетела мне на руки. Я перехватил её под мышки и крепко прижал к себе.

От неё пахло клубникой, солнцем и чем-то сладким — то ли мороженым, то ли шампунем. За дне недели она стала тяжелее. Заметно тяжелее, я это почувствовал руками.

— Папка, как классно, что ты приехал! — тараторила она, на секунду отстранившись и строго насупившись. — А ты почему в Корею не прилетел, а? Ты же обещал! Обещал и не прилетел!

Мордашка Лисёнка вытянулась в наигранной обиде — но продержалась эта обида ровно полторы секунды, после чего дочь снова изо всех сил уткнулась мне в шею, обхватив тонкими ручонками.

Господи. Как же я люблю эту девочку.

У меня перехватило дыхание, а в груди стало щемяще-тесно.

— А ты загорела, — сказал я ей в макушку.

— Ага! И плавать научилась! По-настоящему, без круга! И ещё я на медузу наступила, и она меня укусила, и я не плакала! Ну почти.

Рядом переминался с ноги на ногу Серёга.

Наш суровый начальник охраны, гроза подмосковных бандитов, человек с двумя стволами и каменным лицом, сейчас стоял с абсолютно дурацким видом и терпеливо ждал своей очереди на обнимашки.

Алиса, как настоящая женщина, решила вопрос мгновенно. Не разжимая правой руки, которой держала мою шею мёртвой хваткой, она царственно протянула левую ладошку в сторону Серёги.

Тот расплылся в широченной улыбке, шагнул ближе и осторожно поцеловал маленькую ладонь.

— Дядя Серёжа, — мурлыкнула Лисёнок таким кокетливым тоном, что я только головой покачал.

Вот же зараза растёт. Девять лет, а уже всё умеет.

— Пошли, мой Росинант! — потребовала она, дёрнув меня за воротник.

— Кто-кто?

— Росинант! Это лошадь Дон Кихота, мне бабушка читала. Ты моя лошадь, понял? Но-о!

Серёга у меня за спиной сдавленно хрюкнул.

Пройти дальше трёх шагов нам не дали.

Из летней кухни, на ходу вытирая руки о фартук, выскочила мама. Следом, тяжело переставляя ноги, вышла бабушка.

И начался тяжеловесный артобстрел из родственнической любви, тревоги и причитаний.

— Игорёшка! Господи милостивый, да на кого ж ты стал похож! — ахнула мама, всплеснув руками, и принялась ощупывать мои плечи, спину и лицо, будто проверяя, все ли запчасти на месте. — Схуднул-то как! Одни кости да кожа, смотреть больно! Ты что там, в своих столицах совсем за собой не следишь? Плохо кушаешь, да? Опять на сухомятке да на нервах?

— Да ты вглядись в него получше! — сурово вмешалась бабушка, упёрла руки в бока и окинула меня насквозь просвечивающим взглядом. — Впалый весь, лицо серое, синячищи под глазами в поллица! Ты вообще спишь? Хоть по четыре часа спишь или нет? А зарядку делаешь? Забросил ведь, сразу видно!

— Баб, ну какая зарядка...

— Такая! Раньше каждые деньс гантелями корячился, хоть мышцы какие-то были. А сейчас что? Вытянулся, высох, как жердь на огороде. Не отжимаешься — тело обмякнет, и весь иммунитет отвалится!

Нда говорит что за этот год я поменял размер пиджака,на больший смысла не было.

— Ой, да не говори, мама, — причитала мама, уже пытаясь отнять у меня Алису, чтобы я «не перенапрягал спину». — Мы с бабушкой третий день себе места не находим! В новостях такое показывают, ужас один. А он ездит где-то, всё о делах думает, а про здоровье забыл. На десять килограммов похудел, не меньше! Щёки ввалились, шея тонкая, как у воробья.

— Вон, на Серёжу посмотри! — Бабушка развернулась к моему телохранителю, который тут же попытался слиться со стеной. — Серёжа! Ты куда смотрел? Мужик здоровый, а подопечный у тебя на призрака похож! Чем вы там питаетесь? Сосисками сырыми? Или в ресторанах своих одну зелень жуёте?

— Да нормально всё, баб Галь, — пробормотал Серёга, виновато опуская глаза.

Двухметровый мужик, который несколько дней назад в поле гонял на мотоцикле под обстрелом , стоял и краснел, как школьник у доски.

— Ничего не нормально! — загремела бабушка. — Оба за стол, живо! Я борщ сварила, густой, ложка стоит. Пирожки с капустой только из духовки, котлеты домашние, пюрешечка с маслицем. И только попробуй не доесть всё до крошки — я тебя лично прямо здесь на ковре отжиматься заставлю!

Я беспомощно покрутил головой, глупо улыбаясь во весь рот, и, всё ещё держа Алису на руках, поплёлся на кухню под непрекращающийся дуэт маминых охов и бабушкиных наставлений.

— Слушай, Серёга, — шепнул я ему на ходу. — А правда, что мы здесь, в Германии, всего на два дня проездом?

Серёга сокрушённо развёл руками:

— По-моему, с таким приёмом нам и одного хватит, чтобы Берлин взять.

За столом я усадил дочку на колени и огляделся, не досчитавшись народу.

— Мам, а где отец? И Лёшка?

Мама вздохнула и неопределённо пожала плечами.

— Отец наотрез отказался ехать. Говорит, хозяйство бросать нельзя, за домом кому-то присматривать надо. Я ему и так, и эдак... Уперся как бык.

— Узнаю.

— А Лёшка в Израиле, ты же знаешь. Уверяет, что там в смысле безопасности всяко лучше, чем у нас.

Пытка едой продолжалась добрых полтора часа.

Я был безмерно благодарен Серёге, который со стойкостью настоящего бойца принял на себя основной удар: и расспросы, и львиную долю бабушкиных кулинарных шедевров. К третьей тарелке он держался уже на одном мужестве.

Пока он держал оборону за большим столом, я сидел в углу на мягкой оттоманке. Алиса уютно гнездилась у меня на коленях, и мы вдвоём уплетали из одной тарелки. Я орудовал ложкой левой рукой, подкармливая дочь, а она открывала рот, как птенец, и болтала не переставая.

Про медузу. Про то, что в Корее едят острое и она попробовала и чуть не умерла, но бабушка дала воды. Про какую-то девочку Настю из соседнего номера, у которой был жёлтый купальник и которая оказалась вредина. Про то, что море солёное и это нечестно.

Такой сюр и грубейшее нарушение этикета — есть вдвоём из одной посуды — был в порядке исключения официально санкционирован самой бабушкой.

За окном садилось солнце, на кухне пахло борщом и пирогами, гремела посуда, кто-то спорил, кто-то смеялся.

И я вдруг поймал себя на простой мысли: вот оно.

Вот это самое — большой дом, семья, ребёнок на коленях, Серёга, героически доедающий четвёртый пирожок, — и есть то единственное, ради чего вообще имеет смысл вся моя возня с курсами, схемами и офшорами.

За тем столом в Хабаровске я не мог объяснить Марине, зачем живу.

А тут, оказывается, всё просто. После обеда, когда мы стали разносить вещи по комнатам, Алиска мгновенно испарилась.

Как выяснилось чуть позже, она унеслась на псарню: там одна из собак как раз рожала щенков, и дочь решила лично возглавить процесс.

Мы же, переведя дух, начали собираться дальше.

Нам предстоял визит в клинику к Петру Васильевичу.

..

Мы сидели в номере гостиницы — да, именно гостиницы при клинике. Все процедуры Пётр Васильевич получал, так сказать, на дому, не покидая своих апартаментов. Исключение составляли только сложные обследования, оборудование для которых физически невозможно притащить в номер. Немецкий сервис впечатлял: прямо на этаже круглосуточно дежурили две медсестры и врач, готовые прибежать по первому щелчку.

Номер оказался роскошным двухуровневым люксом. Мы расположились внизу, в просторном зале, предварительно плотно задёрнув тяжёлые шторы. Полумрак немного сбивал больничную стерильность и создавал ощущение хоть какой-то защищённости.

— Сразу говорю, Серёжа. — Пётр Васильевич отпил апельсинового сока и поставил стакан на столик. — По сути ты прав, а по содержанию нет. Никто меня не травил.

— Это как — никто? — Серёга недоверчиво нахмурился.

— А вот так. Симптомы отравления были, тут не поспоришь. Только виноват в них я сам, старый дурак, ну и врач мой новый хорош. Я же от астмы регулярно принимаю теофиллин. А тут приболел, мой постоянный доктор в отпуске, и тот, кто его замещал, не глядя выписал мне антибиотик. Эри... эри...

— Эритромицин, — тихо подсказал я.

— Во-во, он самый. — Старик кивнул. — А они с теофиллином, оказывается, друг друга терпеть не могут. Теофиллин из-за этого антибиотика начал копиться в крови до опасной концентрации. А такая интоксикация даёт точную картину то ли тяжёлого инфаркта, то ли отравления. Хоть в учебник вставляй.

— Вот же ёлки, — качнул головой Серёга. — Такие бабки платим, а всё равно бардак. Когда мы уже нормально жить будем, как на Западе?

— На Западе ровно то же самое, уж поверь, — хмыкнул я. — Наши врачи вполне нормальные, им просто платят копейки. А в Америке врач почти миллионер — и ошибки там штампуют будь здоров, только судятся потом дороже.

— Но! — Пётр Васильевич поднял указательный палец и посмотрел на Сергея с тёплыми искрами в глазах. — Догадка-то тебе первому в голову пришла. Так что считай, ты меня фактически спас.

— Ясно. — Я усмехнулся. — Напоминает старую притчу. Один ученик получил пятёрку, бежал домой, задрав нос от гордости, споткнулся на ровном месте и сломал ногу. А второй получил двойку, шёл понуро, глядя под ноги, — и нашёл кошелёк.

— Вот-вот. Именно так, Игорёк! — приглушённо расхохотался полковник.

Потом он мгновенно сменил тон, подался вперёд, и в комнате сразу стало серьёзнее.

— Ну а теперь давайте всё-таки поглубже. И заодно послушаем, что именно хотел сказать наш гений, когда стучал себя кулаком по голове.

Он посмотрел на меня с прищуром. Серёга с Аркадием подтянулись ближе и превратились в слух.

— Ты нам ничего рассказать не хочешь? — тихо спросил Аркадий, внимательно всматриваясь в меня.

Я тяжело вздохнул.

Вот чего я по-настоящему не любил, так это лезть в политические расклады и ставить вилку людям, которые мне дороги, но в чьих взглядах я не был уверен до конца.

— Все у нас знают Бориса, — сказал я после паузы.

Я поднялся с дивана и снова стал ходить по залу, подбирая слова.

— То, что Ельцин ровно через год выйдет на экраны и скажет «я устал, я ухожу», — это вы от меня уже слышали и, надеюсь, помните.

— Ну да, — кивнул Пётр Васильевич.

— Так вот, вторую серию этой драмы я вам ещё не рассказывал. Про Березовского и его друга.

При имени главного олигарха страны все невольно усмехнулись и дружно посмотрели на Аркадия.

У Аркаши в последнее время была идея фикс: найти выход через нужных людей, таскаться по светским тусовкам и любой ценой закорешиться с Борисом Абрамовичем. Но в большой политике всё работает ровно как в обычных человеческих отношениях: чем отчаяннее ты чего-то хочешь и чем настойчивее лезешь, тем хуже получается.

— После двухтысячного года твоего будущего друга ждёт глубокий кризис, — спокойно сказал я. — Он окажется совсем не у дел.

— Как это — не у дел? — нахмурился Аркадий.

— А вот так, Аркаша. Головокружение от успехов бывает не только у начинающих миллионеров, но и у матёрых олигархов.

— Это ты на что намекаешь?

— Это он намекает на то, — с добродушной иронией перебил Пётр Васильевич, — что тебе в твои годы пора остепениться. И понять наконец, что молодые девицы вьются вокруг тебя не за деньги, а исключительно потому, что ты у нас такой красивый и неотразимый.

— Ясно. Сговорились. — Аркадий улыбнулся и покачал головой. — Ладно, жгите дальше, травите душу. Хотя то, что этот сноб получит по носу, меня скорее радует.

— Он не сноб, — пожал я плечами. — На самом деле у него редкий дар: он филигранно разбирается в людях. А подведёт его совсем другое. Большое.

— Сердце? — с усмешкой вставил Серёга.

— Эго, — поправил я. — Огромное, раздутое эго. После двухтысячного наступит смена эпох, и всей элите придётся переобуваться прямо в воздухе.

— Это ещё почему? — Пётр Васильевич подался вперёд.

Я подошёл к столу, налил минералки и сделал маленький глоток, собираясь с мыслями.

Тема была скользкая.

— Вы должны понимать главное. — Я опустился обратно в кресло и посмотрел прямо на Аркадия. — Сейчас, на исходе девяностых, всем кажется, что олигархи поймали бога за бороду. Что деньги решают всё, а кабинеты — просто декорация, где чиновники пляшут под дудку тех, у кого банки, каналы и вышки. Березовский искренне верит, что он демиург. Что он создал систему, где деньги покупают власть, а власть охраняет деньги.

— А разве не так? — нахмурился Аркадий. — Ты посмотри вокруг, Игорек. Приватизация, пресса, телевидение — всё у него в кулаке. Он любые выборы вывернет как ему надо.

Ты вспомни конец восьмидесятых-я пожал плечами- много ты верил тому что я рассказывал?

Серега усмехнулся

— В том-то и ошибка. — Я качнул головой. — Он перепутал временную слабость государства с его смертью. Государство не умерло, Аркаша. Оно просто легло отлежаться.

Пётр Васильевич чуть прищурился. В его взгляде мелькнул профессиональный интерес человека, отдавшего службе не один десяток лет.

— И что тогда? — тихо спросил он.

— А тогда изменятся правила. Причём в одну ночь и без всякого объявления. Проснёшься утром, а играть уже надо по-другому. И никто тебе об этом не сообщит, догадывайся сам.

Я сделал паузу.

— Дальше всё просто. Кто перестроился — живёт. Кто не поверил — вылетает. Государственная машина ведь не мстит и не злится. Она просто едет. И если ты встал у неё на пути и объясняешь, куда ей следует поворачивать, — она тебя переедет. По праву силы.

— И что конкретно будет с Борей? — Аркадий нервно потёр подбородок.

— Он откажется играть по новым правилам. Просто не поверит, что они настоящие. Он привык, что пресса в его руках — дубина, которой можно достать кого угодно. И будет ею размахивать до последнего, искренне считая себя неприкасаемым.

— И его прижмут? — Серёга скрестил руки на груди.

— Его вежливо попросят. Он успеет уехать. — Я пожал плечами. — Потеряет активы, потеряет влияние, осядет за границей. И начнёт тратить огромные деньги на то, чтобы вернуться и отомстить. Годами. Всё проиграет, включая крупный процесс собственному бывшему партнёру. Кончит плохо: в чужом доме, в одиночестве, в тяжёлой депрессии. Из великого комбинатора превратится в человека, о котором говорят в прошедшем времени.

В комнате повисла плотная тишина.

Аркадий выглядел ошарашенным. Похоже, у него в голове только что рухнул красивый миф о всемогуществе московской тусовки.

— А второй? — подал голос Пётр Васильевич. — Ты Абрамовича упоминал. Они же сейчас вроде как неразлейвода: вместе «Сибнефть», вместе вопросы решают.

— А Рома — совсем другой психотип. — Я улыбнулся. — У него нет раздутого эго. Ему не нужна слава, не нужны заголовки и статус вершителя судеб. Он гений адаптации и тихой дипломатии.

— В смысле?

— В прямом. Когда сменятся правила, всем скажут одну простую вещь: занимайтесь бизнесом, платите налоги и не лезьте в политику. Один заорёт про попранную свободу и пойдёт на таран. А второй молча кивнёт, отойдёт в сторону и согласится.

— И что с ним будет?

— Он продаст основные российские активы обратно государственным структурам. За миллиарды. Купит футбольный клуб в Англии, заведёт самую большую в мире яхту, станет вполне легитимным мировым богачом и будет чувствовать себя прекрасно. Потому что усвоил главное правило нового века: с государством не воюют. С ним договариваются. И вовремя отходят в сторону.

Я откинулся на спинку кресла и оглядел всех троих.

— К чему я это всё говорю. Наступает время, когда методы девяностых перестанут работать. Наезды, купленная пресса, попытки рулить чиновниками через знакомых — всё закончится. И знаете, что самое интересное? Я не считаю, что это плохо.

— Не понял, — нахмурился Аркадий.

— А что тут понимать. Посмотри вокруг. Страну одиннадцать лет рвут на части все кому не лень, включая нас с вами. Заводы стоят, людям не платят по полгода, в краевой больнице нет фильтров для аппарата, и человек из-за этого чуть не умер у меня на глазах. Так дальше нельзя, Аркаша. Никакая страна долго так не живёт. Рано или поздно кто-то придёт и начнёт наводить порядок — хотя бы потому, что без порядка всё просто кончится.

— И ты этому рад? — прищурился Пётр Васильевич.

— Я к этому готов. Это разные вещи. — Я поставил стакан. — В политику я не полезу ни за какие деньги, мне там делать нечего. Для этого нужно государство. Нормальное, сильное, с ясными правилами. Пусть жёсткими — лишь бы одинаковыми для всех.

Пётр Васильевич медленно кивнул, и уголки его губ тронула одобрительная усмешка.

— Здраво, Игорь. С государством воевать — что против ветра плевать. А уж когда оно решит вернуть своё — лучше просто стоять на правильной стороне улицы и не мешаться под ногами.Вот только одинаково для всех снова не будет.Другие правила будут, может лучше.

— Не важно, — сказал я. — Надо знать заранее, где эта сторона.

— Не понятно мне, — Аркадий снова растерянно почесал нос, переглядываясь то со мной, то с Дьяголевым. — Так что нам-то делать? И почему мы вообще здесь сидим, в, и слушаем про будущее Березовского?

— А при том, Аркаша, — я остановился посреди комнаты и по очереди посмотрел на каждого. — Мы тут на досуге пересчитали наши текущие активы. Так вот: если мы прямо сейчас продадим все свои заводы, пароходы и акции даже по тех смешным, заниженным ценам, что нам пытаются впихнуть покупатели, то на выходе мы влетаем почти в ярд.

— В ярд?! — громко присвистнул Серёга, аж подавшись вперёд.

— Ну хорошо, Игорь, ярд, — спокойно, без единой эмоции на лице проговорил Павел Васильевич, хотя в его глазах блеснул острый огонёк. — Что с того? Разве иметь миллиард долларов — это проблема?

— А то, Павел Васильевич, что, как говорит старая японская пословица: молоток всегда бьёт по тому гвоздю, который торчит выше остальных. А мы с таким капиталом торчим из этой экономики! — снова повторил я, отчеканивая каждое слово. — В меняющейся стране компания с такими наличными деньгами — это не просто лакомый кусок, это мишень величиной с дом.

— А если вложиться? — подал голос Аркадий, мгновенно включив финансиста. — Размазать этот ярд по разным корзинам? Вложиться в европейскую недвижку, в акции зарубежных гигантов, спрятать всё в офшорах?

— Вот тут ты наконец начинаешь соображать, Аркаша, — кивнул я. — Потому что ты начинаешь думать именно как Абрамович: вовремя зафиксировать прибыль, раствориться в тени и больше не отсвечивать на переднем плане.

— А все мы, по-твоему, должны думать так же? — Павел Васильевич внезапно насупился, его брови сошлись к переносице, а в голосе звякнул металл. — Мы вроде как договаривались, Игорь, что будем тащить социалку на наших заводах, удерживать предприятия и не бросать людей! А ты сейчас прямым текстом предлагаешь свалить за границу с чемоданами денег?

— Нет, — отрезал я. — Я предлагаю продать активы сейчас, пока всё находится на пике и рынок разогрет. Рассчитаться с людьми, выплатить рабочим щедрые компенсации, закрыть перед каждым долги по счетам и... уйти в тень.

Ну почему, Игорь?! — Павел Васильевич аж поднялся с кресла, уперев тяжёлые кулаки в столешницу и глядя на меня сверху вниз.

— Да потому что... — я начал было эмоционально объяснять, но внезапно осёкся на полуслове.

Я замер, выпрямился и медленно оглядел комнату. Гостиничный номер при немецкой клинике, плотно задёрнутые шторы, идеальная тишина... Мозг за долю секунды выдал холодную, сухую вычислительную цепочку. Я посмотрел в глаза Дьяголеву и очень чётко, без единой эмоции произнёс:

— Семь.

В зале мгновенно заморозился весь воздух.

— Что?.. — Аркадий не поверил своим ушам и растерянно перевёл взгляд с меня на старика.

— Семь, — жёстко повторил я, не сводя глаз с Павла Васильевича.

«Семь» было нашим старым условленным кодом. Мы не использовали его годами. Это был экстренный маркер, означавший только одно: в помещение немедленно прекращаются любые лишние разговоры, а в комнате остаются только тот, кто подал знак, и тот, к кому обратились. Все остальные должны немедленно выйти за дверь. Без вопросов, без обсуждений, без обид.

Павел Васильевич мгновенно преобразился. Вся его пенсионная горячность и обида за заводских рабочих испарились в одну секунду, уступив место хладнокровной выучке кадрового разведчика. Он не стал задавать глупых вопросов, а лишь едва заметно подался вперёд и сфокусировал взгляд:

— Кто? — тихим, едва слышимым шёпотом спросил он.

Я выдержал паузу, посмотрел ему прямо в зрачки и тихо ответил:

— Вы и я.

Видно было, как Аркадия это задело. По его лицу прошла тень — он искренне считал себя полноценным участником нашего высшего совета, а тут его выставляли за дверь, как недоросшего мальчишку. Серёга тоже был глубоко недоволен: профессиональный инстинкт начальника охраны бунтовал против того, чтобы оставлять нас. Серёга насупился, скрестил руки на груди и твёрдо взглянул на старика, ожидая подтверждения команды.

Павел Васильевич лишь молча, коротко повелел кивком подбородка в сторону двери.

— То, что ты скажешь сейчас, должно быть очень весомым, — нарушил тишину Павел Васильевич, не сводя с меня внимательного взгляда. — И извини, но я буду сам решать, стоит говорить это потом Аркадию или нет.

Я молча посмотрел на него, снова поднялся из кресла и медленно подошёл к окну, плотно закрытому тяжёлой шёлковой шторой.

— Ответственность, — тихо сказал я, глядя в тёмный глухой занавес. — Вот что самое тяжёлое. Взяв её однажды, ты уже не имеешь права её бросить. Но она изо дня в день забирает все силы.

— Что, прости? — переспросил Дьяголев, явно не ожидавший такого философского захода.

— Самое тяжёлое — это ответственность, — повторил я, повернувшись к нему. — Она до капли вытягивает из тебя всё. Ты каждый божий день несёшь ответственность за себя, за свою семью, за сотни людей, за всё огромное дело. Я думаю, больше половины людей именно поэтому и не идут в бизнес. Они не глупые, нет — они просто до смерти боятся этой ответственности перед своей семьёй и перед самими собой.

— Ну, положим, согласен, — медленно кивнул Павел Васильевич. — Но ты ради этой мысли дал код «Семь» и выставил парней?

— Мне трудно говорить, — честно признался я. — Хотя... вот если бы я оставил здесь Аркадия, он бы только посмеялся, махнул рукой и сказал: «Давай, Игорёк, где наша не пропадала!» Да, он искренне любит статусность, любит понты и красивую жизнь. Сергей сказал бы: «Ты давай приказ, шеф, а я буду выполнять, понимаешь? Ты думай, а я сделаю». А вот то, что я скажу сейчас... нам с вами решать. Я ведь так и не научился говорить с вами на «ты», хотя мы с вами — ровесники.

— В два? — переспросил я с легоньким смешком. — Если я зайду на международный рынок с дивидендами и прибылью от акций «Найк» и «Интел», то без единого российского рубля у нас на выходе будет минимум три миллиарда. А если мы зайдём на наш внутренний рынок, грамотно вложимся в «Лукойл» и вовремя сбросим бумаги «ЮКОСа» перед тем, как его начнёт плющить и размазывать государственная машина... Нашими внутренними российскими деньгами мы поднимем капитал в тридцать раз!

— В тридцать?! — Павел Васильевич даже замер, не поверив услышанному, и уставился на меня как на сумасшедшего.

— В тридцать, — твёрдо повторил я. — И это я ещё не считаю дивиденды! Там дивиденды вроде небольшие — всего процента два в год. Но давайте посчитаем: два процента с одного ярда — это двадцать миллионов долларов в год чистоганом! Это годовая выручка двух полноценных заводов, вы понимаете? А если говорить про социалку для рабочих, которой вы так озабочены, — это даже меньше, чем мы тратим на неё сейчас. И это мы считаем выхлоп только с первого миллиарда. А ведь будет ещё три!

— Но это же хорошо, Игорь! — воскликнул Павел Васильевич, всплеснув руками. — Это же колоссальные возможности!

Я подошёл к нему вплотную и посмотрел прямо в глаза, снизив голос до глухого полушёпота:

— А вот теперь скажите мне две вещи, Павел Васильевич. Первое: они вообще готовы к таким деньгам? Серёга — наш младший партнёр, но даже на его долю придут просто невероятные, крышесносные суммы. А Аркадий? Он же с ума сойдёт, его просто разорвёт от понтов и масштаба!

Павел Васильевич тяжело нахмурился, переваривая вопрос, и тихо спросил:

— А второе?

— А второе... — я чеканно произнёс каждое слово. — Наша компания в итоге будет торчать из российской экономики и из американской уже не на один ярд, а на целых шесть миллиардов долларов. Вы правда думаете, что ваша родная Контора и Америка не спросят с нас по полной программе: откуда, как и почему мы так классно торчим на самом виду у всей страны и всего мира?

— А причём тут американская? — перебил меня Павел Васильевич, недоумённо сведя седые брови к переносице. — Мы же в основном в России работаем, да и акции их компаний через международные фонды крутим. При чём тут их спецслужбы?

Я подошёл еще ближе, оперся руками о стол и тихо, но отчетливо выделил каждое слово:

— Готовимся, Павел Васильевич. Готовимся к новой холодной войне.

— Что?! — старик аж качнулся назад от неожиданности, глядя на меня с нескрываемым изумлением. — Какая ещё холодная война, Игорь? Страны только-только торговать нормально начали, с Запада инвестиции идут, мы в мировую систему встраиваемая! Ты о чём вообще?!