Зайдя в номер, я заказал через коммутатор межгород, сел на кровать и уставился в глухую стену.

Чёрт. Эта женщина одним своим появлением пробила панцирь, который я строил три года. И в трещину тут же полезли наружу мои собственные черти — злые, откормленные на трёхлетнем одиночестве.

За эти годы я привык никого не подпускать. Научился жить так, будто вокруг никого нет и быть не может. Картинка выглядела ровной, устойчивой и понятной.

А потом пришла Марина, посидела двадцать минут на стуле у моей койки — и вся конструкция дала трещину от угла до угла.

Я ведь так и не спросил, замужем она. За все эти дни ни разу.

И не потому, что мне было всё равно.

Я просто боялся услышать ответ. Боялся, что она улыбнётся и скажет: да, Игорь, всё отлично, муж, дети, бегу с дежурства борщ варить, зимой на лыжах, летом на море на Мальдивы.

Ну, насчёт Мальдив я, положим, загнул — какие Мальдивы на зарплату хабаровского врача в девяносто восьмом. Но суть не в этом.

Суть в том, что я вёл этот разговор сам с собой в голове и трусил задать один прямой вопрос.

Глупо. И больно.

Раздались длинные звонки межгорода. Я поднял трубку.

Она отозвалась далёким ритмичным гулом, потом на том конце щёлкнуло, и сквозь треск линии пробился знакомый глуховатый голос Аркадия.

— Игорёк, ты где пропал, твою мать?! На нас тут наехали, а о тебе ни слуху ни духу! Договаривались же!

— Извини. Приболел. — Я поморщился. — Выкладывай.

Оказалось, пока я валялся под капельницей, в Москве разворачивался классический захват.

Одно из наших региональных предприятий попытались отжать изнутри. Схема была до банальности наглой: директор филиала решил, что настал его звёздный час. Сколотил параллельную структуру, втихую заказал дубликаты печатей, сфабриковал протоколы внеочередного собрания и попробовал переоформить активы на офшорные пустышки.

В одиночку этот мелкий хищник, конечно, не работал. За ним кто-то стоял — из силовиков или из московских «крыш». Август девяносто восьмого открыл для таких дел небывалый простор: в мутной воде каждый рвал свой кусок.

И вот что забавно. Одиннадцать лет назад, в ресторане «Прага», я сам объяснял двум растерянным чекистам, как это будет выглядеть: два директора, две одинаковые печати, купленный судья и фальшивый директор, который за полгода выпотрошит завод дочиста. Они тогда слушали меня, как сказку про людоедов.

Сказка пришла к нам домой.

— Юристы уже включились, — глухо проговорил Пётр Васильевич; мы были на громкой связи. — Дойди дело до арбитража, мы их в порошок сотрём, за ними ни одной чистой бумаги нет. Но ты сам понимаешь: светить это сейчас, устраивать публичную драку — удар по всей группе.

— Какой арбитраж, мужики. — Голос Аркадия утонул в помехах. — Тяжбы затянутся на полгода, а этих полугода у нас нет. Через две недели тут начнётся такое, что дай бог удержаться на плаву. Но и спускать нельзя. У меня есть вариант. Серая комбинация. В рамках закона, но по самому краю.

— А когда у тебя варианты были белыми? — хмыкнул я. — Давай по пунктам.

— Значит, так. Завод для нас изначально пятое колесо: объёмы смешные, рентабельность никакая. Поэтому предлагаю его продать. Им же и продать. Тем, кто отжимает.

— Дальше.

— Приходим и говорим: ребята, ваша взяла, устали воевать, забирайте. Они не идиоты, они понимают, что война с нами будет долгой и грязной, а тут вопрос закрывается одной бумагой. И чтобы наверняка клюнули, дадим скидку. Хорошую, процентов пятнадцать. Пусть чувствуют себя победителями.

— Стоп, — вмешался Пётр Васильевич. — Мы им ещё и скидку сделаем? За то, что они у нас завод воруют?

— Сделаем, Пётр Васильевич. Но цена в договоре будет не в рублях. В долларах.

— И что это меняет?

— Всё, — сказал я. — По-человечески это так. Мы пишем в договоре: завод стоит, скажем, три миллиона долларов. Со скидкой — два с половиной. Платят они рублями, но по курсу на день платежа. Сегодня доллар шесть двадцать, значит, в их голове это одна сумма, и она их устраивает. А платёж мы разбиваем на два: половина сейчас, половина в конце сентября.

Полковник помолчал.

— Погоди. А в конце сентября доллар...

— Шестнадцать, — сказал я. — Может, и больше. В середине месяца в панике будут просить и по двадцать одному.

— То есть вторую половину они заплатят...

— Втрое дороже. В рублях. Долларовая цифра в договоре не изменится ни на цент, а рублей на неё понадобится в три раза больше. И скидка их любимая утонет там же — она ведь тоже в долларах, а доллар подорожал.

— Твою мать, — с чувством произнёс Пётр Васильевич. — И это законно?

— Абсолютно, — сказал Аркадий. — Цена в валюте, расчёт в рублях по курсу на день оплаты. Стандартная оговорка, полстраны так работает. Никто их не обманывал, они читали и подписали.

— А чего они подпишут-то? Они же не слепые.

— Они торопятся, — объяснил я. — Им надо закрыть вопрос, пока мы не передумали, а вокруг паника, и все убеждены, что коридор удержат. Сам же слышал, что по телевизору говорят: фундаментальных оснований нет, ЦБ контролирует ситуацию. Люди в это верят. А мы им ещё и скидку подарим — а когда человеку дают скидку, он перестаёт читать мелкий шрифт. Он считает, что уже выиграл.

— Ладно. Это первое. А второе?

— Второе — кредит, — сказал Аркадий. — На заводе висят наши займы. Оформлены через дружественные структуры, всё чисто, целевые, на модернизацию. И тоже с валютной привязкой. Про них мы в переговорах молчим.

— То есть они покупают завод, не зная, что он в долгах?

— Они могут узнать. Должны, если будут копать как следует. Но они не будут: им сейчас не до аудита, они боятся, что мы передумаем. — Аркадий усмехнулся. — А вот через месяц-полтора, когда сядут разбирать бумаги, — узнают. И вот тут-то и начнётся самое интересное.

— Почему?

— Потому что у них останется ровно два пути, — сказал я. — И оба скверные.

Я перехватил трубку другой рукой.

— Путь первый: они платят второй транш по новому курсу и оставляют завод себе. Но вместе с заводом получают наши займы, которые к тому времени тоже вырастут втрое. Платить нечем: выручка у завода рублёвая, оборотки нет, банки стоят. И тогда мы, как кредиторы, спокойно подаём на банкротство и забираем завод обратно — уже за долги, через конкурсное производство. То есть они заплатят нам живыми деньгами за право потерять его во второй раз.

— А путь второй?

— Расторгнуть сделку. Отказаться, вернуть нам актив и разбежаться. — Я сделал паузу. — Только в договоре у нас будет неустойка за односторонний отказ. И тоже в долларах.

В трубке стало тихо.

— То есть, — медленно проговорил Пётр Васильевич, — куда они ни двинутся, всюду в долларах.

— Всюду, — подтвердил Аркадий. — Купля-продажа в долларах. Займы в долларах. Неустойка в долларах. А зарабатывают они рубли. Вот и вся арифметика.

— И они в неё влезут.

— Влезут, Пётр Васильевич. Потому что до семнадцатого августа доллар — это просто такая единица измерения. Все привыкли, что он стоит шесть двадцать и будет стоить всегда. Никто из них всерьёз не думает, что за месяц он подорожает втрое.

— А мы думаем.

— А мы знаем, — сказал я.

Полковник крякнул.

— Хитро. Грязно, но хитро.

— Не грязнее того, что они с нами сделали, — заметил Аркадий. — У нас в этой комбинации ни одной поддельной подписи и ни одного липового протокола. Каждая бумага настоящая, каждая подписана добровольно, каждый пункт исполним. Мы просто лучше их знаем, какой будет курс.

Я смотрел в окно номера, за которым качались тополя.

— Три условия, Аркаш. Первое: все договоры перечитывают наши юристы. Каждую строчку, особенно валютные оговорки и сроки. Мы должны быть чисты на сто процентов, не на девяносто девять. Если завтра кто-то захочет разобрать нас по косточкам, он не найдёт ничего.

— Обижаешь.

— Второе: первый транш они платят до десятого августа, наличными, одним платежом. Не успевают — сделка расторгается, задаток остаётся у нас. И в тот же день всё уводим в валюту.

— Каналы готовы, конвертируем за сутки.

— И третье...

— Стоп! — перебил Пётр Васильевич, и в трубке грохнуло так, будто он ладонью по столу. — Мать вашу, вы там совсем охренели? Бабки они считают. А о людях вы подумали? Там сто пятьдесят человек работает. Их же выкинут как котят на улицу!

Я чуть не выронил трубку.

И ведь прав старик. Кругом прав.

Мы тут два часа выстраиваем изящнейшую комбинацию, считаем курсы и транши, а про людей не вспомнили ни разу. Ни я, ни Аркадий.

— Петя, ну мы же не можем всё время их тащить, — попробовал возразить Аркадий. — Это не благотворительность, это бизнес.

— Можем и будем! — рявкнул полковник. — Аркаша, ты бога побойся. В гробу карманов нет.

В трубке повисла тишина.

Я вспомнил Вовку. Как он торговал своими кастрюлями на рынке, стоя рядом с бабками, продающими укроп. И как рухнул в приёмном покое, дотащив меня на себе.

Он ведь тоже с завода. Такого же точно.

— Стоп, — сказал я. — Погодите оба. Пётр Васильевич прав.

— Ну наконец-то.

— И у меня есть идея.

— Слушаю. — Полковник помолчал. — Только учти, Игорь: если это опять ваши серые комбинации...

— Нет. Всё абсолютно нормально и абсолютно законно. — Я поднялся с кровати. — Смотрите. После дефолта квартиры вырастут в цене. В рублях вырастут. А в долларах — рухнут. Однокомнатная в Подмосковье будет стоить тысяч десять долларов. Может, и меньше.

— И что?

— А то, что мы их скупаем. И раздаём работягам завода. Тем, кто уйдёт оттуда вместе с нами и не останется под этими варягами.

В трубке стало тихо.

А потом кто-то захрюкал. Через секунду это перешло в откровенный хохот, а ещё через пару — в гогот в две глотки.

— Вы чего ржёте? — не понял я.

— Ой, не могу... — всхлипывал Аркадий. — Ох, уморил, Игорёк. Уморил.

— Да что смешного-то? Объясните.

— Да ты им шах и мат поставил, вот что! — выдавил Аркадий, отдышавшись. — Ты понимаешь, что придумал? Работяги же оттуда в пять минут уволятся! Все до одного!

Я замер с трубкой в руке.

Вот об этом я, честно говоря, не подумал.

А ведь верно. Они купят завод — дорого, в долларах, с валютными долгами. Придут принимать хозяйство и обнаружат пустые цеха. Все сто пятьдесят человек уйдут, потому что квартиры дали мы, а не они.

Оборудование без рук — это металлолом. Стены без людей — это стены.

— Так, — сказал Пётр Васильевич, отсмеявшись. — А вот теперь мне ваша комбинация нравится. Теперь я в деле.

— Пётр Васильевич, — уточнил я, — я это, вообще-то, не ради комбинации предложил.

— Знаю, — спокойно ответил полковник. — Потому и нравится.

Телефон разорвал тишину номера утром.

Меня с рассвета снова колотило мелкой дрожью — отрава не отпускала, цеплялась за нервы. Я полночи крутился на кровати, сбивая простыни, и смотрел в потолок.

Все мысли сводились к одному: убраться из Хабаровска. Заказать билет, сесть в самолёт.

К Лисёнку.

Я соскучился по ней до тупой физической боли под рёбрами. Та ночь на амурском берегу что-то во мне перевернула. До неё я мог сколько угодно морочить себе голову бизнесом, разборками, старыми обидами. Теперь осталось одно: доехать, увидеть, обнять.

Я снял трубку на втором звонке.

— Алло.

— Игорь...

Голос Марины. Ровный, тщательно ровный — так говорят люди, которые очень испуганы и очень стараются этого не показать.

Сердце ухнуло куда-то вниз, и в груди остался липкий холод.

— Что случилось?

— Ты можешь приехать? Прямо сейчас.

— Что с Вовкой?

— Плохо. — Она перевела дыхание. — Острая печёночная недостаточность. Токсины добили печень, она встаёт. А если встанет печень, дальше по цепочке пойдут почки, лёгкие. Всё сразу.

Я стиснул трубку.

— У вас что, нет гемодиализа? Плазмафереза? Хоть чего-нибудь?

— Аппарат есть. — И вот тут ровность наконец сорвалась. — Он не работает. Фильтров нет, расходников нет с июня. Нам нечем чистить ему кровь, понимаешь? Нечем.

Пауза.

— Игорь, без очистки он не доживёт до завтра.

Связь оборвалась. То ли линия, то ли я сам бросил трубку — не помню.

Дрожь исчезла. Слабость, головная боль, ломота — всё выжгло в одну секунду.

Вовка вытащил меня из реки. Полночи держал на себе, гнал по чёрной воде в темноте и рухнул в приёмном покое, отдав последнее, чего у него и так почти не оставалось. Мужик, у которого завод стоит с зимы и который питается тем, что вырастет на огороде.

И теперь он умирал в трёх километрах от меня.

Не от болезни. От того, что в краевой больнице второй месяц нет расходников на аппарат.

Я скатился по лестнице гостиницы и запрыгнул в джип.

По городу шёл жёстко: срезал углы, вылетал на встречку, сгонял сигналом троллейбусы, проскакивал перекрёстки на красный. Машину швыряло на колдобинах. Где-то сзади заорал милицейский свисток, и мне было на него наплевать.

Только одна мысль стучала в такт с сердцем: если он умрёт, я себе этого не прощу. Никогда.

На территорию больничного городка я влетел, не сбрасывая. Затормозил у самого крыльца. Парковаться не стал — бросил машину наискось перед входом.

Плечом вышиб тяжёлую дверь.

Третий этаж. Двустворчатые двери, табличка: «Реанимационное отделение. Вход строго воспрещён».

Из дежурки наперерез выскочили двое — пожилой санитар и молоденький врач.

— Мужчина, сюда нельзя! Здесь реанимация!

— Уйди, — сказал я.

Что-то в моём лице остановило их вернее любых слов. Санитар отступил на шаг.

— Игорь!

Резкий, повелительный окрик в конце коридора.

Марина шла ко мне быстро, на ходу запахивая халат.

— Туда правда нельзя. — Она заглянула мне в глаза и заговорила быстро, негромко. — Он в боксе. Ты с улицы, занесёшь инфекцию — и тогда он не выкарабкается точно. Я ждала тебя здесь.

Она перевела дыхание.

— Ты же из Москвы. У тебя ведь есть возможности. Лекарства, реагенты — хоть что-нибудь?

Купить в этом городе то, чего в нём нет, я не мог. Ни за какие деньги: фильтров нет во всём крае, их не будет и завтра. Значит, нужны не деньги. Нужен человек, который одним звонком поднимет систему.

— Прямая связь с Москвой в здании есть?

— У заведующего. Его сейчас нет, но дубликат ключей у меня.

— Пошли.

Она развернулась и быстро пошла по длинному коридору. Я — за ней.

И вот тут меня обдало волной.

Чёрт. Как же на меня действует эта женщина.

У меня в двадцати метрах умирал человек, который вытащил меня из реки. Я шёл звонить, чтобы попытаться его спасти. А глаза сами, помимо всякой воли, держались на её спине. На том, как перехвачен в талии накрахмаленный халат, на быстрой, по-девчоночьи стремительной походке.

Да какая, к чёрту, талия. Смотрел я совсем не на талию.

Тридцать лет мужику, а мозги как у пацана.

Я мотнул головой и уставился в потолок — облезлый, в жёлтых разводах от старых протечек.

Вовремя. Потому что Марина, будто почувствовав спиной, обернулась.

— Быстрее, — сказала она.

Войдя в кабинет заведующего, я сразу подошёл к столу, сел и притянул к себе тяжёлый телефонный аппарат.

— Девятку набери, — быстро сказала Марина от двери. — Сначала девятку, это выход на межгород.

Я набрал девятку и вбил номер, который знал наизусть.

Два длинных гудка. Щелчок.

— Слушаю. — Голос Сергея, начальника службы безопасности и правой руки полковника, был как всегда ровный, будто из железа.

— Сергей, где Пётр Васильевич?

— Игорь?! — Железо мгновенно дало трещину. — Что с Лисёнком?!

У меня ёкнуло под ложечкой. Вот же чёрт. Первое, о чём он подумал.

— С ней всё нормально. Насколько я знаю. Дай мне его, срочно.

В трубке зашуршало, донесся ровный гул автомобильного мотора, потом спокойный баритон:

— Слушаю, Игорь.

— Пётр Васильевич, нужна помощь.

Короткая пауза. Очень короткая.

— Хорошо. Но сначала ответь: с тобой всё в порядке? Ты сказал «помощь».

Я мысленно выругался.

Ну конечно. У нас же на этот случай была жёсткая инструкция. Слово «помощь» — маркер тревоги: тебя зажали, взяли, приставили ствол, заставляют говорить под контролем. И проверочный числовой код: если всё чисто, называешь «десять».

Он услышал это слово и уже, наверное, дал знак Сергею. Где-то там, в московской машине, сейчас всё пришло в движение.

— Десять, — сказал я чётко. — Чистое десять, Пётр Васильевич. Со мной порядок. Помощь нужна не мне. Другу.

— Слушаю.

— Я в Хабаровске, в краевой. Он в реанимации, отказывает печень. Нужен диализ, а у них нет расходников: аппарат стоит второй месяц. Фильтров нет, картриджей нет. Нужен спецборт — либо привезти оборудование сюда, либо забрать его в Москву. Времени сутки, не больше.

— Как зовут?

— Владимир. Фамилию сейчас уточню.

— Ты на этом телефоне долго можешь быть?

— Сколько нужно, столько и буду.

— Добро. Жди.

Короткие гудки.

Я медленно положил трубку.

Вот кто-кто, а Пётр Васильевич умел такие вещи решать. Не Аркаша с его связями по кабакам и полублатным подхватам, а человек системы. Тридцать лет службы, и в каждом городе страны есть кто-то, кому он когда-то помог или кого когда-то держал за горло. Один звонок — и огромный неповоротливый механизм начинает шевелиться.

Я огляделся.

Кабинет был хорош. Дубовый стол, кожаные кресла, тёмные панели по стенам, полированная дверца бара в углу. На столе рядами телефоны, включая селектор спецсвязи. Диван.

— Ну, тут прилично, — заметил я. Марина ничего не ответила. Просто прошла и села на диван — прямо, сложив руки на коленях.

— Надо ждать, — сказал я.

Она кивнула.

И мы стали ждать.

Тишина в кабинете была тяжёлая, кабинетная, глухая. За окном шумели тополя. Где-то далеко, тремя этажами ниже, жила своя жизнью больница: катилась тележка, хлопали двери, кто-то кого-то звал по фамилии.

А в двадцати метрах отсюда, за дверью с табличкой «Вход строго воспрещён», лежал человек, у которого оставалось меньше суток.

Марина смотрела в одну точку на полу. Я — на телефон.

Прошло минут пять.

Потом в пустой до этого приёмной послышались шаги. Уверенные, неспешные — так ходят люди, которые никогда никуда не опаздывают.

Дверь открылась.

Вошёл мужчина лет сорока, и выглядел он так, будто сошёл с обложки заграничного журнала: идеальная укладка, ровный загар, подтянутая фигура, дорогой импортный костюм. Для девяносто восьмого года — редкая порода, здесь таких было еще мало .

Следом шла молодая красивая женщина в халате.

Он что-то весело ей рассказывал, сыпал шутками и громко смеялся собственным словам. Смеялся так, как смеются в помещении, которое считают своим.

Потом он наконец увидел нас. На его холёном лице пробилось откровенное недоумение, быстро сменившееся барским раздражением.

— Я не понял, Марина, а что здесь происходит? — брезгливо спросил он, скрестив руки на груди. — И почему в кабинете заведующего посторонние?

Я удивленно хмыкнул про себя.

На щеках Марины после его тона вспыхнул лёгкий румянец — не от смущения, а от закипающего гнева. Она расправила плечи и выпрямилась, вздернув подбородок:

— Это не ваш кабинет, Андрей Петрович! Так что я скорее у вас должна спросить, почему вы здесь хозяйничаете в отсутствие главного!

— Я?.. — он на секунду смешался, но тут же взял привычную вальяжную ноту. — Я по делу! Но, как видите, по делу тут все равно обратиться не к кому...

— Ну да, по вашим «делам» действительно не к кому, — с ядовитой усмешкой парировала Марина.

— Хорошо. А это что за мужик? — Он пренебрежительно ткнул в мою сторону указательным пальцем с ухоженным ногтем.

— А вот он здесь как раз по делу, — с вызовом отрезала Марина, скрестив руки. — Он решает вопрос с картриджами и фильтрами для диализа, которые вы благополучно «забыли» заказать!

Франт ещё раз смерил меня высокомерным, оценивающим взглядом — с головы до ног, задержавшись на моей помятой ветровке.

— Он? — Он сочувственно и язвительно ухмыльнулся. — Да он ничего не сможет решить. Фондов нет и не будет, бюджет пуст. Что ты тут мутишь, Марина? Заведующий вообще знает, что вы тут третесь в его кабинете?

В его голосе проскользнула такая хамская, липкая фамильярность, что внутри у меня всё моментально подобралось.

Ну всё, парень. Ты только что перешёл все границы.

— Скажите, Марина Николаевна, — тихо произнёс я и сделал шаг вперёд. — Значит, это из-за этого павлина мой друг сейчас умирает в реанимации?

— Можно сказать и так. — Марина не сводила глаз с Андрея Петровича. — Только он не павлин. Он крыса. Привык грести под себя и таскать государственные деньги в свою нору.

— Послушай, ты!.. — Лицо функционера налилось багровым. От вальяжности не осталось следа, и он шагнул к ней.

— Стоять!

Рявкнул я так, что молоденькая спутница, до этого потихоньку пятившаяся к выходу, присела и пискнула, разом сообразив, что её папик крупно влип.

— Да ты кто вообще такой?!

Он развернулся ко мне. Лицо перекосило. Вскинул руку и с размаху ткнул твёрдым ухоженным пальцем мне в грудь.

— Всё, урод. Ты попал.

Тренировки .Тренировки, Нас три раза в неделю натаскивали бывшие опера и спецы из конторы, ушедшие в частный сектор. Пахали до кровавых соплей. Главное, что вбивали: тело должно быть готово в любую секунду, потому что нападают не там, где ты ждёшь.

Против снайпера с крыши это не помогает.

Против такого — с избытком.

Я перехватил его вытянутую руку за запястье и крутанул на болевой, одновременно заламывая локоть за спину. Движение было отработано до автоматизма, думать не пришлось.

Девица у двери взвизгнула и зажала рот ладонями.

Андрей Петрович ойкнул, прогнулся в пояснице и засеменил ногами, разом растеряв всю спесь.

— Ты что творишь, сука?! Да я тебя...

Я довернул кисть. Он захлебнулся на полуслове.

— А-а! Больно!

— Понятно, что больно. — Я наклонился к его уху. — Ты кто такой?

— Да меня... да меня весь Хабаровск знает!

— Тебя знают, пока ты кости с барского стола таскаешь. — Я довернул ещё. — А теперь слушай сюда. Мой друг сейчас умирает в реанимации. Потому что в краевой больнице второй месяц нет фильтров на аппарат. А деньги на эти фильтры были.

Правительственный телефон на столе разразился резкой трелью.

Я придержал Андрея Петровича в скрюченной позе, свободной рукой сдёрнул трубку.

— Да.

— Игорь, слушай. — Голос Петра Васильевича был сухим и деловым. — Борта не жди, времени нет. Везите его в военный госпиталь, там уже предупреждены, всё подготовят. Записывай номер, кому звонить.

Я зажал трубку плечом, схватил карандаш и записал.

— Спасибо, Пётр Васильевич.

— Работай. До связи.

Короткие гудки.

Я отпустил заломленную руку и оттолкнул мужика от себя. Он отлетел к стене, привалился и тяжело задышал, баюкая кисть.

— Марина. — Я повернулся к ней. — За сколько сможешь перевезти Вовку в военный госпиталь?

— Реанимобиль есть. — Она уже собиралась. — Полчаса на подготовку, минут двадцать дорога. Ему нужен врач в машине, я поеду сама.

— Хорошо. Пошли.

Я кивнул на сжавшегося у стены Андрея Петровича.

— А с этим что?

Марина посмотрела на него сухо, как на пятно на стене.

— А этот, я полагаю, уже понял, что ему тут делать нечего. — Она застегнула халат. — Да, и вот ещё. Докладная по недопоставке медикаментов написана и отправлена ещё в прошлый вторник. Копия ушла в край.

Он побледнел.

— Ты у меня попляшешь, — прошипел он, обошёл меня по широкой дуге и рванул к двери, едва не сбив с ног свою спутницу.

— Андрюша, — окликнул я его в спину. — Ты запомни: теперь я лично за тобой присматриваю.

Дверь хлопнула.