Зинаида Коноплянникова

О первом, зачаточном этапе деятельности ЛБО — с июня по начало ноября 1906 г. — известно мало. По-видимому, отряд в это время находился в процессе формирования, и о самом его существовании приходится говорить не более чем условно.

Общее кураторство над создающимся ЛБО имел Петербургский комитет ПСР, чей боевой коллектив в 1906 г. возглавлял 50-летний бывший народоволец С. Ф. Михалевич⁴⁸. Доступные нам источники не позволяют установить, кто входил тогда в ЛБО. Безоговорочно утверждать можно лишь то, что членами отряда с самого начала были два человека — З. В. Коноплянникова и В. И. Страхов. А несколько позднее, видимо в июле 1906 г., в ЛБО вошел приехавший из Иркутска Н. С. Калашников⁴⁹. И первой целью отряда было убийство генерала Мина.

О Коноплянниковой уже немного говорилось во Введении. Ее личность и совершенный ею террористический акт стали образцовыми для всех будущих членов ЛБО, а сама она — второй (после С. Л. Перовской) женщиной в России, казненной на виселице. Коноплянникова заслуживает подробной биографии.

Помимо воспоминаний, материалов полицейских дознаний, судебного дела об убийстве Мина в качестве одного из основных источников мы используем очерк А. М. Хирьякова (1863-1940), опубликованный в 1918 г. Хирьяков сам по себе интереснейшая фигура: писатель, поэт, литературный критик, журналист. Вплоть до 1914 г. он был либералом и пацифистом, близким по своим воззрениям к Льву Толстому. Потом взгляды Хирьякова сильно

меняются, и он заканчивает свою жизнь в эмиграции яростным противником большевиков, не отрицающим и политического насилия. В 1905-1906 гг. Хирьяков тесно общался с Коноплянниковой, слышал множество ее рассказов о себе, а после ее гибели собирал сведения о ней. В результате его очерк носит не только мемуарный, но и исследовательский характер.

Зинаида Васильевна Коноплянникова родилась 2 ноября 1878 г. в Петербурге. Ее отец служил унтер-офицером лейб-гвардии Гатчинского полка⁵⁰. После выхода в отставку он работал вахтером в Крестовоздвиженской общине сестер милосердия. Хирьяков пишет, что это был человек прямой, но чрезвычайно вспыльчивый, старавшийся, впрочем, не давать воли своему гневу⁵¹. Мать — Прасковья Сергеевна⁵² — малограмотная крестьянка, тихая и ласковая⁵³. Зинаида была не единственным ребенком в семье у нее имелась сестра Мария, родившаяся 2 января 1883 г.⁵⁴

Отец Коноплянниковой умер до апреля 1903 г.⁵⁵, и неизвестно, насколько он был близок с дочерью. Что же касается матери, то тут мы имеем свидетельство либеральной писательницы и общественной деятельницы А. В. Тырковой-Вильямс, познакомившейся с Коноплянниковой в Доме предварительного заключения в Петербурге (в дальнейшем - ДПЗ) в конце 1903 г.: «Она нежно любила свою мать. У нее голос менялся, когда она о ней говорила». Зинаида и ее сестра скрывали от Прасковьи Сергеевны факт ареста — из писем, которые ей посылались из тюрьмы, невозможно было догадаться, что дочь находится за решеткой⁵⁶.

Уже в юные годы определился характер будущей революционерки, о котором лапидарно и точно написала Тыркова-Вильямс: «Коноплянникова была полна бунта, напора, но была в ней и большая мягкость»⁵⁸. Хирьяков сообщает: «Еще в раннем детстве она была большим сорванцом, пытливым и предприимчивым ребенком, склонным к всевозможным шалостям. В ней было много мальчишеского, и она предпочитала общество мальчиков, которые невольно подчинялись ей, чувствуя ее право на предводительство»⁵⁹.

О женской рукодельной школе у Коноплянниковой сохранились в целом хорошие воспоминания. Она училась очень прилежно и всегда была первой ученицей. Однако именно в школе в ней впервые пробудился дух возмущения и протеста. Конопляннико-ва так описывала Хирьякову этот момент: «Классная дама у нас солгала что-то. <...> Я страшно возмутилась и обругала ее. Она пожаловалась начальнице. Та потребовала, чтобы я извинилась. Я отказалась <...> Историю эту как-то уладили <...> но, кажется, с этого пустого случая началось мое критическое отношение к существующему строю».

Жажду правды Хирьяков вообще считал одной из самых главных черт Коноплянниковой.

По свидетельству другого, не указавшего свое имя мемуариста, перед самым окончанием школы Коноплянникова познакомилась с каким-то сектантом, часто ездила к нему и подолгу беседовала. После этого она перестала посещать церковь, по-видимому, утратив православную веру.

С 1896 г. Коноплянникова училась в Петербургской учительской семинарии, которую окончила в 1899 г., получив звание учительницы сельских и народных училищ⁶⁰. Параллельно

много занималась самообразованием. Характерен список прочитанных ею книг, это всё серьезная литература: произведения Шекспира, Шиллера, Байрона, Гюго, Канта, Дарвина, Спенсера, Ницше, Белинского, Михайловского, Владимира Соловьёва¹.

У самой Коноплянниковой, по словам Хирьякова, имелась глубокая потребность выражать в словесных образах свои душевные переживания⁶¹. Сохранилось 21 стихотворение Коноплянниковой. Некоторые из них лирические, в других соединяются лирика и гражданские мотивы, попадаются и образцы чисто политической поэзии. Литературные их достоинства, пожалуй, невысоки, но страстную, мятущуюся душу автора они отражают прекрасно. Вот одно из них, очень показательное⁶²:

Тихо деревья шептались,

Кротко светила луна.

Духи ночные слетались,

В сон погружалась земля.

Сердце мятежное билось

Долгом, любовью, тоской.

К свету оно уносилось,

Чужд ему в жизни покой.

Смелые мысли, решенья

Мозг окрыляли порой...

Страсти безумной волненья

Сгущались с тоскою ночной...

Тихо деревья шептались,

Кротко светила луна...

Бури в душе поднимались.

С бурей боролась душа.

Коноплянникова неплохо играла на фортепиано и скрипке, обожала гитару, у нее был красивый голос. Хирьяков навсегда запомнил, как она пела «Из-за острова на стрежень»⁶³:

¹ Хирьяков А. Зинаида Коноплянникова. С. 298; ГАРФ. ф. 5802. Оп. 2. Д. 899. Л. 1,4об.

«Ничего не пожалею,

Буйну голову отдам!» —

Раздастся голос властный

По окрестным берегам.

По окончании семинарии Коноплянникова получила место учительницы в поселке Чёрное Лифляндской губернии, расположенном на берегу Чудского озера. Она называла это селение «медвежьим углом»: с трех сторон лес, с четвертой — озеро. Природа невзрачная: «печальная картина — ель да осина». Местные жители — эстонцы — жили в крайней бедности. Земли у них не было — она находилась в руках у немецких баронов и у государства. Население существовало лишь за счет рыбной ловли. Коноплянникову поразила не столько нищета, сколько ее беспросветность, отсутствие надежды на изменения: «Как можно жить так, жить без борьбы за лучшее будущее, <...> без единственного светлого луча в будущем, без единого проблеска на тёмном горизонте?»⁶⁴

В самой школе Коноплянниковой было работать неприятно и тягостно — прежде всего по моральным соображениям. Правительство в те годы активно занималось русификацией Прибалтийского края и требовало, чтобы преподавание в школах велось на русском языке. Эстонские дети плохо его знали и часто даже не понимали юную учительницу. А она, в свою очередь, не могла с ними нормально общаться из-за незнания эстонского языка: «Тяжело было видеть, как малютка ученик на мое требование говорить только по-русски такими жалкими и беспомощными глазами смотрел на меня. „Отчего я не могу в этих стенах говорить на своем родном языке?“ — читала я в этих грустных глазах»⁶⁵.

Проработав в таких условиях год, Коноплянникова осенью 1900 г. перевелась учительницей в земскую школу села Гостилицы Петергофского уезда Петербургской губернии. На новом месте Коноплянникова с живостью, любовью и энергией принялась за свое дело. С окружающими она первоначально вела разговоры исключительно о школе, о том, как лучше поставить преподавание в ней⁶⁶.

Конопляниковой действительно очень любила детей, умела привлечь к ним внимание даже капризного предмету, заинтересовать их. Е. М. Мозолайнен (хозяйка дома в селе Дунино около старинного Новой Петергроф, где был убит Минн) много общавшейся с ней накануне террористического акта, в своих показаниях от 16 августа 1906 г. приводит ее мнение о том, что с детьми «нужно только уметь обращаться, и тогда они делаются ласковыми и послушными». Затем Е. М. Мозолайнен добавляет: «...Действительно, за ту неделю, что она у меня столовалась, она сумела очень расположить к себе моих детей и подолгу с ними возилась»¹.

Хирняков тоже пишет о Конопляниковой, что дети «душой в ней не чаяли», «тянулись к ней, как лозинка к воде, как травка к солнцу». Интересно, какое наказание применялось ею по отношению к непослушным ученикам: она перестанала на них смотреть, и этого было достаточно, чтобы провинившиеся ребята извинились перед любимой учительницей и она вновь возвращала им свой ласковый взор².

Однако, по словам Конопляниковой, обстановка вокруг школы складывалась для нее неблагоприятно. Местные служители власти и церкви писали на нее доносы: «Заведу ли я беседы и чтения для народа невинного характера, псаломщик доносит инспектору, что «учительница занимается сторонними школьным занятиям беседами и толкованиями», поп пишет по своему ведомству, что учительница секты насажает, толстовщину распространяет, юношество развращает. Займусь ли народными спектаклями, выступает на сцену со своими донесениями урядник и жандарм»³.

Как сообщает неизвестный мемуарист, священник был возмущен. Как сообщает неизвестный мемуарист, святовник сама почти не ходила в церковь и очень редко водила туда детей⁴.

В связи с доносами на Конопляникову постоянно вызывают для объяснений то инспектор, то училищный совет, то губернатор. Наконец установлением Петергофского уездного училищного Совета от 11 декабря 1902 г. ее увольняют с занимаемой должности⁵.

________________

Коноплянникова, разумеется, говорила правду о своей жизни в Гостилицах, но далеко не всю правду. В ряде случаев ее свидетельства нуждаются в уточнениях и дополнениях.

Через несколько месяцев после приезда в Гостилицы Коноплянникова познакомилась с арендатором мельницы крестьянином Э. Э. Каппелем. Последний был настолько очарован личностью юной учительницы, что «стал к ней неравнодушен», почти что влюбился. Она отвечала ему симпатией. Летом 1901 г. Кап-пель сделал ей предложение, но она отказала ему, заявив, что «никогда замуж не пойдет, так как не желает быть самкой, и что цель ее жизни совсем иная». Коноплянникова тогда же обозначила эту цель — «служение народу, в жертву коему она готова принести себя», — и сказала о своем сочувствии революционным и социалистическим идеям⁶⁷.

Приблизительно тогда же в доме Коноплянниковой стал собираться кружок из семи-десяти человек, которым она открыто высказывала свое мнение о безобразных порядках в России, обвиняла в этом правительство и советовала для изменения положения «бороться и не жалеть себя». При этом добавляла, что «законным путем ничего не добьешься»². Среди слушателей, в частности, были тот же Каппель и содержатель мелочной лавки крестьянин М. И. Ширин, впоследствии давшие в полиции откровенные показания.

Стремясь установить тесный контакт с народом, Коноплянникова в 1901-1902 гг. устраивала театральные постановки с участием самих крестьян («Женитьба» Н. В. Гоголя, «Не всё коту масленица» А. Н. Островского и др.). Спектакли требовали репетиций, поэтому сельская молодежь часто бывала у учительницы. Она действительно сблизилась с крестьянами и имела на них большое влияние³.

Осенью 1901 г. (по данным Ширина) или в феврале 1902 г. (по свидетельству Каппеля) Коноплянникова начала в узком кругу близких к ней грамотных крестьян распространять нелегальную литера гуру социалистической направленности, сочинения Льва Толстого, газеты «Революционная Россия», «Искра»

и «Освобождение»¹. Ближе к концу своего пребывания в Гостилицах она предложила крестьянам из своего окружения усилить пропаганду и вместо передачи запрещенных книг и брошюр на руках просто раздавать их как в селе, так и по всему Петергофскому уезду. Она полагала, что это даст больший пропагандистский эффект. Одна женщина из ее кружка в декабре 1902 г. действительно разбросала эти издания в Гостилицах².

В связи со всеми этими фактами вполне логично предположить, что у жандарма, урядника, священника и псаломщика не ари возникали подозрения в адресе юной учительницы. Конечно, они могли быть преувеличенными и не всегда достоверными, но основания имелись. Со временем она всё более и более вела себя как революционерка и социалистка. И это делало невозможной ее работу по специальности.

Добавим только, что первое из сохранившихся донесений о политической неблагонадежности Конопляниковой относится к 11 июня 1902 г.³ А через пять месяцев – 8 ноября 1902 г. – петергофский уездный инспектор в рапорте петербургскому губернатору без тени сомнения утверждает, что Конопляниковой «явно ведет преступную пропаганду среди крестьянской молодежи», и просит перевести ее в другую, отдаленную от Петергроф школу⁴. Училищный совет, как мы уже писали, поступил более радикально и через месяц с небольшим уволил ее.

* * *

В речи на суде по делу Мина Конопляниковой сказала, что «без особого сожаления оставляла учительство». По ее словам, она поняла, что при имеющихся условиях не может делиться с народом теми знаниями, которыми обладает, не может открывать ему глаза на его положение и указывать на причины его бедствий. А видела необходимость при наличности таких условий, при которых можно было бы мыслить о всестороннем развитии человека. Я видела необходимость

________________

борьбы с правительственной самодержавной тиранией и деспотией», — заявила она⁶⁸.

Еще будучи учительницей в Гостилицах, Коноплянникова часто ездила в Петербург⁶⁹, где установила контакты с местными революционерами (скорее всего, эсерами). Через них она и доставала нелегальную литературу⁷⁰. После увольнения Коноплянникова переехала в столицу, где жила частными уроками⁶⁸. Связь ее с Гости-лицами не прерывалась: к ней в Петербург несколько раз приезжали Каппель и Ширин, и она передавала им запрещенные издания⁷⁰.

Коноплянникова становится членом ПСР⁷¹. Занимается она пропагандой⁷², по-видимому среди рабочих. Тогда же она впервые высказывается о терроре. По свидетельству Щирина, она выразила сожаление, что не удалось готовившееся какой-то группой покушение на министра внутренних дел Плеве. У Щирина создалось впечатление, что «Зинаида Коноплянникова сочувствовала террору и сама <...> была способна на террор»⁷³.

В феврале-марте 1903 г. в письмах к учительнице А. Л. Воздвиженской (жившей на станции Царицыно Московско-Курской железной дороги) Коноплянникова в иносказательной форме жалуется на аресты и пишет, что собирается в мае поехать заграницу: сначала на три месяца в Германию, а затем — в августе — в Париж⁷⁴.

случайный характер – обыскивали ее соседку, а Коноплянникова вызвала подозрение, выставив в этот момент сверки с какими-то вещами на крыше прилегающей постройки. В результате решили обыскать и ее¹. Были найдены «революционные издания, рукописи и принадлежности множительного аппарата». Это стало основанием ареста и справки в ДПЗ². Через три с лишним месяца – 31 июля 1903 г. – дело Конопляниковой присоединили к уже начатому дознанию о пропаганде среди крестьян в Петергофском уезде Петербургской губернии³.

При описании ее примет, сделанном на следующий день после взятия под стражу, обращает на себя внимание запись: «Впечатление, производимое наружностью: хорошее⁴.¹¹ На жандармов, ведущих следствие, она произвела впечатление, только в другом отношении. Начальник Петербургского губернского жандармского управления (в дальнейшем – ГЖУ) в рапорте директору Департамента полиции 9 октября 1903 г. отмечал: «...Конопляниковой представляет из себя тип вполне убежденной, энергичной и решительной революционерки. Будучи арестована, она крайне вызывающе держала себя на допросах и отказывалась давать какие-либо показания»⁵.

По предложению начальника Петербургского ГЖУ 16 октября 1903 г. Конопляниковой была переведена в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, откуда, впрочем, 8 ноября ее вернули в ДПЗ⁶.

Вскоре после этого и происходит знакомство Конопляниковой с Тырковой-Вильямс. Последняя вспоминала: «Мне понравилось ее молодое, круглое, чисто русское лицо, ее серые большие глаза, решительный, пристальный взгляд. .... Эта арестантка .... чувствовала себя военнопленной, но не побежденной. От отрывистых бесед с ней на меня веяло конспирацией, подпольщицей⁷».

Власти не могли быстро определить наказание Конопляниковой. Ее предполагалось высылать под гласный надзор полиции либо в Архангельскую губернию, либо в Восточную Сибирь. Пока шло обсуждение, было решено выпустить Конопляникову

________________

из ДПЗ и отдать под особый надзор полиции в Харькове. 13 апреля 1904 г. она вышла на свободу⁷⁵.

В Харьков Коноплянникова уезжать не спешила и оставалась в Петербурге. И уже через две недели, 27 апреля 1904 г., — ровно через год после первого ареста — ее вновь задерживают и снова сажают в ДПЗ⁷⁶. Причиной этого были контакты Коноплянниковой с эсеркой Ю. И. Мержеевской, которая, по агентурным данным Петербургского охранного отделения, вела в столице активную пропагандистскую деятельность и одновременно готовила покушение на императора во время смотра войск на Марсовом поле 28 апреля 1904 г.⁷⁷ Коноплянникова встречалась с Мержеевской 14 апреля 1904 г. в Таврическом саду, они обменялись какими-то пакетами, и именно это свидание, прослеженное филерами, дало основания для нового взятия девушки под стражу.

На сей раз ее тюремное заключение длилось до 1 декабря 1904 г., когда она была освобождена под особый надзор полиции с местом жительства в Петербурге⁷⁸.

Характерен для личности Коноплянниковой один эпизод ее третьего пребывания в ДПЗ, рассказанный известной эсеркой (в прошлом — народоволкой) П. С. Ивановской со слов некоей Домны, отбывавшей в тюрьме наказание за мелкое воровство.

Домна подрабатывала сиделкой в больнице при ДПЗ, где часто лечились заболевшие заключенные. Там в какой-то момент оказались Коноплянникова и Мержеевская. А Домна болела трахомой. На начальной стадии трахома считается очень заразным заболеванием. Несмотря на то что, по мнению врача, заразительный период у Домны миновал, ее хотели отправить из ДПЗ в другую петербургскую тюрьму с более суровым режимом — Литовский замок. Мотивировалось эго необходимостью защиты Коноплянниковой и Мержеевской от возможной инфекции.

Обе арестантки воспротивились этой мере, находя ее ненужной для себя и жестокой для Домны. Нм удалось отстоять сиделку.

Заразы они не побоялись. Домна особенно была благодарна Коноплянниковой: «Я видела-таки на своем веку много всяких, но такие редко встречаются <...> она меня, как птица свое дитя, укрыла. Никогда не давала она мне почувствовать свою греховность. Пила, ела вместе со мной, одним полотенцем утиралась»⁷⁹.

После выхода на свободу Коноплянникова не осталась в Петербурге, а уехала за границу, в Швейцарию⁸⁰. Под влиянием тюрьмы и правительственных гонений она стала склоняться к вооруженной борьбе с властями, к террору⁸¹. Впрочем, она еще какое-то время колебалась в своем выборе, и эти сомнения нашли отражение в ее стихотворении «Молитва»⁸²:

О, боги вселенной! Меня вы спасите

От страсти, что в душу мою заползает,

И с нею бороться вы мне помогите,

С ней... что меня угнетает.

О, боги вселенной! Меня защитите

От натиска страсти мятежной,

Удары меча ее вы отклоните

И мир возвратите душе моей прежний.

О, боги вселенной! Изнемогаю

Я в этой борьбе непосильной,

И с верой о помощи к вам я взываю —

Страдающий, жалкий, бессильный.

Боги вселенной не помогли Коноплянниковой преодолеть мятежную страсть. Она окончательно пришла к выводу: «...Ничего нельзя создать нового, не разрушив старого; если идеи на штыки не уловишь, то и одними идеями штыков не отклонишь». Коноплянникова делается террористкой⁸³.

Она учится готовить бомбы и стрелять. Владеть оружием ее обучал князь Д. А. Хилков⁸⁴ — бывший толстовец, ставший

эсером и приверженцем террора (впоследствии, после Манифеста 17 октября 1905 г. о даровании гражданских свобод, он отойдет от революции).

К началу июля 1905 г. Коноплянникова возвращается в Россию. Под именем Л. В. Рудневой она поселяется под Москвой в Петровско-Разумовском на даче некоей Мурановой. Там Коноплянникова предполагала организовать мастерскую для изготовления бомб (или место для их хранения)⁸⁵. Наиболее вероятно, судя по району деятельности, что она выполняла задание Московского комитета партии.

Полиции уже к концу июля становится известно и о приезде Коноплянниковой, и о ее намерениях. Сведения эти сообщил заведующий Заграничной агентурой Л. А. Ратаев, сопроводив их комментарием: «Происходят они из источника, заслуживающего безусловного доверия, и никакому сомнению не подлежат»⁸⁶. Речь, конечно, идет об Азефе, что подтверждает и посланное в августе 1905 г. письмо в ПК ПСР старшего помощника делопроизводителя Департамента полиции Л. П. Меньшикова, хорошо осведомленного о делах сыска⁸⁷.

Московские филеры начали следить за Коноплянниковой, присвоив ей весьма показательную кличку Любезная. Фиксировался каждый ее шаг. все связи и встречи. 25 августа 1905 г. она уехала в Саратов, откуда вернулась в Москву 2 сентября⁸⁸. В Саратове Коноплянникова среди прочих посетила некоего Д. К. Горохова (паспорт его был подложным, подлинная личность так и не была установлена)⁸⁹, в квартире которого была настоящая динамитная мастерская. Она взяла у него два свертка, где, по всей видимости, были принадлежности для разрывных снарядов⁹⁰.

11 сентября 1905 г. в Саратове Горохова арестовали⁹¹. Власти решили задержать и Конопляпникову, но она в тот же день села

на поезд, шедший из Москвы в Смоленск⁹². 12 сентября на вокзале в Смоленске при попытке покинуть поезд ее перехватила полиция. В ее чемодане обнаружились вещества и технические материалы, которых, по заключению экспертов, хватило бы на изготовление двадцати бомб. Коноплянникову доставили обратно в Москву⁹³, где она содержалась в Московской губернской тюрьме, более известной под названием Таганской.

Казалось, на сей раз Коноплянниковой не избежать многолетней каторги. Однако заключение продлилось чуть больше месяца. После Манифеста 17 октября 1905 г. в России (прежде всего в столицах) примерно полтора месяца царил невиданный либерализм. И 18 октября 1905 г. московский генерал-губернатор П. П. Дурново распорядился выпустить Коноплянникову на свободу, даже не поставив об этом в известность градоначальника и охранное отделение⁹⁴.

Провозглашенные властью гражданские свободы и предстоящий созыв Государственной Думы с законодательными полномочиями не привели к переходу социалистических партий, в том числе и ПСР, на легальные рельсы. В их рядах преобладало желание «добивать правительство» (популярное тогда выражение, приводимое Черновым)⁹² посредством вооруженного восстания. Для этого был создан боевой комитет во главе с Азефом, куда вошли также Савинков и П. М. Рутенберг⁹⁵. В Петербурге в конечном счете восстание не состоялось из-за массовых арестов и неготовности масс. Впрочем, и само эсеровское руководство к началу декабря 1905 г. отказалось от своих планов⁹⁶.

Однако в Москве дело обстояло иначе. Здесь, как известно, восстание действительно произошло. Оно началось 9 декабря 1905 г. и было организовано местными комитетами ПСР и РСДРП при участии рабочих многих московских предприятий. Восстание сопровождалось возведением баррикад и масштабными боевыми действиями между повстанческими дружинами и правительственными силами. Центром вооруженного выступления была Пресня, где существовали Революционный комитет восставших и еще более важный орган — командование боевых дружин.

Для того чтобы не дать войскам прибыть в Москву для подавления восстания, эсеры хотели взорвать мост на Николаевской железной дороге⁹⁷. Под руководством Рутенберга — по-видимому, еще в конце ноября — в общежитии Электротехнического института была создана динамитная мастерская. В ней работала приехавшая в Петербург Коноплянникова и член ПСР М. М. Шнееров. Затем о подозрительных жильцах узнала полиция, и Коноплянникова с помощником срочно переехала к своим приятельницам, старым учительницам. Они очень любили Коноплянникову, привыкли к ее «странностям» и не были любопытны. Конспираторам выделили небольшую комнату, которую те никогда не оставляли без присутствия одного из них⁹⁸.

Динамит и бомбы были готовы. Взрыв взял на себя железнодорожный союз, и его представителю передали все технические принадлежности. Но покушение не состоялось, а его участников едва не арестовали на месте⁹⁷. Возможно, это явилось следствием донесения Азефа, хотя точных данных об этом пет.

Узнав обо всём происшедшем. Коноплянникова вернулась до-мой страшно расстроенная. Она обратилась к Шнеерову: «...Мне неимоверно тяжело. Вся наша работа пропала даром. Карательная экспедиция отправилась в Москву, нам не удалось задержать ее... Мы обанкротились».

Шнееров утешал ее: «Самое лучшее ружье может дать осечку. Иногда рука задрожит, пуля в цель не попадет. Вы ведь только приготовляли, сами не подкладывали».

«Нужно, чтобы рука не дрожала, чтобы пуля в цель попала» — таков был ответ Коноплянниковой.

местах продолжалось еще два дня и было окончательно сломлено лишь к 20 декабря.

И во время восстания (в особенности в момент его подавления), и в первые дни по окончании боев погибло множество людей. Вообще статистика на этот счет в имеющихся публикациях сильно расходится. Московский генерал-губернатор адмирал Ф. В. Дубасов в своих записях приводит такие данные: убито 47 человек, среди них 54 представителя власти (включая солдат), 95 «мятежников» из постоянной публики (в том числе 48 женщин и 27 детей)¹. Близкие к Дубасову цифры дает историк А. С. Вальдин – 424 погибших, из них военных и политических – 34, дружинников – 84, остальные – «случайные лица»². А по сведениям бюро Медицинского союза Москвы жертв было намного больше: 1059 убитых, среди них 35 человек из властных структур, 12 дружинников (явно приуменьшенное число. – Г. К.), а все прочие – мирные горожане (включая 126 женщин и 86 детей)³.

Так или иначе, но даже если считать подсчеты Медицинского союза раздутыми и преувеличенными, для Москвы того времени число жертв очень значительно. Естественно, возникает вопрос, на ком лежит основная вина за всё это. Мы полагаем, что на правительственных силах и их руководителях Дубасове и Мине.

Конечно, повстанцы не были безвредны. Помимо жертв, связанных с боевыми действиями, на их совести растрел после импровизированного суда двух захвачены полицейских чинов: околоточного надзирателя Пресненской части В. А. Сахарова и начальника московской сыскной полиции А. И. Войлошникова⁴. Однако больше случаев убийства пленных восставшими не зафиксировано.

________________

Публицист Ю. В. Климаков в своей статье о Мине утверждает: 12 декабря дружинники, забаррикадировавшиеся в типографии знаменитого издателя И. Д. Сытина, подожгли здание, чтобы уйти, воспользовавшись суматохой. Им это удалось, но в огне пожара погибло много людей — семьи и дети рабочих, живших в здании, посторонние лица⁹⁹.

Однако справка Департамента полиции о событиях в Москве освещает эту историю иначе. Собравшиеся в типографии 11 (а не 12) декабря дружинники отказывались расходиться и по прибытии войск стали в них стрелять. Затем произошло следующее: «...Была подвезена артиллерия, и по дому сделано несколько выстрелов картечью. В доме произошел пожар: прибывшую городскую пожарную команду революционеры выстрелами из револьвера не допускали тушить огонь, причем принялись сами за тушение пожара ... Озлобленные сопротивлением войска уничтожили доступ волы в горевшую типографию, и дом обрушился, задавив всех находившихся в нем людей»¹⁰⁰.

Думается, что если бы сами дружинники подожгли типографию, а потом благополучно ушли, оставив всех прочих гореть в огне, Департамент полиции не стал бы об этом умалчивать.

В другой своей статье — об адмирале Дубасове — Климаков говорит, что последний приказал войскам не подвергать дома артиллерийскому обстрелу, разбирать баррикады без стрельбы, не трогать мирных жителей и отнестись снисходительно к рабочим, готовым сдать оружие: То же самое заявляют биографы Столыпина Д. В. Табачник и В. Н. Воронин⁹⁹.

не отличался последовательностью в стремлении уменьшить кровопролитие. В дневниковой записи, сделанной в тот же день — 15 декабря, — он охарактеризовал свою позицию с предельной ясностью: «Надо вести борьбу не с мертвыми зданиями, а с живыми людьми. Колоть и расстреливать»¹⁰².

В таком же духе были и его указания силовым структурам. 12 декабря Дубасов издал распоряжение, согласно которому полиции и армии разрешалось применять оружие против любой группы лиц, находящихся на улице в количестве свыше трех человек. Основание — они «всегда являются прикрытием для мятежников». А 19 декабря Мину был передан еще один приказ генерал-губернатора: «...Оказывающих малейшее сопротивление и дерзость и взятых с оружием в руках пристреливать»¹⁰³. Что конкретно означало «малейшее сопротивление и дерзость», Дубасов не разъяснил, оставив это на усмотрение Мина и его подчиненных.

Такие указания фактически давали зеленый свет неограниченному применению насилия. Последствия не заставили себя ждать. По Москве прокатилась настоящая вакханалия убийств и издевательств над пленными дружинниками и — это особенно существенно! — над людьми, лишь заподозренными в том, что они участвовали в восстании или помогали повстанцам¹⁰⁴.

Теперь — о некоторых подробностях случившегося.

Еще 10 декабря войсками был открыт огонь из пушек по Тверской улице и вдоль Страстного и Тверского бульваров. В результате погибло почти три десятка прохожих, и множество людей было ранено. Среди пострадавших было немало женщин и детей¹⁰⁵.

Согласно записке смотрителя полицейского дома Пресненской части Н. Бардина, Мин «при начале военных операций, по просьбе одного из приставов пощадить мирных жителей и не расстреливать их квартир, ответил, что мирных жителей он не признает». Бардин оправдывал Мина тем, что «в него и его отряд стреляли, а кто и откуда стреляет, разобрать [было] трудно». Но и Бардин отмечал, что Семёновны вели «расстрел с каланчи (наблюдательной башни при полицейской части. — Г. К.) всех, кто ни покажется на глаза, для удовольствия, ради спорта, оправдываясь тем, что стреляют по революционерам»¹⁰⁶.

20 декабря после захвата Семёновским полком Прохоровской мануфактуры военно-полевой суд под руководством самого Мина приговорил к смерти 13 дружинников. Ранним утром следующего дня они были расстреляны прямо во дворе мануфактуры. Другая часть схваченных рабочих подверглась порке¹⁰⁷. В Миусском

источники, исходящие из среды демократической и социалистической общественности, свидетельства участников восстания. Естественно, эти люди по-своему пристрастны. Но это очень широкий спектр политических взглядов — здесь и эсеры (М. В. Вишняк, В. М. Зензинов), и меньшевики (П. А. Гарви, составители сборника «Москва в декабре 1905 г.», впервые изданного в 1906 г.), и либералы (Е. Л. Камаровская, В. И. Климков, Н. К. Кольцов), и большевик (впоследствии ставший меньшевиком) В. А. Костицын, и рабочий-большевик, будущий литератор Г. Д. Деев-Хомяковский, и многие другие. Вряд ли можно все эти документы скопом объявить агитками, партийными изданиями и заказными воспоминаниями. В таких случаях надо высказывать конкретные претензии к конкретному автору и источнику.

техническом училище «усмирители» расстреляли 26 членов санитарной дружины — 14 студентов и 12 студенток¹⁰⁸. Расстрелы и порки задержанных производились повсюду.

Один из очевидцев событий, скрывшийся под псевдонимом Москвич, писал, что арестованным, выпоротым и расстрелянным можно было оказаться за любую мелочь, в частности: 1) за длинные волосы (похож на студента, а они все революционеры), 2) за белую папаху (похож на дружинника), 3) за смуглый цвет кожи (похож на еврея, а они все враги царя и отечества), 4) за студенческую тужурку под пальто, 5) за наличие платка или бумаги красного цвета, 6) за то, что при обыске не оказывалось креста¹⁰⁹. То, что эти данные достоверны, подтверждает свидетельство В. А. Костицына о задержании и расстреле студентов-дружинников Б. С. Кустова и П. А. Михайлова всего лишь из-за студенческой тужурки¹¹⁰. Также почти неизбежно вело к расстрелу обнаружение револьвера¹¹¹ (а его тогда в целях самозащиты носили многие люди, не имевшие никакого отношения к восстанию).

В полицейских участках зверски, до полусмерти избивали задержанных¹¹². Особенно печальной была участь схваченных студентов — их засекали насмерть, а если выяснялось, что молодой человек после порки еще жив, — пристреливали¹¹³. Так, в декабрьские дни только за наличие револьвера был убит студент-технолог и начинающий художник К. П. Романов¹¹⁴. Убивали и курсисток,

особенно если у них находили оружие¹¹⁵. Деев-Хомяковский был свидетелем жуткого эпизода, когда под перекрестный огонь двух армейских частей попали дети от 8 до 12 лет. Большая часть из них погибла, как и многие их матери, бросившиеся под пули спасать своих ребятишек¹¹⁶.

Кошмарная картина представала перед глазами тех, кто, отыскивая своих родных и друзей, приходил в морги или полицейские участки, куда свозили убитых. Сваленные там трупы часто занимали несколько ярусов, были изуродованы и обезображены¹¹⁷. Они лежали страшно скорчившиеся, изрубленные шашками, без голов, с. оторванными конечностями, с вырванной осколками снаряда частью живота и иногда обнаженные¹¹⁸. Незабываемым было горе жен и детей погибших⁵.

В окрестностях Москвы на Московско-Казанской железной дороге ситуация обстояла не лучше. Еще 16 декабря Мин направил туда для восстановления порядка карательный отряд во главе с полковником Н. К. Риманом. В приказе Мина говорилось: «...Арестованных не иметь и действовать беспощадно»⁶.

За четыре дня на станциях Сортировочная, Перово, Люберцы Голутвино и Ашитково по подозрению в соучастии в «мятеже» было расстреляно, по официальным данным, 55 человек¹¹⁹. Попов называет другую цифру — 150 человек⁸. Риман и его подчиненные, оправдывая свои действия, пишут в своих рапортах, что вина всех казненных была очевидна: они были установленными

участниками боевых дружин или грабителями¹²⁰. Попов утверждает, что, по его данным, из 150 убитых только 21 так или иначе участвовал в восстании, а 129 было расстреляно совершенно безвинно¹²¹. Через 6 лет, в 1911 г., адвокат Я. И. Лисицын по доверенности родственников погибших даже составил жалобу на имя командира Семёновского полка с просьбой провести следствие о действиях Римана в декабре 1905 г.¹²² Следствие проведено не было, хотя были затребованы объяснения от Римана и одного из офицеров его отряда¹²³.

Мы не станем разбираться, кто ближе к истине — Риман и его сподвижники или Попов и Лисицын. Отмстим только, что все убитые, будь их 55 или 150, были расстреляны без суда и следствия, исходя лишь из субъективного убеждения Римана и его окружения в их виновности. И еще: московский губернатор в 1905 г. В. Ф. Джунковский (в Москве в то время было два начальника: высший — генерал-губернатор и подчиненный ему низший — просто губернатор), убежденный монархист, оправдывавший в целом действия Семёновского полка, о Римане тем не менее отозвался негативно: «...Жестокость его приемов не вполне оправдывалась положением дела. <...> Ему следовало назначить военно-полевой суд — это было бы всё-таки известное правосудие. <...> Эта экспедиция Римана и оставила поэтому какой-то неприятный осадок, какую-то черную страницу на общем фоне подавления мятежа»¹²⁴.

Само собой разумеется, что ответственность за действия Римана в полной мере нес его начальник Мин.

Вполне возможно, что неизвестный биограф Мина был искренен, давая ему следующую характеристику: «В частной жизни Георгий Александрович был чудный семьянин, обожавший свою старушку мать, жену и единственную дочь ... Обладая веселым, открытым характером, доброю, отзывчивою к чужому горю душой, покойный отличался необыкновенной религиозностью

и набожностью»¹²⁵. Но общественное лицо Мина было совсем иным, далеким от норм христианского милосердия и сострадания. Председатель Совета министров С. Ю. Витте, одобрявший в целом его действия в декабре 1905 г., сделал, однако, важную оговорку: «К сожалению, когда вспышка восстания в Москве была подавлена, генерал Мин продолжал допускать жестокости бесцельные и бессердечные»¹²⁶.

Видный кадет Н. И. Астров, осуждавший как правительственное, так и революционное насилие в Москве, подытоживал отношение общес тва к усмирителям в таких выражениях: «Не только либерально настроенная интеллигенция, но и весьма умеренная публика с нескрываемой ненавистью относилась к неистовствам семёновцев при подавлении восстания. Имена Дубасова, Мина, Римана стали ненавистными именами далеко не у одних революционеров»¹²⁷.

Кто был полностью доволен деятельностью и Дубасова, и Мина, так это Николай II. Император произвел командира Семёновского полка в генерал-майоры и даже принял его 10 января 1906 г. в Зимнем дворце⁵

Гибель Г. А. Мина и З. В. Коноплянниковой

Мысль об отмщении Мину далеко не сразу овладела душой и сердцем Коноплянниковой. В первое время после событий в Москве она жаждала не боевой, а общепартийной работы. И во второй половине декабря 1905 г. ЦК ПСР поручил Коноплянниковой руководить бюро Всероссийского крестьянского союза (в дальнейшем ВКС). образованном при Петербургском комитете пар-тип. Бюро должно было обслуживать всю Северную область, куда помимо столичной входили еще пять губерний Архангельская, Вологодская, Новгородская, Олонецкая и Псковская⁶.

ВКС был массовой крестьянской организацией, созданной летом 1905 г. и находившейся под сильным воздействием народнических групп, но несколько более умеренного толка, чем эсеры¹²⁸. ПСР, согласно воспоминаниям Чернова, хотела усилить собственное влияние на крестьян и сделать ВКС реальной силой, близкой к своей партии¹²⁹. 29-30 декабря состоялся съезд Северного областного комитета ВКС, где по ключевым вопросам были приняты в основном эсеровские резолюции¹³⁰. Скорее всего, Коноплянникова участвовала в его подготовке и проведении.

Но Коноплянникова была человеком исключительной энергии и обладала хорошими организаторскими способностями. Согласно воспоминаниям одного из эсеров (не указавшего своего имени) об этом периоде ее жизни, Коноплянникова быстро нашла себе помощников, разделила бюро на несколько комиссий и каждой дала свои директивы. Дело понемногу сдвинулось с мертвой точки¹³².

Хирьяков, много общавшийся с ней именно тогда — в первые месяцы 1906 г., — свидетельствует: «Без паспорта, без квартиры, рискуя каждый день быть арестованной, она работала вовсю, работала до изнеможения. Придет, бывало, среди дня, придет измученная, бледная, бросится на диван и уже сонным кивком головы благодарит за подсунутую подушку»¹³³.

привлечены партийные литераторы, написан (при участии самой Коноплянниковой) и издан целый ряд листовок и брошюр. Они разошлись по всей области в тысячах экземпляров.

В крестьянской среде важно было и устное слово. Требовались люди, знавшие жизнь деревни и готовые жить в ней подолгу — неделями и месяцами. Коноплянникова, по словам неизвестного мемуариста, «с утра до вечера, <... вечно находясь в опасности, ходила по явкам, по районам и отыскивала себе подходящих работников...» Она устраивала для них лекции, давала им указания и в результате подготовила немало ораторов и пропагандистов¹³⁴.

Уехав в середине февраля 1906 г. по каким-то делам в Гельсингфорс, Коноплянникова стала объектом пристального внимания полиции. Поводом, по утверждению Меньшикова (на тот момент заведующего агентурой в Финляндии), послужило ее перехваченное письмо, где она сообщала о желании совершить террористический акт¹³⁵ (возможно, речь уже тогда шла о Мине). Действительно, в телеграмме Меньшикова на имя начальника Петербургского охранного отделения Герасимова от 20 февраля говорится: «Поездом номер два выехала [в] сопровождении филеров террористка. Прошу принять наблюдение»¹³⁶.

Коноплянникова, впрочем, задержалась в Финляндии в Иматре и лишь 1 марта приехала в Петербург⁴. Слежка за ней в столице продолжалась до 21 марта 1906 г., когда ей удалось скрыться¹³⁷, уехав на время в Сестрорецк¹³⁸.

Меньшиков впоследствии заявлял, что он сознательно своими распоряжениями позволил Коноплянниковой уйти от наблюдения¹³⁹. Думается, что это не соответствует истине, ибо петербургские филеры подчинялись не ему, а Герасимову. Более достоверными представляются свидетельства Чернова в письме к историку и публицисту Б. И. Николаевскому от 7 октября 1931 г.: «...К[оноплянникова] заметила за собой слежку и обратилась к моей помощи для проверки. Условившись ... о длинном маршруте с Васильевского] о[стро]ва до центра Невского

проспекта, я на протяжении этого пути ясно установил наблюдение, производимое одним извозчиком и двумя пешими агентами, о чем и сообщил ей запиской <...> После этого она приняла радикальные меры для "самоочистки" и вскоре скрылась из Питера...»¹

Правда, Чернов относит эту историю к более позднему времени, когда Коноплянникова уже была членом ЛБО, но это явная ошибка памяти.

Деятельность Коноплянниковой в Северном областном бюро ВКС продолжалась четыре месяца¹⁴⁰ и, насколько можно судить, закончилась во второй половине апреля 1906 г. Причина заключалась в окончательном решении уйти на боевую работу для убийства Мина¹⁴¹.

Прежде всего Коноплянникова через посредство Чернова (обратилась к Азефу с просьбой принять ее в БО⁴. Последний отказал ей, найдя ее, по словам Чернова, «недостаточно выдержанной» и «слишком порывистой»¹⁴². Тогда она сама, на собственный страх и риск, решила изучить личность Мина и начать за ним слежку. Ей помогли в этом гвардейцы, распропагандированные ранее при ее участии. Чернов поддержал ее усилия деньгами из своих литературных заработков¹⁴³.

Коноплянниковой хотелось взглянуть на Мина вблизи. Это было сложно. Но во время каких-то похорон, где присутствовал Семёновский полк во главе со своим командиром, она смогла близко подойти к нему и внимательно его осмотрела. Хирьяков пишет, что, вернувшись, она сказала: «Да, это дяденька серьезный... лев».

Хирьяков продолжает: «Ей возражали, что генерал Мин вовсе не имеет такого значения, которое она ему придает. Приводили мнения людей, близко его знавших, утверждавших, что это человек весьма ограниченный и обыкновенный и что только пустая случайность придала ему трагический вид».

Однако Коноплянникова стояла на своем: Мин виновен в пролитой крови множества невинных людей, и она — именно она, а не кто-то другой — должна быть мстительницей¹⁴⁴. Мысль о роли Немезиды всецело овладела ее душой.

Были ли у Коноплянниковой колебания на этом пути, мечтала ли она о личном счастье, о любви? Судя по всему, да. Но она — воин, человек борьбы — заставила себя отказаться от всего, что могло мешать её боевым планам. Об этом говорит одно из ее стихотворений¹⁴⁵:

Твой взор о ласке умоляет

И голос просит о любви...

Луша тоскует и страдает...

О, нет — уйди!

Ты не получишь здесь ответа

На свой призыв. В моей груди

Ты не найдешь себе привета —

Уйди, уйди!

Иных восторгов наслажденья

Познала я. Твои мольбы

Не изменят моих стремлений —

Уйди, уйди!

В моей душе святая злоба

За честь поруганной страны.

Я донесу ее до гроба — Уйди, уйди!

Ты в битву не пойдешь за нами,

И наши разные пути,

Ты не поймешь наших страданий —

Уйди, уйди!

Здесь льется кровь, несутся стоны...

Земля родная, не терпи!

Рокочут уж отмщенья волны

Для осуществления своих намерений Коноплянникова связалась с Областным комитетом Северной области ПСР¹⁴⁶. Фактически во главе этой структуры стоял Петербургский комитет как наиболее сильный и влиятельный. Несмотря на то что эсеры в период работы I Государственной Думы официально приостановили террор, для Мина решено было сделать исключение. В помощь Коноплянниковой были выделены люди, и это, по-видимому, и явилось исходным моментом для создания ЛБО. Точную дату этого события установить по имеющимся источникам невозможно, но, скорее всего, речь идет о начале июня 1906 г.

Мин жил в Петербурге в небольшом деревянном особняке в саду, который был отделен высоким забором от Загородного проспекта. Проникнуть в сад через забор было невозможно. Противоположная сторона дома выходила во двор, где всегда стояли часовые.

Коноплянникова решила дождаться отправления Семеновского полка в летний военный лагерь. Она узнала день и час, когда это случится, а также маршрут: полк должен был идти по Забалканскому проспекту (ныне — Московский). Коноплянникова поселилась в одном из номеров небольшой гостиницы, предполагая убить Мина гранатой (тогда они назывались бомбами) во время прохождения полка.

Ранним июньским утром полк пошел по проспекту. Коноплянникова отворила окно, взяла в руку бомбу и уже собиралась бросить ее в командира. Однако Мина нигде не было — ни спереди колонны, ни сзади. Коноплянникова разряжает гранату и в изнеможении падает на постель, чтобы отдохнуть после бессонной ночи и успокоить взвинченные нервы.

Место нового пребывания Мина вскоре выясняется — это деревня Луизино около станции Новый Петергоф Петергофского уезда Петербургской губернии¹⁴⁷. Туда отправляется один из членов ЛБО, 47-летний мещанин В. И. Страхов¹⁴⁸, по профессии рабочий-позолотчик¹⁴⁹. 1 июля 1906 г. он снимает комнату у местного крестьянина П. М. Мозолайнена¹⁵⁰. Страхов говорит окружающим, что

приехал в Луизино на лечение, и действительно всё свободное время проводит на воздухе, гуляя или сидя на скамейке возле своего жилища¹⁵¹. При этом он внимательно наблюдает за находящимся неподалеку домом Мина¹⁵².

Генерал все будние дни находится в военных лагерях, а на его даче живут жена и дочь. Чаще всего Мин приезжает к своей семье в субботу вечером и уезжает в понедельник утром. Охранник у генерала только один — служащий Петергофской дворцовой охраны Т. Д. Малофеев¹⁵³. От более серьезных мер предосторожности Мин человек, бесспорно, храбрый — отказался⁴, считая, что сам сможет себя защитить¹⁵⁴.

Узнав обстановку, Страхов понимает, что главная проблема при подготовке покушения нерегулярность времени, когда генерал посещает Луизино¹⁵⁵. Два раза в неделю Страхов ездит в Петербург¹⁵⁶, где, разумеется, сообщает Коноплянниковой всё, что ему удалось выведать.

Коноплянникова решает сама поехать в Луизино, вместе со Страховым продолжить наблюдение и при первом же удобном случае убить Мина либо гранатой, либо из браунинга. По свидетельству Хирьякова, за несколько дней до отъезда у нее произошел любопытный разговор с одним из товарищей. Тот поставил перед ней ключевой! вопрос: «Достаточно ли хорошо она обдумала то дело, за которое взялась? Не может ли впоследствии явиться сознание его бесцельности и раскаяние?»

Коноплянникова даже обиделась — ведь она сделала свой выбор после долгого, мучительного размышления.

Был еще и такой диалог.

«— Когда ты бросишь бомбу, — советовали ей, — то моментально кидайся на землю: тогда много шансов, что ты останешься цела.

— Ни за что! Никогда я этого не сделаю, — отвечала она «...»

— Почему? Что за нелепая гордость?

— Нелепая или нет, но бросаться на землю я не могу»¹⁵⁷.

Коноплянникова считала себя обреченной на смерть. Мстительница, отстаивающая «честь поруганной страны», не должна была испытывать страха перед неизбежным концом. И она победила этот страх: смерть не пугала ее, а скорее манила к себе, казалась желанной и привлекательной. Она любила повторять некрасовские строки, написанные на смерть Писарева¹⁵⁸:

Не рыдай так безумно над ним,

Эти строки отразились и в ее стихотворении «Хорошо умереть на заре»¹⁵⁹:

Всколыхнется река и прошепчет трава:

Как темна была ночь на земле.

Встрепенется листва, пробудившись от сна, —

«Хорошо умереть на заре».

Заалеет восток, зазвенит ручеек...

Побледневшей, печальной луне

Поцелуй свой пошлет ветерок. —

«Хорошо умереть на заре».

Изумрудом, брильянтом роса заблестит,

Засияет луч солнца на дальней горе...

Вместе с тьмою печаль улетит, —

«Хорошо умереть на заре».

Восходящего солнышка первым лучам

Пропоют птицы гимн в вышине,

Небеса улыбнутся цветам, —

«Хорошо умереть на заре».

Угнетенный проснется от долгого сна

Властелином на вольной земле —

И пред ним вся природа светла и ясна...

Коноплянникова приехала в Луизино 31 июля 1906 г. и сняла комнату у М. А. Мозолайнена, отца того крестьянина, у которого поселился Страхов. О себе рассказывала, что является учительницей и приехала устраиваться на работу в петергофское начальное училище. Говорила также, что вопрос уже практически решен, и с 30 августа она перейдет жить в школу¹.

Со Страховым Коноплянникова первоначально встречалась только в лесу на прогулке. Однако их там кто-то заметил, и они решили переменить место встречи¹⁶⁰. 6 августа Коноплянникова пришла к Е. М. Мозолайнен — хозяйке дома, где жил Страхов, и попросила за вознаграждение кормить ее обедами. Женщина вначале отказывалась, но затем по просьбе находившегося рядом Страхова согласилась с тем условием, чтобы они обедали вместе в один и тот же час. Таким образом общение конспираторов было легализовано.

Коноплянникова проводила в доме у Е. М. Мозолайнен большую часть суток: ей очень нравилось возиться с детьми хозяйки¹⁶¹. Кроме того, сидя на скамейке рядом с ее дачей, она наблюдала за жилищем Мина и видела передвижения генерала¹⁶².

Мина предполагалось убить в момент его отъезда из Луизино в Петербург. Когда это случится, предугадать было сложно, поэтому Коноплянникова должна была быть готова к покушению в любой день. Хранить бомбу и револьвер в деревне или в лесу не представлялось возможным, и в связи с этим Михалевич выделил в помощь Коноплянниковой еще одного человека — Калашникова. Начиная с 10 августа он должен был днем приезжать в Новый Петергоф с браунингом и гранатой, в условленном месте передавать их террористке, а вечером, если покушение не происходило, забирать их обратно в Петербург.

9 августа Калашников ездил в Луизино знакомиться с Коноплянниковой. Спустя тридцать лет он так вспоминал о своем впечатлении: «Она была ... среднего роста, с простым приятным

лицом, со скрытой печалью в больших сияющих глазах. Ничто в ее облике не выдавало террористку. Темное платье с белым воротником придавало некоторую суровость ее спокойному облику. <.„> Она сильно, по-мужски пожала мне руку»¹⁶³.

Когда Калашников выразил желание участвовать в деле, Коноплянникова ответила: «Мне гораздо легче исполнить всё одной, потому что меня здесь уже знают и я не раз уже бывала на станции, не вызывая никаких подозрений у охраны. Если же я появлюсь с незнакомцем, несущим сумку, мы обречены на провал».

Вечером в тот же день некий техник вручил Калашникову опасный груз. Тот навсегда запомнил увиденное: «Бомба — белая жестянка, наполненная динамитом, — внешне напоминала ящик с шоколадом. Для взрыва в нее была вставлена пробирка с серной кислотой. Над пробиркой было приделано свинцовое кольцо, которое при сотрясении должно было сломать стекло, высвободить серную кислоту и тем самым поджечь порох»¹⁶⁴.

Три дня подряд, с 10 по 12 августа, поездки Калашникова были безрезультатны. Он пишет: «Всякий раз. когда я встречался с девушкой, она словно становилась старше, лицо казалось более тонким и иссохшим, глаза — крупнее, в них сосредоточена была вся ее жизнь. <...> Мы обменялись только парой фраз, но у меня было чувство, что мы невыразимо близки друг другу»¹⁶⁵.

Возвращаясь вечером 12 августа из Нового Петергофа в Петербург, Калашников узнает о взрыве дачи премьер-министра П. А. Столыпина на Аптекарском острове в Петербурге, устроенном Боевой организацией отколовшихся от ПСР эсеров-максималистов (БОМ)¹⁶⁶. В результате этого террористического акта пострадало более 60 человек, из которых 31 погиб. Среди убитых и раненых были лица, не имевшие никакого отношения к властным структурам, в том числе женщины и дети¹⁶⁷.

Калашникова, как и окружающих его эсеров, ужасает жестокость этого покушения⁶. Приехав на следующий день в Луизино, он узнает, что и Коноплянникова разделяет его мнение. Их диалог столь важен и пронзителен, что мы воспроизведем его почти целиком.

Разговор начала Коноплянникова:

«— ...Я боялась, что товарищи не позволят тебе приехать сегодня... Понимаешь, почему? Какое страшное событие произошло вчера!

— Да, страшное! — откликнулся я горячо.

Она пристально взглянула на меня, и в ее глазах промелькнула радость, что я думаю так же, как она».

Она добавила:

«- Я пришла сегодня пораньше в надежде, что и ты придешь рано и мы сможем обменяться хотя бы нарой человеческих слов. ... Надеюсь, что скоро наступит конец... Может быть, сегодня.

Опа замолчала, глядя в окутанное облаками небо».

Дальше, по свидетельству Калашникова, произошло следующее:

«Я хотел ответить ей. но не мог. Что-то сдавило мне горло. Сердце сжалось от жалости. Молча я наблюдал за ней, не в состоянии отвести глаза от ее бледного, усталого лица, возвеличенного какой-то внутренней болью.

Кажется, поняв, как беспомощен я в попытках выразить ей свою симпатию, она обернулась ко мне и улыбнулась.

— Не беспокойся обо мне. Что суждено, того не миновать. Если я погибну, это тот способ, каким я всегда хотела умереть, — поведай об этом товарищам. Я ухожу с верой в то, что наступит время, когда прекратятся всякие убийства во имя свободы. Не знаю почему, но сегодня я спокойна Моя рука тверда, я не промахнусь».

Калашников опять предложил себя в качестве террориста-исполнителя.

«— Как можешь ты просить об этом! — возмущенно ответила она. — Это мое дело и ничье иное! — Потом смягчилась: — Ах, не обращай внимания, я понимаю твои чувства, но не торопись, твое время придет... Ну а теперь прощай. Мне пора идти. Дай мне руку и позволь мне поцеловать тебя на удачу. — Последние слова были едва различимы.

Ее горячие губы на мгновение неловко коснулись моих, и я почувствовал сильное рукопожатие. Слезы подступили к моим глазам.

Прощай, — сказал я и сам испугался: почему это слово сорвалось с моих губ?

Прощай»¹⁶⁸.

* * *

Наблюдая 13 августа за домом Мина, Коноплянникова и Страхов в половине восьмого вечера увидели приготовленную для генерала карету. Стало ясно, что он собирается отбыть в Петербург¹⁶⁹.

По данным Хирьякова, Коноплянникова с гранатой в дамской сумочке и браунингом в кармане вначале направилась к дому, из которого вот-вот должен был выйти Мии. Улица была пуста, и оставалось только дождаться появления генерала. Но вдруг из соседней дачи выбежали ребятишки и кинулись к Конопляниковой, которую они уже успели полюбить. Она вернулась обратно, сказав Страхову: «Не могу! Дети»¹⁷⁰.

Сам Страхов, впрочем, не вспоминает об этом эпизоде, поэтому мы до конца не уверены, что всё обстояло именно так, как описал Хирьяков. Однако террористов уже точно смутило другое обстоятельство: кроме Малофеева¹⁷¹. Мина сопровождали его супруга и дочь. Думая, что генерал поедет один (Малофеев и кучер были не в счет), Коноплянникова хотела убить его бомбой по дороге на станцию. Теперь во избежание гибели членов семьи Мина план изменился: было решено, что Коноплянникова застрелит его на платформе из браунинга перед самым прибытием поезда.

Они со Страховым попрощались друг с другом, и Коноплянникова поехала вслед за Мином. Страхов отметил, что «она была очень спокойна, даже шутила»¹⁷².

По-видимому, Коноплянникова поймала пролетку, которая ехала очень быстро; на вокзале она оказалась раньше Мина¹⁷³.

Расхаживая по платформе взад и вперед, она производила впечатление обычной дачницы. Мин приехал в 8 часов вечера и сел на одну из скамеек, дожидаясь поезда. Его жена и дочь стояли (или сидели) рядом и разговаривали между собой.

Малофеев, чтобы наблюдать за генералом, встал у соседней скамейки. Между двумя скамьями гуляла публика, и в момент, когда поезд приближался к станции, охранник на несколько мгновений потерял Мина из виду. Именно тогда — в 8 часов 7 минут — Коноплянникова подошла к генералу сзади и выстрелила почти в упор по меньшей мере четыре раза. Все раны были смертельны пули повредили большинство внутренних органов и вызвали обильное кровотечение. Мин откинулся назад и съехал со скамейки. Он умер через несколько минут.

Коноплянникова не пыталась бежать. Ее почти сразу схватили несколько человек, в том числе дежуривший на станции жандарм Т. И. Свиридов, Малофеев и супруга генерала Екатерина Мин. Кто из них первый задержал террористку и выбил из ее рук оружие, неясно, так как источники в этом вопросе сильно расходятся.

Однако когда Екатерина Мин взяла Коноплянникову за горло и стала ее душить, та — если Свиридов верно приводит в своих показаниях ее слова - готова была, сопротивляясь, убить генеральскую жену. Но в браунинге уже не было патронов¹.

При аресте Коноплянникова сказала державшим ее людям, чтобы они обращались с ней осторожно, ибо у нее с собой бомба. Она

не хотела лишних жертв. Один из военных, находившихся на платформе, вытащил взрывное устройство из левого кармана ее пальто.

Мина — то ли уже умершего, то ли в предсмертной агонии — перенесли в медицинский кабинет при станции. Поняв, что он мертв, супруга и дочь генерала громко разрыдались над его телом.

Коноплянникову отвели в дежурную жандармскую комнату, также располагавшуюся на платформе. Она вела себя хладнокровно и даже вызывающе, иногда улыбалась. Спрашивала, не задели ли ее пули кого-либо из посторонних. Заявила, что если бы ей не удалось убить Мина из браунинга, то она лишила бы его жизни, бросив гранату. Предлагала сама разрядить ее, но это ей не позволили. Когда в комнату из любопытства заходили какие-либо офицеры, она надевала пенсне, смотрела на них с усмешкой и говорила: «Чего эти идиоты хотят?»

Приехавший на место происшествия начальник дворцовой охраны А. И. Спиридович через двадцать с лишним лет написал в своих воспоминаниях, что нашел террористку бледной и потрясенной. Однако больше никто из свидетелей не подтверждает впечатление Спиридовича. Возможно, ему изменила память. Впрочем, когда в начале двенадцатого часа ночи Коноплянникову стали заковывать в кандалы, она, согласно одному из газетных сообщений, на миг потеряла самообладание: «...Лицо ее побледнело, мускулы дрогнули. Но затем, быстро совладав с собой, она с легкой улыбкой протянула руки для кандалов»¹⁷⁴.

Около часа ночи в Новый Петергоф прибыл поезд с арестантским вагоном. Под жандармским конвоем Коноплянникову перевезли в Петербург и поместили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости.

15 августа Коноплянникова была допрошена. Признав принадлежность к ЛБО, она ничего не сказала ни о себе, ни о причине убийства Мина¹⁷⁵. Личность террористки была установлена только 18 августа: ее опознал один из сотрудников Петербургского ГЖУ¹⁷⁶.

Калашников во время террористического акта находился на привокзальной площади. Услышав переполох, он тут же ушел. О смерти Мина узнал, лишь приехав в Петербург¹⁷⁷.

Что же касается Страхова, то в ночь с 13 на 14 августа 1906 г. он покинул Луизино, уйдя через лес, и на следующий день уже был в Петербурге¹⁷⁸. Его розыск не дал результатов. В октябре-ноябре 1906 г. Страхов принял участие в эсеровской боевой группе во главе с Э.-Л. М. Лапиной, готовившей покушение на петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница. В ноябре 1906 г. Страхов вышел из этой группы¹⁷⁹. Дальнейшие сведения о нем отсутствуют.

* * *

Гибель Мина произвела сильное впечатление на императора и членов его семьи. Николай II и императрица Александра Фёдоровна ездили 14 августа в Луизино на дачу Мина для прощания с ним и участия в церковной службе. 15 августа император с женой вновь поехал в Луизино, где присутствовал на церемонии выноса тела генерала из его дома на станцию Новый Петергоф для последующего отбытия в столицу¹⁸⁰.

Уже в Петербурге траурный поезд встречала вдовствующая императрица Мария Фёдоровна¹⁸¹. О своих чувствах она написала сыну в письме от 16 августа 1906 г.: «Не могу передать, какую скорбь я испытала, узнав о смерти нашего храброго и чудного Мина! Я так надеялась, что Бог не позволит тронуть этого человека, обладавшего такой трогательной и глубокой верой». И добавляла: «Было невыносимо тяжело смотреть на его бедную старую мать, жену и дочь в их ужасном горе. Когда же окончатся все эти ужасы преступлений и возмутительных убийств! Мы никогда

не будем иметь отдыха и покоя в России, пока не будут истреблены все эти чудовища»¹⁸².

При таких настроениях императорской семьи участь Коноплянниковой была решена.

Коноплянникову судил Петербургский военно-окружной суд 26 августа 1906 г. Заседание проходило прямо в Трубецком бастионе Петропавловской крепости и длилось недолго — меньше полутора часов¹⁸³. От услуг назначенного судом защитника подсудимая отказалась. Как заметил присутствовавший на суде чиновник Департамента полиции, Коноплянникова «во время процесса держала себя совершенно спокойно, но притом не без вызывающей наглости». И привел пример: «...На сделанное замечание ... обращаться к суду стоя — она заявила, что такое требование она исполнит не из уважения к суду, а лишь подчиняясь приказанию»¹⁸⁴. Второй эпизод еще более характерен: «На вопрос о виновности она заявила, что <...> не может признать себя виновною, так как. по её мнению, с сознанием своей виновности должно быть сопряжено чувство раскаяния, чего у нее совершенно нет и в данном случае быть не может»¹⁸⁵.

Последнее слово Коноплянниковой цитировалось выше. Полицейскому чиновнику показалось, что она говорит «заученными фразами языка подпольных листков»¹⁸⁶. Речь Коноплянниковой местами действительно кажется высокопарной и пафосно-обличительной, что, однако, не ставит под сомнение искренность ее слов.

Суд приговорил Коноплянникову к смертной казни через повешение. В этот момент она улыбнулась. 28 августа приговор был утвержден помощником командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфом¹⁸⁷.

29 августа 1906 г. в 3 часа 45 минут Коноплянникову на особом пароходе отправили из Петропавловской крепости в Шлис-

сельбург¹⁸⁸. В 8 часов 30 минут она прибыла туда. Казнь состоялась в 9 часов 26 минут утра. Составленная со слов шлиссельбургского исправника докладная записка петербургского губернатора гласила: «Коноплянникова держала себя до последней минуты с полным самообладанием, последней своей воли не заявляла, от напутствия священника отказалась»¹⁸⁹.

Некоторые подробности сообщает уже упоминавшийся Фролов, присутствовавший при казни: «...Приведена осужденная, введена на эшафот, и, с удивительным спокойствием выслушав смертный приговор, прочитанный прокурором, отстегнула от черного платья белый крахмальный воротничок, обнажила шею и дала связать себе руки. Палач надел на шею веревку, ... выбил скамейку из-под ног, и, после того как тело закружилось, слегка поднял его кверху и затем резко рванул вниз; хрустнули позвонки, тело конвульсивно дернулось несколько раз и, сделавшись по виду тяжелым, — замерло. Через несколько минут врач определил смерть».

Труп вынули из петли и положили в простой белый ящик, который был немедленно заколочен и перенесен во двор старой шлиссельбургской тюрьмы. Там этот импровизированный гроб и закопали³.

Па одном из листков бумаги, хранящихся в судебном деле, Коноплянникова процитировала древнее изречение: «Vanitas vanitatum et omnia vanitas» (Суета сует и всяческая суета)⁴.Что опа хотела этим сказать? Что ничтожна и бесполезна царская месть за совершенное ею деяние? Или что вся тогдашняя политическая борьба в России никому не нужная, sub specie aeternitatis, суета?