— И что, так и сказала? — усмехнулся Серёга, подвинув ко мне гранёный стакан. — «Мне тебя пожалеть?»

— Ага.

Я уронил голову на руки.

Мы сидели на кухне одного из наших неприметных домиков, разбросанных по глухим подмосковным деревням. Такие явки держали специально: если случится шухер — залечь, затеряться и спокойно решить, что делать дальше.

Домик был так себе. Печка, крашеный пол, ситцевые занавески в горошек, приколоченная над столом полка с чужой посудой. Хозяева, тихая пенсионерская пара, жили в соседней деревне и приезжали раз в месяц протопить. За это им платили столько, что вопросов они не задавали никогда.

За окном стрекотали кузнечики. Где-то далеко брехала собака.

Когда адреналиновый шторм улёгся, меня накрыл сухой тяжёлый отходняк. Я раскис окончательно.

Слишком много всего спрессовалось за эти дни. Хабаровск, где я умудрился подхватить проблемы на ровном месте. Вовка в реанимации. Марина с её откровенностями на крыльце. Восемь часов лёта без сна. И как вишенка на этом торте — гонка по пустырю и стрельба из ТТ.

Сейчас, глядя на свои всё ещё подрагивающие пальцы, я был искренне рад, что оказался косоруким и никого там не завалил насмерть. Труп — последнее, что нам сейчас нужно. Слишком много геморроя.

Хотя, если разобраться, всё это выглядело абсурдом.

Если те типы — чистый криминал, наш отпор их только разозлит. В милицию они не побегут: перед пацанами западло. А если за ними стояли полукриминальные структуры с крышей — чем они меня прижмут? Их слово против моего.

На дворе девяносто восьмой. Ни камер на дорогах, ни регистраторов, ни телефонов с видео в каждом кармане. Доказать в этом бардаке нельзя вообще ничего.

Я, откровенно говоря, бухал.

Ну как бухал. Мне в нормальном состоянии на пробку наступи — и я поплыл. А тут выпил две по сто. Первые сто вообще не зацепили, сгорели в остатках адреналина. И только после вторых нервы начали отпускать.

На столе красовалась закуска: варварски разорванный батон, косо покрошенная тупым ножом сухая колбаса и огурцы, которые я таскал из банки прямо руками, капая рассолом на клеёнку.

Сюр, твою мать.

Человек с состоянием в десятки миллионов долларов сидит в чужой избе под лампочкой без абажура, жрёт колбасу с газеты и жалуется телохранителю на женщину.

И ведь вместо того чтобы трезво разбирать ситуацию — вычислять, кто нанял водилу, через кого утекли данные о моём рейсе, что делать с кротом, который у нас явно завёлся, — я сидел и захлёбывался эмоциями.

А Серёга, как штатный и бесконечно терпеливый психолог, всё это спокойно выслушивал. Мало того — задавал уточняющие вопросы и вставлял точечные трезвые комментарии.

— Ну а чего ты хотел, Игрек? — Он запустил пальцы в трёхлитровую банку, выудил пупырчатый огурец и захрустел им на всю избу. — Это для тебя она одиннадцать лет назад была ангелом. Нежная наивная девочка, смотрела на тебя снизу вверх. А потом?

— Что потом.

— А потом ты воткнул ей нож в спину и свалил в туман. — Он сказал это буднично, без всякого осуждения, как констатируют погоду. — Потом грохнулся Союз, и от статуса её номенклатурной семьи остался пшик. Наступила серая действительность. Неудачное замужество, ребёнок, бытовуха, собачья работа, где надо выгрызать копейки. Мать слегла. Квартиру отобрали. И со всем этим она справлялась одна, Игрек. Все эти годы. Без тебя, без мужа, без папы с мамой.

Он помолчал.

— Она себе такую броню нарастила, что твоим броневикам не снилось. У неё даже строение ушей изменилось.

Я застыл с гранёным стаканом в руке.

— А уши-то тут при чём?

— А уши, Игрек, у неё изменились, чтобы лапша сползала. — Серёга ядовито усмехнулся. — Вся та романтическая лапша, которую ты ей вешал при встрече.

— Ничего я не вешал! — Я почувствовал, как к щекам приливает кровь. — Я просто сказал... ну, про наши прошлые чувства. Про то, что между нами было.

— Ты дурак, Игрек.

Он сказал это без тени сомнения, как ставят диагноз.

— Вот в финансах ты гений, тут спорить не буду. Схемы, акции, курсы — тебе равных нет. А в семье и человеческих отношениях — дурак дураком.

— И почему это я дурак?

— Да потому. — Серёга положил недоеденный огурец на клеёнку и подался вперёд, опершись локтями о стол. — Я не знаю, что там у вас за история и что между вами было. Но если она хоть наполовину такая же женщина, как Лена...

— Ну понятно.

— Да ни хрена тебе не понятно!

Он сказал это громче обычного, и я поднял голову. Серёга никогда не повышал голос. За все годы — ни разу.

— Ты думаешь, ты один тут умный и всё про всех знаешь? Я всё это время был рядом. С тобой и с ней. Я видел, как она живёт.

Он смотрел мимо меня, в тёмное окно.

— У неё день с тебя начинался и тобой заканчивался. Каждое утро, каждый вечер: «Ой, Игорёк сегодня прилетит, надо бежать ужин разогревать». «Ой, Игорёк поздно придёт, надо ему тортик испечь, он такой любит». «Ой, Игорёк устаёт на работе, не надо его лишний раз дёргать, я сама справлюсь».

Я ошарашенно уставился на него. Стакан в руке дрогнул.

— Это... она тебе сама говорила?

Серёга посмотрел на меня как на законченного идиота и тяжело вздохнул.

— Опять дурак. Ты вообще соображаешь? Я её водитель и телохранитель сколько лет? Я её с Лисёнком по врачам возил. На танцы, на кружки, на развивашки эти ваши. Ты думаешь, мы в машине часами в молчанку играли?

Он взял свой стакан, покрутил, но пить не стал.

— Разговаривали мы, Игорек. Обо всём. Она мне про тебя больше рассказала, чем ты сам за десять лет.

Я молчал.

— Знаешь, что она мне однажды сказала? — Он всё-таки выпил, поставил стакан. — Летом, кажется, в девяносто четвёртом. Сидим в машине у поликлиники, ждём, Лисёнок с ангиной. И она вдруг говорит: «Серёж, а вот интересно, если бы у Игоря не было ни копейки, он был бы счастливее?» Я говорю: не знаю. А она посмотрела в окно и говорит: «А я думаю, был бы.Потому что мы его любим. Только он этого никогда не проверит».

Я поставил стакан на клеёнку.

Кухня вдруг стала очень тихой.

— Жизнь такая была, — сказал я наконец, — Ты же сам всё помнишь. Мы тогда из разборок не вылезали, беготня, наезды, каждый день кого-то хоронили.

— Да всё я помню.

Серёга махнул рукой.

— Я, если ты до сих пор не понял, простую вещь пытаюсь сказать. Ты, когда тебе семнадцать было, рассуждал жёстче и взрослее. Говорил как старик, который жизнь прожил. А сейчас что за детский сад? Откуда розовые сопли?

— Какие сопли?

— Такие. — Он загнул палец. — Первое: то, что было раньше, — проехали, забудь, назад не переиграешь. Второе: хочешь эту женщину — так вытащи её из дерьма. Просто возьми и вытащи. Третье: отвези куда-нибудь, где солнце и море. Подари нормальное кольцо, не побрякушку. И дальше по списку — всё как у людей. А ты трагедию строишь на пустом месте, как студент второго курса.

Я смотрел на своего хмурого молчаливого начальника охраны, который за один вечер выдал больше слов, чем обычно за месяц, и не знал, смеяться мне или плакать.

— Не, Серёга. Я реально тобой горжусь. — Я покачал головой, еле сдерживая усмешку. — Тебе на хрен не упёрлось в охране пахать. Тебе в психологи надо. Будешь подкасты записывать, курсы продавать и бабки лопатой грести.

— Опять ты со своими словечками из будущего, — поморщился он, но в уголках глаз мелькнула ухмылка.

— Ладно, забей. — Я тряхнул головой, прогоняя муть. — Давай лучше узнаем, что там с водилой.

— И с водилой, и со всем остальным будем разбираться завтра. — Серёга посуровел. — А сейчас спать. Мне твоя башка нужна свежая.

Я потянулся к бутылке, чтобы плеснуть ещё чуть-чуть, но он опередил: сгрёб её со стола и поставил на пол, к печке.

— Всё. Хорош.

Я пожал плечами, поднялся и побрёл в комнату.

Но внутри уже улеглось. И мысли о том, как именно помочь Марине, наконец начали складываться в чёткую понятную картинку.

Следующий день тянулся в дёрганом ожидании.

Где-то в обед Серёга испарился, оставив меня под присмотром двух молчаливых парней из охраны. Пистолет мне вернуть он категорически отказался, буркнув на прощание, что в этом городе и без меня психованных с оружием хватает.

Я ходил из угла в угол. Маялся от безделья. Шуршал пожелтевшими подшивками «Крокодила», которые нашёл на этажерке, — номера были за восемьдесят третий год, и шутки там были про несунов и очереди за колбасой.

И безуспешно пытался сложить пазл: кто конкретно на нас наехал и чего они добиваются на самом деле.

Ближе к вечеру приехали Серёга и Аркадий.

Аркаша шагнул в дом и остановился на пороге, оглядывая обшарпанные стены.

Выглядел он паршиво. Бледный, осунувшийся, левая рука на перевязи под пиджаком, движения осторожные, как у человека, которому больно поворачиваться. От прежнего лоска не осталось и следа: ни укладки, ни загара, только чисто выбритое серое лицо.

— Ну, Игорёк, ты и псих, — пробормотал он и повернулся к Серёге: — А получше места для нашего стратега не нашлось?

Серёга молча пожал плечами и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

— Ты как? — спросил я, кивнув на его руку.

— Нормально. — Аркадий поморщился и осторожно опустился на стул. — Ключицу зацепило и по касательной бок. Врачи говорят, повезло: на десять сантиметров правее — и разговаривал бы ты сейчас сам с собой. Швы через неделю снимут.

— Кто?

— Разберёмся. Уже разбираемся.

Он подвинул стул поближе и заговорил уже по-деловому.

— Короче, Игорек, расклад такой. То, что доллар вот-вот улетит в небеса, сейчас понятно всем, кто хоть немного в теме. Настоящий психоз: народ скупает всё подряд, до чего дотянется, лишь бы не держать деревянные. Как в войну. Спички, соль, керосин, крупа.

— Угу. И туалетную бумагу.

Я невольно вспомнил пустые полки в другой своей жизни, лет через двадцать с лишним.

— И туалетную бумагу тоже, — согласился Аркаша, явно не поняв, при чём тут она, но на всякий случай кивнув. — Так вот. Наехал на нас чистый криминал. Хотели по-тупому отжать консервный завод, думали, испугаемся. Мы им сразу дали по зубам, а уж после того, как ты устроил в поле тир и спалил их «Волгу», они и вовсе задний ход включили.

Он помолчал, потрогал перевязь.

— Стреляли-то они в меня. Мои пацаны им за это сейчас рога откручивают, тут вопрос закрыт.

— А что дальше?

— А вот дальше начинается чертовщина. — Аркадий нахмурился. — Всё очень странно и не сходится.

Я откинулся на спинку стула, всматриваясь в него и пытаясь на лету собрать факты в одну картину. Мозг работал со скрежетом.

И вдруг пазл начал складываться.

— Подожди. — Я поднялся и стал нервно ходить по тесной комнате. — Дай я сам попробую. Отравление Петра Васильевича — это не их рук дело?

— В точку.

Аркадий кивнул.

— Эти отморозки целились конкретно в тебя. Считали, что ты мозг и малолетка. Пётр Васильевич для них — старый хрен, который своё отжил. А я — босс.

— Логично. И водилу в аэропорту наняли они — тут всё сходится. — Я остановился посреди комнаты. — Но тогда главный вопрос. Если не они... то кто травил Петра Васильевича?

Дверь скрипнула.

Вошёл Серёга и без лишних слов поставил на стол поднос с тремя кружками кофе.

Я посмотрел на него. Потом на Аркашу.

И в голове раздался сухой щелчок.

Всё вспыхнуло разом и выстроилось в одну чёткую схему.

Меня будто обухом по голове.

— Твою мать, — тихо сказал я и тяжело опустился на край койки.

— Что? — в два голоса переспросили оба.

— Нам надо срочно переобуватся и причем в воздухе. — Я почесал голову руками.