Прошёл месяц с того дня, как страна сорвалась в пропасть.

Семнадцатого августа сухое, бледное заявление правительства и Центрального банка уместилось в полстраницы газетного текста. Слово «дефолт», ещё вчера казавшееся мудрёным термином из новостей, за один день превратилось в гильотину, рухнувшую на шею всей России.

А дальше начался месяц, которого никто не забудет.

Я стоял на балконе нашего центрального московского офиса, держал в руках остывший кофе и смотрел вниз, на Садовое.

Город так и не успокоился.

Очереди к дверям коммерческих банков выстраивались ещё до рассвета — люди стояли плечом к плечу, от старух в выцветших ситцевых кофтах до упитанных коммерсантов в кожанках. Стучали в запертые стеклянные двери, кричали, требовали свои сбережения. Двери оставались глухи. Банковская система умерла за несколько часов и за месяц так и не воскресла: межбанк встал, платежи зависли в воздухе, а мелкие и средние банки просто опускали жалюзи и вывешивали бумажку с обтекаемым «по техническим причинам приём вкладов и выдача наличных временно приостановлены».

Рубль в августе стоил шесть сорок. Сейчас, в середине сентября, за доллар просили шестнадцать, а на пике паники, дней десять назад, доходило и до двадцати одного.

Продавцы не успевали переписывать ценники. Девчонки-кассирши бегали между рядами с красными маркерами, перечёркивая цифры на глазах у озлобленной толпы. Гречка, которая в начале августа стоила три пятьдесят, к концу месяца шла по шесть, а сейчас — по восемь, и все понимали, что это ещё не потолок.

Сахар, масло, чай, тушёнка, дешёвые сигареты — всё сметалось за считаные минуты. Люди в панике избавлялись от деревянных, пытаясь овеществить их хоть во что-то съедобное или долговечное. В магазинах бытовой техники мели всё подряд: японские телевизоры, утюги, электрочайники. Я своими глазами видел мужика, который тащил под мышкой три микроволновки, искренне полагая, что завтра обменяет их на еду.

И так было по всей стране.

Люди вдруг осознали, что всё, что они копили с девяносто пятого, ужимаясь и отказывая себе, превратилось в труху. В метро стоял тяжёлый гул от тысяч шепчущихся голосов. На рынках вспыхивали драки за мешок муки. А возле обменников дежурили крепкие парни с арматурой, поджидая тех редких счастливчиков, кому удалось выбить из банка хотя бы сотню долларов.

А мы в это время сидели в кабинете с панорамными окнами и смотрели на весь этот рукотворный конец света сверху.

На столе стоял пузатый хрустальный графин с водкой. Вокруг лежали стопки газет с чёрными траурными заголовками.

Ещё в июле, сразу после той памятной ночи в немецкой клинике, мы тихо, не привлекая внимания, завершили вывод всех оборотных средств из государственных краткосрочных облигаций, закрыли рублёвые счета и перевели всё в твёрдую валюту. Тогда же продали активы, работавшие на внутренний рынок, — оставили только то, что работает на экспорт.

Сегодня эти предприятия были курицами, несущими золотые яйца: выручка в долларах, издержки в подешевевших втрое рублях.

Пока страна стремительно нищала, а холдинги и банки, не имевшие выхода на государство, лопались как мыльные пузыри, погребая под обломками своих владельцев, наше состояние внутри России за месяц росло.

Ощущение было жуткое, почти фантасмагорическое.

Мне это напоминало фильм, где богатые ушли на станцию со всеми технологическими новшествами и устроили себе рай, а внизу, на земле, творился экологический ад.

Аркадий сидел в кресле бледный, с синяками под глазами. В руках он держал пачку сигарет, но пальцы дрожали так, что он никак не мог вытянуть хотя бы одну.

Напротив расположился Серёга — как всегда собранный, с каменным лицом, хотя и в его глазах читалось напряжение. На полу у его ног лежала тяжёлая кожаная сумка, в которой угадывались контуры двух «кедров». Всю нашу личную охрану он ещё в августе перевёл на казарменное положение.

— Это же просто конец, ребят, — выдохнул наконец Аркадий, кое-как прикурив от золотой зажигалки. Затянулся так глубоко, что закашлялся. — Я сегодня утром проезжал по Тверской. Там у банка бабки на коленях стоят. На коленях, понимаете? У меня знакомый банкир, Вадик, с которым мы в июне в Каннах зажигали, позвонил час назад. Рыдает в трубку. Просто рыдает. Долгов на сорок миллионов, а все активы были в ГКО и рублёвых векселях. Всё, банкрот. Говорит, если до вечера не найдёт обналичку — с крыши шагнёт.

— Не шагнёт, — сухо проронил Серёга, не повернув головы. — Его раньше кредиторы в лес вывезут. Сейчас такой отстрел начнётся, какого и в девяносто третьем не было. Каждый, у кого хоть копейка в зелёных, под прицелом.

Пётр Васильевич сидел во главе стола в простом неброском тёмно-синем пиджаке. Молчал уже минут тридцать, не отрываясь глядя на большую карту России на стене. Цветными флажками там были отмечены наши заводы, логистические центры и сырьевые базы.

— Игорь, — тихо произнёс он, и его глубокий треснувший голос заставил всех замолчать. — Ты ведь понимаешь, что сейчас творится там, на местах?

— Понимаю, Пётр Васильевич.

— Наши заводы — единственные в регионе, у кого есть живые деньги. Губернаторы мне прямую линию с утра обрывают. У них паника. Голодные бунты на носу.Они под видом проблем могут и национализировать

— Пусть попробуют национализировать, — подал голос Серёга, и глаза его сузились. — У нас на каждом объекте по тридцать человек, всё по разрешениям, всё законно. Мы эти заводы поднимали не для того, чтобы их какой-то областной чинуша под шумок отжал.

— Замолчи, Сергей, — жёстко оборвал его полковник. — Дело не в чинушах. Дело в том, что людям жрать нечего. У каждого семья, дети. Если мы им завтра не дадим нормальных денег, они не к губернатору пойдут. Они к нам пойдут. С арматурой.

Он перевёл на меня тяжёлый испытующий взгляд.

— Ты был прав, Игорь. Во всём. И про ГКО, и про дефолт, и про то, что надо уходить в валюту. Если бы мы тебя не послушали, летели бы сейчас в эту пропасть вместе со всей сворой. А теперь у нас на руках триста миллионов долларов — наличными и на зарубежных счетах. И мы сидим на этом мешке, как скупые рыцари, пока вокруг всё горит синим пламенем.

Он помолчал.

— Что дальше?

Я медленно отошёл от окна, подошёл к столу, оперся на него обеими руками и оглядел свою команду.

— Дальше мы начинаем делать то, ради чего всё это задумывалось. Мы не будем скупыми рыцарями. Мы будем покупателями.

Аркадий подскочил в кресле.

— Покупателями?! Игорь, ты с ума сошёл? В стране хаос! Завтра, может, всё вообще рухнет, а ты скупать собрался?!

— Не рухнет, Аркаша. — Я качнул головой. — Наоборот, начнут собирать обратно. И именно сейчас, в ближайшие три-четыре месяца, пока все бьются в корчах, комбинаты, порты, энергетические сети и заводы будут продаваться за слёзы. За процент от реальной стоимости и да и покупать мы будем только акции и нефтянка будет первая.

Я повернулся к Петру Васильевичу.

— Первое. По всем нашим предприятиям с сегодняшнего дня вводим особый порядок. Никаких задержек. Конвертируем часть валютной выручки и поднимаем реальную зарплату рабочим на двадцать процентов. Выплачиваем не просто вовремя, а день в день. Наличными. Если надо — соберём инкассаторские машины под охраной парней Серёги и развезём кэш прямо по заводским кассам.

Пётр Васильевич разжал сжатые губы. В глазах мелькнуло облегчение.

— Это спасёт социалку. Люди поймут, что мы их не бросили. Они за эти заводы зубами держаться будут.

— Именно. Пока вся страна катится в ад, наша компания — единственный остров, где не предали. Такой лояльности в спокойное время не купишь ни за какие деньги.

— А второе? — Серёга подался вперёд.

— А второе. — Я взял со стола папку. — У нас есть списки тех, кто ушёл вместе с предприятиями. Все, до последнего человека.

— И?

— Открываем склады и выдаём им пайки. Продуктами, с наших же комбинатов. Крупа, консервы, масло, сахар. Месяц семья продержится, а там разберёмся.

Пётр Васильевич поднял голову.

— Разворуют по дороге.

— Не разворуют. Кладовщик, который привык таскать понемногу, на такое не пойдёт: тут не ящик тушёнки, тут списки с фамилиями, и каждый человек знает, что ему положено. Обвесит одного — завтра у проходной будет стоять сто пятьдесят мужиков. — Я пожал плечами. — А вот те, кто наверху сидит, могут. Поэтому раздачу ведут наши люди, по спискам, под роспись. Серёга проконтролирует.

Полковник поднялся с места. Подошёл к окну, посмотрел на панораму Москвы и медленно повернулся ко мне.

— В девяносто первом я думал, что страна умерла, — тихо сказал он, и в голосе впервые за долгое время зазвучал металл прежнего чекиста. — В девяносто третьем думал, что мы сгорели окончательно. Теперь девяносто восьмой. Страну снова вывернули наизнанку, обобрали и бросили. А ты, Игорь, видишь в этой грязи то, чего не видит больше никто.

— Я вижу просто историю, Пётр Васильевич, — ответил я, глядя ему в глаза. — Она всегда повторяется для тех, кто не умеет считать. А мы считать умеем.

— Ну что же. — Он разгладил отвороты пиджака и твёрдо кивнул. — Раздавай указания. Начинаем. Раз уж нам суждено жить во времена великого перелома, давайте сделаем так, чтобы этот перелом ломал наших врагов, а не нас.

Серёга молча встал, подхватил сумку и шагнул к двери — отдавать распоряжения. Аркадий, всё ещё в лёгком шоке, судорожно записывал первые тезисы в кожаный блокнот.

А я снова повернулся к окну.

Внизу по раскалённому асфальту Садового неслись машины с сиренами. У дверей банка на той стороне милиция выставила оцепление — сдерживала толпу вкладчиков, которая с утра не расходилась.

Страна корчилась, прощаясь с иллюзиями девяностых.

Это был конец старого мира. Дикого, пьяного, кровавого мира первоначального накопления. И начало новой эпохи — эпохи больших денег, жёсткой государственной вертикали и ясных правил, где выживают только те, кто умеет смотреть за горизонт.

И к этой эпохе мы были готовы лучше, чем кто бы то ни было.