Самолёт с тяжёлым, ощутимым ударом ткнулся колёсами в бетонку Домодедова, скакнул на амортизаторах и с рёвом реверса покатился по рулёжной дорожке.

Восемь часов лёта. Восемь часов, за которые я не сомкнул глаз ни разу.

Публика в бизнес-классе чинно сидела и ждала, пока подадут трап. А народ в экономе подорвался с мест ещё до полной остановки, мгновенно забил собой узкий проход и принялся выуживать баулы с верхних полок под бессильные замечания бортпроводниц.

Если честно, здешний бизнес отличался от эконома разве что расстоянием между креслами — что при моём росте было безусловным спасением — да кормёжкой, которая, полагаю, выглядела чуть съедобнее.

Зато спеси у публики хватало на десятерых. Лица важные, надутые от собственной значимости. И стюардесс они долбили с особым, изысканным цинизмом, вымещая раздражение по любому поводу: то напитки не той температуры, то рулёжка затянулась, то шторку задёрнули не вовремя.

Новые русские летели в новую Россию.

Единственным нормальным человеком в салоне оказался мой сосед слева. Мужик лет пятидесяти, в добротном дорогом костюме, но с простым, открытым, по-житейски свойским лицом.

Где-то ещё над Новосибирском он покосился на моё окаменевшее лицо, понимающе подмигнул и без единого слова достал из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку.

Коньяк оказался отличным, выдержанным и терпким.

— Проблемы? — спросил сосед.

— Хватает.

— Ну, за то, чтоб рассосались.

Мы выпили, и он больше ни о чём не спрашивал. Просто убрал фляжку и уткнулся в газету. За это я был ему благодарен сильнее, чем за коньяк.

Глоток пришёлся кстати. Потому что всю дорогу — все восемь часов, над тайгой, над Уралом, над бесконечными ночными огнями внизу — у меня в ушах звенела одна фраза. Та, что Марина бросила мне на крыльце уже перед самым такси.

«Любила она тебя, Игорь. И я тоже».

Я гонял эту фразу по кругу, как заезженную плёнку. Прикидывал так и эдак. Взвешивал, что она значит, что с этим делать и что я вообще могу сделать сейчас, когда в Москве всё горит.

Ничего я не мог. В этом и была вся штука.

Бикнул пейджер.

Я достал коробочку и прочитал: «Включи трубу».

Вот чёрт. Точно.

Батарейка у этих первых мобильников садилась с катастрофической скоростью, и я вырубил аппарат ещё в Хабаровске, от греха подальше. Никак не мог привыкнуть к этому громоздкому ненадёжному убожеству — в моей прошлой жизни телефон был размером с ладонь и работал неделю.

Я вытащил трубку, зажал кнопку и дождался, пока в углу экрана прорежется сетка.

Набрал.

— Да.

— Сколько? — Без приветствий, сразу. Голос Серёги.

— Десять.

Пауза в полсекунды .

— Слушай внимательно. Как выйдешь в зал — на багаж плюй, к ленте не подходи. Сразу иди в туалет.

Я невольно оглянулся по сторонам. Соседи вокруг сосредоточенно доставали куртки, кто-то уже стоял в проходе.

— В туалет?

— Уходим через служебку. Наружу из здания не выходи ни в коем случае. Ни к стоянке, ни к автобусам. Понял?

— Понял. — Я помолчал. — Всё так плохо?

— Плохо.

Коротко и без пояснений. Серёга никогда не разговаривал по открытой связи, а мобильный в девяносто восьмом — это вообще открытая площадь с мегафоном.

— В какой туалет? Справа или слева?

— Слева. Который у выхода к камерам хранения. Зайдёшь в дальнюю кабинку и жди, я сам подойду.

— Понял.

— И, Игорь. — Он на секунду замялся, что было на него совсем непохоже. — Из зала иди спокойно. Не беги, не крути головой, не оглядывайся. Просто мужик пошёл отлить. Ясно?

— Ясно.

— Всё. До связи.

Короткие гудки.

Я убрал телефон во внутренний карман и посмотрел в иллюминатор.

За стеклом медленно проплывали серые здания Домодедова, топливозаправщики, автобусы, люди в оранжевых жилетах. Обычная суета обычного московского утра.

Значит, встречают не только свои.

Значит, за мной пасут прямо здесь, в аэропорту.

Сосед слева, кряхтя, поднялся и полез за своим портфелем на полку. Обернулся ко мне и добродушно подмигнул на прощание:

— Ну, удачи. Держитесь там.

— И вам.

Он ушёл по проходу, а я ещё с минуту сидел, глядя в спинку впереди стоящего кресла, и очень отчётливо понимал одну простую вещь.

Отпуск закончился.

В туалете, пропитанном въедливым запахом дешёвой хлорки и старого табачного дыма, меня уже ждал Серёга. Выглядел он так, будто только что совершил побег из дурдома: поверх добротного армейского камуфляжа на нём висел драный, засаленный синий халат уборщика, а на голове красовалась мятая тёмная шапка-«пидорка».

— Н-да, Серёга... — я покачал головой, разглядывая этот шедевр маскировки. — Не ту работу ты выбрал. Шёл бы в дизайнеры или стилисты — бабки бы лопатой грёб.

— Не умничай, — огрызнулся он, метнув на меня недовольный взгляд. — У тебя сейчас точно такой же прикид будет.

С этими словами он бросил мне прямо в грудь подобную же синюю тряпку и старый адидасовский «петушок». Делать было нечего. Пожав плечами, я стал натягивать всё это непотребство прямо поверх своего дорогого итальянского костюма, пряча засаленными рукавами золотые запонки.

Не успел я поправить шапку, как Серёга ловким, привычным движением протянул мне из-под халата тяжёлый, пахнущий оружейным маслом ТТ

— Даже так? — приподнял я бровь, ощутив холодящую тяжесть воронёной стали у живота.

— Именно так, — сурово отрезал Серёга и, воровато оглянувшись на закрытые кабинки, подошёл впложительную, понизив голос до полушепота. — А теперь слушай внимательно. Вроде мы вышли на крота. Но его надо взять с поличным, и наживой в этой игре будешь ты.

— Серёга, ты охренел?! — у меня от такой душевной новости аж дыхание перехватило.

— Тише ты! Я всё понимаю, но делать надо всё быстро и жестко. Иначе его не вычислить. Нам важно точно понять — он это или не он. Короче, расклад такой: есть проверенная инфа, что с тобой очень хотят перетереть по-плохому. В тебе они видят самое слабое и мягкое звено. Ты для них не Переверцев и не Аркаша — те старые зубры, их так просто на испуг не возьмёшь. А ты у нас вроде как «мозг», интеллигент в костюмчике. Вот и рассчитывают перехватить тебя по дороге из аэропорта, запрессовать и быстро выбить то, что им нужно. Насколько будут пугать и чем именно — неизвестно.

— Прекрасный план, надежный как швейцарские часы, — процедил я через зубы.

— Слушай дальше! Водила, который тебя встретил, по нашим данным, куплен. Нам кажется, что он подставной. Когда мы поедем и я дам тебе сигнал сотовому, ты попросишь его разблокировать двери. Скажешь, что тебе хреново или хочешь выйти. Если он заупрямится и не откроет — значит, точно он.

— И что дальше? Я остаюсь запертым в коробке с чужим мужиком?

— А дальше я буду идти впритычку на мотоцикле. Как только он откажется открывать, я отменю его полномочия. У меня есть дубликат ключей от машины, я блокировку сброшу, его быстро упакуют, ты прыгаешь ко мне на заднее сиденье

— А если я ему сам прямо сейчас в рыло пропишу? — насупился я. — Зачем огороды городить? И вообще, нахрена меня посадили именно в этот «Линкольн»?

— Мы специально тебя в этот «Линкольн» засунули, — усмехнулся Серёга. — Там между водилой и пассажирским салоном стоит пуленепробиваемая перегородка. Если начнется замес или пальба — ты в домике. В общем, ты готов?

— Готов, — вздохнул я, поправляя рукоять пистолета за поясом. — Погнали.

Дальше всё пошло строго по поговорке: гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

Во-первых, водилу я видел впервые в жизни.

Во-вторых, как только я захлопнул дверь, он не спросил про багаж. Ни слова. А ведь человек прилетел из Хабаровска, восемь часов лёту — у него по определению должен быть чемодан. Любой нормальный водитель спросил бы хотя бы из вежливости.

Он просто вжал педаль в пол и, заложив крутой вираж мимо стоянки, рванул прочь от терминала.

Я подождал ещё немного и спросил через перегородку, есть ли в салоне вода.

Он скупо кивнул. И продолжил давить на газ.

Кивнул. Не сказал «в баре, слева», не махнул рукой, не буркнул «нет». Кивнул — и всё.

Значит, либо не хочет, чтобы я слышал его голос. Либо ему просто велели везти и молчать.

Я оглянулся через затемнённое заднее стекло.

Серёги не было.

Чудесно. И что теперь мешает начать прессовать меня прямо здесь, на выезде из аэропорта?

В этот момент мимо с оглушительным рёвом пронёсся мотоцикл — обошёл нас слева, ушёл вперёд и растворился в потоке.

И как, спрашивается, я должен понять: Серёга это или просто какой-то рокер, торопящийся по своим делам?

Я щёлкнул крышкой телефона. Тишина, ни одного пропущенного.

Посмотрел на пейджер. Пусто.

Глушат эфир? Да нет, бред. До таких игрушек тут ещё не доросли, это не Лэнгли и не Моссад. Значит, объяснение проще: Серёгу либо отсекли в потоке на выезде, либо отжали на трассе. Либо он вообще не смог выйти из здания.

Сбоку поравнялась машина.

Я повернул голову. Старая «Волга», в салоне четверо крепких мужиков. Двое смотрели прямо на нас, в упор, не отводя глаз и не стесняясь.

Хотя тут удивляться нечему. Чёрный блестящий «линкольн» с глухой тонировкой в Москве девяносто восьмого года — это как выйти на улицу с табличкой на груди. На такие машины смотрят все: и гаишники, и бандиты, и обычные мужики из «Волги», которые просто прикидывают, сколько такая стоит.

Но что-то меня во всей этой картине напрягало всё сильнее. Не то чтобы я паниковал — нет, страха не было. Все эти расклады и перехваты мы до автоматизма прорабатывали ещё на тренировках. Когда я рассказывал про похищения, расстрелы и тараны машинами, пацаны только хмыкали над моими словами. Но потом настали девяносто первый, девяносто второй, девяносто третий... И количество спокойных, беспечных кретинов вокруг резко сократилось. Выжили только те, кто усвоил простую истину: бережёного Бог бережёт.

Так что давай-ка ещё раз подстрахуемся.

Так... А водила-то за перегородкой начинает заметно прижиматься и складываться под руль! Чёрт, как бы по нам прямо сейчас не полоснули из автомата! «Линкольн»-то бронированный, конечно, да только настоящий заводской броневик будет где-то в двухтысячных. А это так — наши доработки, кустарная обшивка на местном ремонтном заводе. На такие переделки, кстати, очередь расписана на месяцы вперёд, но от серьёзного калибра они всё равно не спасут.

Не выдержав, я со всей дури влупил открытой ладонью по бронированному стеклу перегородки — ноль реакций.

А нет, не ноль: парня спереди ощутимо встряхнуло, он дёрнул плечом. И в тот же миг прямо перед капотом снова появился мотоцикл и стал притормаживать, перекрывая нам дорогу.

Так... И снова вопрос: это кто?

Мотоциклист на ходу вильнул кормой, и то, что в следующую секунду сделал наш водитель, вообще ни в какие логические рамки не укладывалось. Но дерзость эта, как ни странно, давала мне единственный реальный шанс.

Он резко, с хрустом крутанул руль вправо. Тяжёлый «Линкольн», качнувшись, перескочил небольшую прирожную канаву и, взрев мотором на максимальных оборотах, пробуксовывая и швыряя из-под колес грязь, пополз по полупустырю. Водила явно действовал на эмоциях, как чистый дилетант. Но именно этот замес играл мне на руку.

Быстро упёршись лопатками в противоположное сиденье, я поджал колени и начал со всей дуры лупить ногами по рамке стекла в левой дверце. Автомобильное стекло сидело крепко, но от плотных ударов тяжелыми ботинками сначала выскочил левый верхний угол, затем поддался правый... Ещё один слитный удар обеими пятками — и весь стеклопакет с треском вылетел наружу.

Если кто-то думает, что я собирался выпрыгнуть рыбкой в окно на ходу, как в голливудском боевике, то он глубокий дурак. Вылететь из несущейся по кочкам машины — это гарантированно поймать головой первый же камень, после чего карьера инвалида мне обеспечена.

Растопырив ноги для упора и зацепившись бедрами за салон, я лишь ненадолго высунулся по грудь в оконный проём. Направив ТТ вниз, я быстро всадил два выстрела в задний левый баллон и тут же перевёл ствол — ещё два выстрела в пердний. И мгновенно юркнул обратно в салон, прикрывая голову.

Резина мгновенно превратилась в ошметки. «Линкольн», взревев отчаянным стоном, зарылся голыми дисками в грунт и намертво остановился. я припичался больно плечом о перегородку

Вот теперь — наружу!

Я вывалился из окна на сухую траву. От резкого приземления тяжеленный кирпич сотового телефона за пазухой больно врезался мне прямо в грудину, на секунду выбив дыхание.

В следующий миг совсем рядом раздался оглушительный, рвущий уши рёв двигателя, и прямо перед мной, подняв тучу пыли и сухого мусора, юзом остановился мотоцикл. Я на автомате вскинул ТТ, целясь в водителя, но тот быстрым движением сорвал с головы шлем. Под ним оказалось мокрое от пота лицо Серёги.

— Живо прыгай назад! — ошалело рявкнул он, перекрывая грохот выхлопа.

Я оглянулся. Следом за мотоциклом, тяжело переваливаясь на глубоких ямах и ухабах пустыря, к нам на полной скорости пробивался наш «Чероки» сопровождения. Ребята на джипе среагировали мгновенно и уже подмигивали фарами, готовые прикрыть нас корпусом.

А вот справа ситуация вырисовывалась паршивая. Там, отчаянно буксуя и выбрасывая из-под задних колёс тучи земли, к нам пыталась прорваться старая белая «Волга». Из её окон уже высунулись те самые типы, что чуть раньше так пристально высматривали наш «Линкольн» в потоке.

— Ну и прекрасно, — сквозь зубы процедил я, чувствуя, как внутри закипает бешеная, ледяная ярость.

Значит, «мозг», блядь? Значит, думали, на меня надавить легче всего? Нашли, сука, слабое звено!

В магазине ТТ оставалось ровно четыре патрона. До подпрыгивающей на ухабах белой «Волги» было метров семьдесят. Я напрочь проигнорировал ошалелые крики Серёги, который что-то орал мне прямо в ухо, пытаясь затащить на байк. В этот момент весь внешний мир для меня просто перестал существовать. Не было ни свиста ветра, ни рёва моторов — остался только я, тяжесть пистолета в руке и эта белая машина, несущаяся по пустырю.

Я встал ровно, как на тренировочном тире: ноги на ширине плеч, правая рука вытянута в жесткую линию. На секунду скрестил мушку с центром лобового стекла и спустил курок.

Бах! Бах! Бах! Бах!

Отдача ТТ привычно ударила в кисть. Четыре тяжелые пули ушли одна за другой. «Волгу» мотнуло. Первая пуля пробила радиатор, остальные молоко. Машины со скрежетом уткнулась носом в сухую землю, выбросила к небу столб белого пара и намертво застыла. Изнутри никто не кричал, никто не пытался выскочить.Жалко что промазал. Надо почаще в тир ходит

— Садись назад, придурок сумасшедший! — заорвал Серёга, хватая меня за плечо. — Уходим, живо!

В этот момент рядом юзом оставился наш «Чероки». Дверь джипа распахнулась, и пацаны буквально выволокли из «Линкольна» нашего водилу —. Он скулил и трясся, как осиновый лист.

Я развернулся к нему. Смотреть на эту паскуду было тошно. Не говоря ни слова, я размахнулся и со всей дури зарядил ему тяжелым ботинком прямо в живот. Водила сдавленно крякнул, согнулся пополам и кулем повалился на траву, отчаянно ловя ртом воздух.

— Вот теперь поехали, — я шагнул к мотоциклу .