Я стоял у трёхэтажного здания ресторана «Саппоро» в самом центре Хабаровска и абсолютно не понимал, что делать дальше.

Знакомое паршивое чувство. Головой понимаешь, что поступаешь неправильно, а всё равно делаешь. Мозг орёт «остановись», а рука сама тянется к кнопке.

Со мной такое случалось редко. Я привык жить головой.

А здесь всё сошлось.

Шторм на середине реки был моим личным чистилищем. Амур — это вообще не речка для прогулок: два километра ширины и дурное течение. Когда поднимается ветер, волна не идёт к берегу, как положено. Воду крутит, будто в барабане, со всех сторон разом, и тянет к середине.

Даже не отравись я тогда рыбой, само наше спасение было чистой случайностью.

Я мог умереть дважды за одну ночь.

И вот с тех пор в голове сидит вопрос, от которого не отделаться.

А зачем, собственно?

С Алиской всё понятно, она мой якорь. Но ребёнок — это не ответ. Ребёнок — это причина не умирать. А я спрашиваю про другое: зачем так жить.

И вот тут я упираюсь в стену.

Потому что если разобраться честно, эта моя жизнь — точная копия прошлой. Разница только в количестве нулей.

В той, первой, я тридцать лет просидел у терминала, дёргая цифры туда-сюда. Заработал столько, что хватило бы на три жизни, и не потратил толком ни на что, потому что тратить было поздно и незачем.

Мне дали вторую попытку. Полную. С памятью, со знанием всего наперёд, в семнадцать лет, в стране, где можно было построить что угодно.

И что я построил?

Ровно то же самое. Только теперь я дёргаю цифры не в одиночку, а с полковником и Аркашей. Те же схемы, те же счета, те же ночные звонки. Даже одиночество то же самое, слово в слово.

Знание будущего не сделало меня умнее. Оно сделало меня быстрее. Я просто прошёл тот же круг за одиннадцать лет вместо сорока — и очутился в той же точке, только раньше.

И самое поганое, что я знаю, где именно свернул не туда.

Не в бизнесе. Не в девяносто пятом, когда меня пасли, а попали в Лену.

В феврале восемьдесят седьмого. В той кухне на улице Ленина, где стояла девчонка с дрожащими пальцами, а я смотрел на её новый шарф и придумал себе повод уйти.

Я тогда решил, что поступаю по-мужски. Что отпустить — благородно. Что мне так будет удобнее объяснить самому себе, почему я один.

Я всю жизнь делал одно и то же: заранее отходил в сторону, чтобы никто не успел отойти первым. Уходил раньше, чем меня оставят. И называл это то расчётом, то гордостью, то заботой о ней же.

А это был просто страх.

Мне семьдесят лет от роду, если считать по-честному. Я знаю, когда рухнет рубль и что ждет страну. Я умею считать чужие ходы на пять шагов вперёд.

А боюсь по-прежнему одного и того же: что скажут «нет» те кого люблю.

Из-за этого страха я потерял её тогда. Из-за него же три года не могу заставить себя ночевать в собственном доме — потому что там всё напоминает о женщине, которой уже нет . При жизни я и её толком не видел, всё был занят: заводы, схемы, командировки.А сейчас она все время со мной.

Хороший итог. Одну упустил, вторую не разглядел. Обеих любил задним числом.

И вот теперь я стою посреди Хабаровска, и уже десять минут не могу дойти до дверей ресторана.

Потому что там, внутри, сидит человек, которому я должен сказать три слова. И я боюсь их сказать точно так же, как боялся одиннадцать лет назад.

Ничего не изменилось.

Совсем ничего.

Черт курить охота. Постоял ещё минуту, глядя на своё отражение в стеклянной двери.

А потом я подошёл к дверям. Стеклянные створки плавно разошлись.

Поднявшись на второй этаж, я уже собрался сказать, что у меня заказан столик, но красивая девушка-администратор улыбнулась мне с порога и сама повела вглубь зала, к дальнему кабинету.

— Вас уже ждут, — тихо сказала она, чуть наклонив голову.

— Простите, вы не ошиблись?

Улыбка стала только шире.

Чёрт. Я её не знал совершенно, а вот она меня, похоже, знала прекрасно. Спорить я не стал.

Повернув голову, я увидел Марину. Она сидела в самом углу, в мягком плавающем полумраке. Этот этаж весь тонул в приглушённом свете — камерную атмосферу «Саппоро» я помнил ещё по прошлой жизни.

Сделав непроницаемое лицо, я пошёл к её столику, спиной чувствуя заинтригованный взгляд администраторши.

Скажу честно: к этой встрече я готовился. Костюм, свежая рубашка, запонки, хороший парфюм. Всё строго. Так, как и должен выглядеть мужчина, идущий на разговор. Галстук не надел — не люблю, шея не для этого.

Марина тоже подготовилась.

Красное платье. Не яркое, а глубокое, тёмное, из тех, что не кричат. Волосы распущены. Макияж сдержанный, но сделан рукой человека, который потратил на него не пять минут. И духи — хорошие, дорогие,

— Привет, — сказал я и сел напротив.

— Привет.

Пару секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Честно говоря, я не был уверен, что ты придёшь.

— Я тоже, — спокойно ответила Марина. — До самого выхода из дома.

Подошёл официант. Я взял минеральной воды.

— Печень бережёшь? — Она чуть приподняла бровь. — Правильно. Хоть кто-то мои назначения выполняет.

— Выполняю. Иногда.

— Ага. Особенно когда врач сидит напротив.

Так мы проговорили минут двадцать. Ни о чём.

Она рассказала про больницу: как весь июнь выбивала фильтры, писала докладные, ругалась со здравотделом. Как в отделении второй год не работает вентиляция. Как летом дежурят через двое суток на третьи, потому что двое врачей уволились и уехали — один в Корею, другой торговать на рынке.

Я рассказал про Москву. Тоже ни о чём: пробки, дороговизна, вечная стройка.

Она про своих: мать вышла на пенсию, отец уехал в Америку.

Я про Алису: девять лет, отличница, характер материн.

Мы говорили спокойно, вежливо и совершенно не о том. Два человека пришли обсудить одно, а полчаса обсуждают вентиляцию.

Официант унёс закуски.

И вот тут повисла пауза, которую заполнять уже было нечем.

— Марина.

— Да.

— Я не за этим пришёл.

Она поставила бокал.

— Я знаю.

— Тогда давай так: я скажу, а ты дослушаешь. — Я перевёл дыхание. — Мне тридцать лет, я не мальчик, чтобы ходить кругами. Поэтому прямо и сразу.

— Говори. — Она улыбнулась.

— Чего ты?

— Ничего. — Улыбка стала шире. — У тебя лицо, как фильме. Сейчас скажешь: я старый солдат и не знаю слов любви.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Ну да. Похоже.

— Очень похоже.

— Не сбивай. Мне и так тяжело.

Марина подняла руки, показала, что застёгивает рот на молнию, и откинулась на спинку.

— Одиннадцать лет назад я тебя бросил.

Она не шевельнулась.

— Не разошёлся, не разлюбил, не «так сложилось». Бросил. — Я говорил медленно, потому что каждое слово давалось не сразу. — И придумал себе, что так будет лучше для всех. Что уезжаю в неизвестность, что не имею права тащить тебя за собой, что ты из хорошей семьи и у тебя своя дорога. И уговорил.

— Я помню.

— А правда была проще. Я испугался.

Марина молчала.

— Всю жизнь так делаю, — сказал я. — Ухожу первым. Чтобы не остаться тем, кого оставили. И каждый раз нахожу этому красивое объяснение: расчёт, обстоятельства, забота о человеке. Одиннадцать лет я считал, что тогда поступил правильно. А как было на самом деле, понял только неделю назад, у тебя в палате.

Я уходил, а за меня потом решили.Всё за меня решили две женщины на крыльце института. Просто потому, что я сам не пришёл.

Она смотрела в скатерть.

— Зачем ты мне это сейчас говоришь?

Вопрос был правильный, и деваться от него было некуда.

— Затем, что два дня назад я чуть не умер на Амуре, — сказал я. — И потом ещё раз, в больнице.

Я помолчал.

— Я боюсь отношений, Марина. Вот так, если совсем прямо. Боюсь заводить, боюсь начинать. И дело даже не в том, что бросят. Я боюсь потерять.

Она подняла глаза.

— Потому что один раз уже потерял, — сказал я. — Насовсем. И знаю теперь, как это. Знаю, каково просыпаться три года подряд и первые полсекунды не помнить.

Тишина.

— У тебя дочь, — тихо сказала Марина.

— У меня дочь. Которая растёт с бабушкой и няней, потому что отец вечно в командировках. И это не обстоятельства, это моя вина.

— А почему он вечно в командировках?

Вот тут она попала точно.

— Потому что он, дурак, думает: если вместо золотой рыбки притащит домой бриллиантовую, дочь будет любить его сильнее. — Я усмехнулся. — А ей не рыбка нужна. Ей отец нужен.

Марина молчала.

— Хотя это уже неважно. Ты меня опять сбиваешь.

Я поднял руку, подзывая официанта.

— Коньяк, — буркнул я.

Наступила пауза.

И вот в чём был весь фокус: она не спорила. Не поддакивала, не утешала, не говорила «да ладно тебе, ты хороший отец». Она просто сидела, смотрела и держала паузу.

Так, что говорить приходилось мне.

Официант принёс коньяк. Я поймал на себе её взгляд — тот самый, врачебный, из палаты.

Пожал плечами.

— Не могу на сухую.

— Ну-ну. — Она чуть склонила голову. — Только учти: буду пить с тобой. И перестану быть такой вежливой.

Вот тут она наконец улыбнулась по-настоящему.

Я разлил, и мы молча выпили.

Пальцы у неё чуть дрожали. Выпила, не закусывая, и с минуту сидела, зажмурившись.

Потом открыла глаза.

— Игорь. Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?

— Нет. — Я усмехнулся. — Жалеть меня не за что. Взрослый мужик, Я хочу, чтобы ты просто знала: я тогда ушёл не потому, что ты была мне не нужна.

— И что мне с этим делать теперь?

Хороший вопрос. Честный, взрослый и совершенно безжалостный.

— Не знаю, — признался я. — Ничего, наверное. Просто мне надоело молчать. Одиннадцать лет молчал.

Она долго вертела в пальцах ножку бокала.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала она наконец. — Я ведь тебя ждала. Не месяц и не два. Года полтора точно ждала, как дура. Все понимали, а я нет. Мама говорила: забудь, у него своя жизнь. А я всё думала: ну не может же человек просто исчезнуть.

— Может, — сказал я. — Оказывается, может.

— Оказывается.

Она помолчала.

— А потом перестала. И знаешь, что странно? Я даже не помню, в какой день перестала. Просто однажды поймала себя на том, что уже неделю о тебе не думала. И испугалась. Как будто предала что-то.

— Замуж не вышла?

— Была. — Она пожала плечом. — Четыре года. Хороший человек, кстати. Правда хороший, ничего плохого сказать не могу. Просто в какой-то момент мы оба поняли, что живём вежливо. Утром здравствуй, вечером как дела. Разошлись без скандала, он уехал.

— Дети?

— Сын.

Пауза.

— А теперь ты приходишь, — сказала она. — Через одиннадцать лет. В костюме, с запонками, весь такой из Москвы. И говоришь, что испугался тогда.

— Говорю.

— А сейчас не боишься?

Я посмотрел на неё.

— Боюсь. Ещё как. Стоял на улице перед входом и не мог зайти. Стоял и понимал, что трус.

Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними глазами.

— Ты действительно не изменился.

— Изменился, — сказал я. — Стал хуже. Расчётливее, злее. Но вот это во мне осталось.

Она поставила бокал и посмотрела прямо.

— Хорошо. Тогда и я скажу прямо, раз у нас сегодня такой вечер.

— Скажи.

— Мне тридцать один год. И я не собираюсь заводить курортный роман с человеком, который через три дня улетит в Москву, а потом будет иногда звонить по межгороду. Я это уже проходила, Игорь. Второй раз не переживу. — Голос у неё был ровный, но пальцы держали салфетку слишком крепко. — Так что если ты пришёл просто снять груз с души — снял. Считай, что я тебя простила. Иди спокойно.

— А если не просто?

— А если не просто, — сказала она, — то думай хорошо. Потому что у меня тут больница, дежурства и ребёнок. А у тебя там своя жизнь, дочь и дела, о которых ты мне так и не рассказал. И это не решается за один ужин.

Она была права по всем пунктам.

И вот тут я вдруг понял простую вещь: за одиннадцать лет она стала намного взрослее меня. Пока я строил схемы и считал курсы, она научилась главному — говорить прямо и не бояться услышать «нет».

— Договорились, — сказал я. — Не за один ужин.

— Вот и хорошо.

— Но ужин у нас всё-таки был.

Марина посмотрела на меня и наконец улыбнулась по-настоящему.

— Был, — согласилась она. — Первый за одиннадцать лет.

Всё-таки алкоголь — штука полезная. После бокала я окончательно успокоился, да и Марина сняла свою броню и, сделав глоток, словно закопала топор войны.

— Ну, рассказывай про Москву, — улыбнулся я, опершись подбородком на руку.

— Вот уж нет. — Она прищурилась и качнула головой. — Теперь твоя очередь.

— Да что мне рассказывать? Я на море последний раз был лет пять назад.

В голове всплыло простое правило: хочешь, чтобы женщина оттаяла, — попроси рассказать про детей.

— Расскажи лучше о сыне.

— О сыне...

Она повторила это, и улыбка сползла с её лица целиком.

— А сын со мной не живёт. Мы видимся по субботам и воскресеньям. Всё остальное время он у отца.

— Как? — Я не сразу переварил услышанное. — Не понял.

— Я год назад получила заведование отделением. Знаешь, сколько это в деньгах? Четыреста двадцать рублей.Семьдесят долларов. А у отца квартира, деньги, репетиторы и бабушка, которая всегда дома. Вот он и живёт у отца.

Я молча взял бутылку, налил ей ещё и подвинул бокал ближе к её пальцам.

Вот же срань.

Я на секунду представил, каково это — отдать свою дочь. Пусть ситуация другая, пусть смысл другой. Но качество тоски то же самое.

— Подожди. — Я нахмурился, вылавливая нестыковки. — А твоя мама? И почему однокомнатная?

— Мама в девяносто четвёртом получила инсульт. — Марина смотрела куда-то сквозь меня. — Пахала как лошадь, на износ. Полтора года лежала, я её тянула. Потом не стало. А квартира...

— Квартира с роботом? — перебил я.

— Да. — Она впервые за вечер слабо улыбнулась. — С роботом. Её забрали, когда дядю сняли с должности, она же ведомственная была. Удивительно, что ты вообще помнишь того робота.

Я смотрел на янтарь в бокале, и в груди сжималось.

— Марина. — Я поднял глаза. — У меня с тех пор было много квартир. Сейчас большой дом. И в каждой из них, и в доме тоже, на стене всегда был нарисован именно этот робот.

Марина замерла. В её глазах застыл немой шок.

— А... Лена? — едва слышно спросила она. — Как же Лена?

— А Лена ничего не знала. — Я усмехнулся горько. — Когда она первый раз пришла ко мне в ту однокомнатную, робот там уже был. Ей просто понравилось. Так дальше и пошло.

В кармане задрожал пейджер.

Сотовый я в Хабаровске так и не подключил — да и таскать эту кирпичину по городу удовольствие ниже среднего.

— Что случилось? — насторожилась Марина.

Я отстегнул пейджер и посмотрел на экран.

«Срочно перезвони».

Вот же. Всю поездку оставлял его в номере, а сегодня взял на свою голову.

— Не знаю. Просят срочно набрать Москву.

— Пошли ко мне, — сказала Марина. — Сын у отца, оттуда и позвонишь.

Она выдержала паузу и посмотрела на меня строго, предупреждающе:

— Но только позвонить.

Я серьёзно кивнул.

В груди тем временем поднималась знакомая тревога. Слава богу, точно не Лисёнок — с ней я говорил перед самым выходом.

— Может, лучше ко мне? — предложил я. — А оттуда потом погуляем.

— Нет, ко мне. — Она отрезала это. — Я устала. И не люблю гостиницы.

На щеках у неё проступил лёгкий румянец.

Ну а что. Молодая красивая женщина, почему бы и нет. Просто так мужика к себе домой не зовут.

Хотя нет. Дело было не в этом.

Хабаровск — город небольшой, а она заведующая отделением краевой больницы. Её тут знает половина медицинского мира: коллеги, бывшие пациенты, санитарки, чьи-то жёны. Пойти вечером в номер к приезжему мужику — значит завтра услышать об этом на пятиминутке. И потом ещё год ловить на себе взгляды.

А к себе — можно. К себе это её дело.

— Коньяк? — Она ткнула тонким пальцем в бутылку.

Я покачал головой. Зачем. Своё дело он уже сделал.

— Пошли.

Квартира была на Серышева — по хабаровским меркам улица приличная, почти престижная.

А вот само жильё оказалось до странности блёклым.

Продавленный раскладной диван. Лёгкая ширма, за ней прижатая к стене раскладушка — детская, застеленная синим покрывалом с корабликами. Старый полированный шкаф, пузатый телевизор на тумбочке. На кухне угловой диванчик и гудящий, дребезжащий на всю квартиру холодильник.

Ни одной лишней вещи. Ни одной вещи для себя.

Зато на подоконнике стояли три горшка с геранью, а на стене висел детский рисунок: домик, солнце, три человечка. Три, а не два.

Н-да, Маришка. Сидит на копейках, а выглядит при этом лучше всех московских жён, у которых на одну шубу можно купить эту квартиру.

Особый талант русской женщины: из чего угодно сделать конфетку. Из платья, из ужина, из жизни.

— Я в душ, — сказала она, кивнув на телефон. — Садись, звони. Не стесняйся.

Я опустился в кресло.

И вдруг понял, что за последние годы напрочь забыл, как живут люди.

Не какие-то абстрактные люди из телевизора. Обычные. Врач. Заведующая отделением краевой больницы. Человек, который вытаскивает других с того света и получает за это столько, что не может забрать домой собственного ребёнка.

Я вспомнил, что подарил Алисе Пётр Васильевич на прошлый день рождения. Пони. Живого пони, и конюшню для него у меня на участке.

Конюшня, если прикинуть, была примерно с эту квартиру. Может, чуть побольше.

Снял трубку, набрал восьмёрку, дождался длинного гудка и вбил код.

— Слушаю. — Голос Сергея.

— Это я.

— Десять, — сразу сказал он.

— Десять, — ответил я по коду.

— Тогда коротко. Игорь, вылетай в Москву первым же бортом. У нас наезд по всем фронтам.

Я выпрямился в кресле.

— Что случилось?

— В Аркадия стреляли., у подъезда. Жив, лежит в Склифе, задело плечо и бок, но состояние стабильное.

— Твою мать.

— Это ещё не всё. Пётр Васильевич слёг с инфарктом на следующий день. — Сергей помолчал. — Я так и думал, пока не вспомнил твои рассказы про отравления. Взял анализы и отправил в Германию. Игорь, его травили. Медленно, аккуратно, месяца два. Всё сходится.

Я сидел и слушал шум воды в ванной.

— Люди?

— Всех родственников за последние сутки вывезли, семья Аркадия — все в Германии, борт был вчера. Пётр Васильевич успел распорядиться ещё до больницы. Там их встретили, всё в порядке, я лично проверял.За Лисенком я людей отправил, она сразу в германию летит вместе с бабушкой

— Хорошо.

— И последнее. Параллельно поступило предложение о скупке наших предприятий. Оформлено красиво, по-деловому, цена ниже рынка втрое. Ну ты понимаешь, как поступили: сначала сделали так, чтобы отказаться было нельзя, а потом сделали предложение.

— Понял, — сказал я. — Вылетаю ближайшим.

— Жду.

Я положил трубку.

За спиной скрипнула дверь.

Марина стояла в проёме, в халате, с мокрыми волосами, и смотрела на меня.

Сколько она там стояла, я не знал.

— Ну вот, — сказала она и криво улыбнулась. — Что и требовалось доказать. У тебя работа. У меня работа.

— Марина...

— Да ладно. — Она махнула рукой. — Я же не дура, Игорь. Я с самого начала знала, чем закончится этот вечер. Просто хотела, чтобы он всё-таки был.

Она прошла на кухню, щёлкнула чайником.

— Пойдём чай пить, и перестань пялится на грудь.

Халат был домашний, старенький, но сидел на ней так, что я невольно отвёл глаза. С мокрыми волосами и без всякой косметики она была лучше, чем в том красном платье.

Мокрая ткань прилипла к груди, и я честно уставился в стену.

— Не могу, — сказал я. — Ты бы хоть халат другой надела.

Марина посмотрела на меня и вдруг тихо, устало рассмеялась.

— Пей чай, Пахомов. Тебе через три часа в аэропорт.

Когда за мной приехало такси, она вышла проводить.

На крыльце обняла — крепко, сильно,, — и поцеловала в губы.

— Не пропадай, Игорь.

— Не пропаду.

Она отстранилась, но руку с моего плеча не убрала.

— И вот ещё. — Марина смотрела мимо меня, в темноту двора. — Не хотела тебе говорить. Но раз уж у нас сегодня вечер правды.

— Говори.

— Меня через полгода накрыло. После того как ты уехал. Я держалась-держалась, а потом накрыло так, что я не выдержала. И позвонила Лене.

Я молчал.

— Она приехала. Сама, в тот же день. Мы сидели у меня на кухне, и она честно всё рассказала: что вы переписываетесь как друзья, что созваниваетесь, что всё не так, как было раньше. Не врала, не хвасталась. Просто рассказала как есть.

— И что?

— А то, что она увидела на стене робота.

Марина наконец посмотрела мне в глаза.

— Она сидела, слушала меня, а сама смотрела на эту стену.

Она убрала руку.

— Любила она тебя, Игорь. По-настоящему. — Пауза. — И я тоже.

Я вышел на улицу оглушённый.

Сел в такси, сказал куда, и всю дорогу смотрел в тёмное окно.

Твою мать.

Ненавижу.

Ну почему жизнь так устроена? Почему всё главное человеку говорят вот так.