В конце августа или самом начале сентября 1906 г. в Петербург из Риги приезжает Альберт Давидович Траубберг¹ – один из руководителей Латышского социал-демократического союза (ЛСДС), во многом близкого по идеологии к эсерам. Его революционная кличка – Карл, под этим именем он и станет широко известен. Как один из активных участников крестьянского движения в Прибалтике в конце 1905 г. Трауберг приглашается на II съезд крестьянских рабочников ПСР, проходивший в Иматре 8–13 сентября².

________________

(около 11 км)¹. Затем отец слег с туберкулезом, и в семье наступила нужда, почти голод. Заботу о пропитании детей взяла на себя мать³, денег не хватало ни на что, и Трауберг вынужден был оставить учебу.

Однако в 1891 г. мальчик познакомился с инспектором Венденского городского училища, понравился ему и получил право поступить туда на льготных условиях. Учился он хорошо и в 1896 г. окончил училище с похвальной грамотой. В том же училище учились и его братья — с 1894 г. Эдуард, потом Давид³.

Альберт мечтает о поступлении в университет. Но семья нуждается в материальной поддержке, а старший сын — ее главная надежда и опора. Трауберг решает уехать в Ригу, найти там хорошую работу, а заодно подготовиться к вступительным экзаменам. С тремя рублями в кармане приезжает он в столицу Прибалтийского края, однако получить место без каких-либо знакомств оказывается делом нелегким. Поначалу он терпит лишения и трудности, потом устраивается рассыльным в какой-то лавке за восемь рублей в месяц. Затем переходит в книжный магазин, где всё свободное время отдает чтению. Особенно его интересуют химия и астрономия. Он много общается с людьми из разных слоев общества, знакомясь, по его выражению, «с настоящей жизнью».

По настоянию родителей Трауберг возвращается в Венден, где устраивается писцом в полицейское управление, а позже — в съезд мировых судей⁴. Короткий период пребывания в Риге изменил Трауберга: он привез оттуда новые взгляды и убеждения. Под влиянием прочитанных книг он становится атеистом. Из-за его возражений лютеранский пастор не соглашается даже допустить его к конфирмации. Но определенных политических воззрений у Трауберга еще нет.

Вскоре он создает в Вендене кружок молодежи из своих бывших одноклассников по училищу. Они изучают социальные

вопросы и даже выпускают гектографированный журнал «Первые шаги» («Pirmie oļi»). Редактором его был сам Трауберг. Он также переписывается с рижскими социал-демократами — группа «Новое течение» («Jaunā strāva»), — издающими легальный «Ежедневный листок» («Dienas Lapa»)¹ и имеющими связи с рабочими. В 1897 г. после ряда фабричных забастовок правительство обращает пристальное внимание на «Новое течение». Его руководителей арестовывают, газету закрывают на восемь месяцев. Тем временем Трауберг переезжает в Ригу, где устраивается письмоводителем у судебного следователя II участка. Вслед за ним туда перебирается и большинство членов кружка².

Здесь стоит сделать небольшое отступление и сказать немного о социально-экономическом положении в Прибалтийском крае, куда входили три губернии — Лифляндская, Курляндская и Эстляндская. Оно было гораздо тяжелее и беспросветнее, чем во многих других частях Российской империи. Согласно даже такому сугубо официальному источнику, как записка Департамента полиции о революционных событиях в Прибалтике в 1905-1907 гг., тут были «в высшей степени резкие контрасты». Полицейское ведомство констатировало: «На одной стороне находятся крупные дворянские землевладения с богатыми замками и обширные промышленные предприятия, а на другой — малоземельные в большинстве участки латышей и эстов со множеством безземельных батраков и масса необеспеченного материально заводско-фабричного люда»³.

Бароны имели следующие привилегии: 1) лесная монополия, 2) промышленная и торговая монополия, 3) монополия на право открытия пивоваренных и спиртных заводов, 4) право

Карл решает остаться в России и вскоре предлагает себя ЦК ПСР для боевой работы. Его кандидатура поначалу вызывает скептическое отношение. Он новичок в партии, человек без достаточных связей и знакомств. Однако настойчивость Трауберга всё же берет вверх, и ЦК — видимо, в октябре 1906 г. — предлагает ему возглавить ЛБО, закончив его формирование¹⁹¹.

Что представлял собой руководитель ЛБО? Какова была его биография до сентября 1906 г.? Почему он решил пойти в террор и почему эсеровское руководство решилось поставить его — фигуру малоизвестную — во главе серьезной боевой структуры?

Альберт Трауберг родился 28 июля 1880 г. на мызе Лактс-крог Вайвской волости Венденского уезда Лифляндской губернии⁴. По социальному происхождению крестьянин. Семья была многодетная: у Альберта имелась старшая сестра Элла (1879-1970) и двое младших братьев — Эдуард (1883-1967) и Давид (1886-1941)¹⁹².

Еще в раннем детстве у мальчика появляется страстный интерес к чтению и желание учиться. В возрасте шести лет отец отдал его в местную приходскую школу, но Трауберг пробыл там недолго. Семья переехала в Венден (ныне — Цесис). Вначале он еще посещал старую школу, проходя каждый день пешком 10 верст

на охоту и рыбную ловлю, 5) право на постройку поселков и местечек, 6) право на открытие рынков, 7) право на руководство ландтагом (местным законодательным учреждением), 8) дорожная повинность, 9) заключение договоров на покупку и аренду крестьянских усадеб, 10) право патроната, т.е. назначение пасторов.

Контракты помещиков с крестьянами, как правило, были кабальными и невыгодными для последних. Без разрешения барона крестьянин не мог продавать или увозить сено, солому, навоз, клевер, строительный материал. Нельзя было — в большинстве случаев — ловить рыбу или охотиться. За малейшее нарушение помещик имел право расторгнуть договор и заключить новый на более тяжелых условиях¹⁹³.

Духовные лица (за редким исключением) не обладали никаким авторитетом у латышей и эстонцев, ибо сами наживались на крестьянах и батраках. В Лифляндии пасторы в виде налога забирали 27-30 фунтов (11-12 кг) с каждого вида зерна. Кроме того, крестьяне должны были обрабатывать землю своего духовного отца и строить ему постройки¹⁹⁴.

Ко всему прочему ситуация отягощалась и национальной враждой, больше похожей на национальное угнетение: все помещики были немецкими (остзейскими) баронами и держались «по отношению к аборигенам края» в «роли былых завоевателей». Это высокомерие оскорбляло латышей и эстонцев и еще более усиливало враждебность к владельцам латифундий и власть имущим¹⁹⁵.

Работая при судебном следователе, Трауберг сполна познакомился с реальностями жизни: «Нужда и роскошь, непосильный труд и полная праздность, разврат внизу и разврат наверху, преступления, порождаемые бедностью, и преступления, порождаемые богатством»¹⁹⁶.

В поисках выхода из этого положения Трауберг увлекается социал-демократическими идеями. При этом поначалу он не был сторонником радикальных, насильственных действий. Общее просвещение, «развитие классового самосознания» у рабочих, содействие им в борьбе за свои права — такова его тогдашняя программа.

Однако вскоре Трауберг сталкивается с репрессиями властей по отношению к мирным пропагандистам и участникам ненасильственных протестов. Он вспоминал в марте 1908 г.: «За просвещение <...> ссылали в Сибирь, за изучение общественных наук хватали ночью с постели и сажали в "предварилку" (Дом предварительного заключения в Риге. — Г. К.); что разрешалось на Западе, то возбранялось и преследовалось у нас»¹⁹⁷.

В 1899 г. в Риге произошли т.н. «рабочие беспорядки». Они, по свидетельству одного из очевидцев, не указавшего своей фамилии, носили спонтанный характер и явились «результатом бесчеловечною обращения работодателей с работницами» на одном из заводов в Риге. Работницы потребовали улучшения условий трупа. В результате полицией было ранено пли избито около 90 рабочих¹⁹⁸. Трауберг видел всё происшедшее собственными глазами. Он сделал такой вывод: «У сторон средства борьбы оказались слишком неравными: слово устное и печатное — у одной стороны, нагайка да винтовка, тюрьма, ссылка да каторга — у другой»¹⁹⁹.

Примерно тогда же Трауберг вместе со своим кружком вступил в одну из социал-демократических групп, а после образования в апреле 1902 г. Прибалтийской латышской социал-демократической рабочей организации (ПЛСДРО — Latvijas Sociāldemokrātiskā Strādnieku partija, LSDSP) стал ее активным членом⁴. Его отношение к насилию и террору постепенно меняется, и это было связано с двумя успешными террористическими актами.

Первый из них произошел 14 февраля 1901 г. Не входящий ни в какую революционную организацию бывший студент Петербургского и Юрьевского (Дерптского) университетов 11. В. Карпович в этот день смертельно ранил министра народного просвещения Н. П. Боголепова. Последний умер 2 марта 1901 г. Причиной убийства явился тот факт, что по распоряжению Боголепова вообще считавшегося реакционером — в конце января 1901 г. 183 студента Киевского университета были отданы в солдаты за участие в студенческих волнениях. После этого

террористического акта в армию царской России студентов больше не отправляли²⁰⁰.

Трауберг так вспоминал о реакции на гибель Боголепова: «...Лица просветлели, и то тут, то там послышались смелые разговоры <...> Спруту, опутавшему общество со всех сторон и придавившему его к земле, был нанесен удар в голову»²⁰¹.

Еще более сильное впечатление произвел на Трауберга второй террористический акт — убийство министра внутренних дел Д. С. Сипягина членом БО С. В. Балмашёвым 2 апреля 1902 г. Трауберг писал в этой связи: «Громадное значение террора как средства, расковывающего накопившиеся общественные силы, превращающего потенциальную энергию в кинетическую, стало для меня вне всяких сомнений»²⁰².

Признание полезности террористических актов и требование более активной борьбы ставит Трауберга и его единомышленников в оппозицию большинству ПЛСДРО.

18 января 1904 г. у Трауберга был произведен обыск, его арестовали и поместили в Лифляндскую губернскую тюрьму. Причиной обыска и ареста стало наружное наблюдение за одним из распространителей «преступных воззваний», который регулярно посещал квартиру Трауберга. Кроме того, при обыске у него на печке была найдена брошюра «преступного содержания» — знаменитая книга А. Бебеля «Женщина и социализм»²⁰³.

Пока Трауберг сидел в тюрьме, в ПЛСДРО произошли большие изменения. В июне 1904 г. она была преобразована в Латвийскую социал-демократическую рабочую партию (ЛСДРП — Latvijas Sociāldemokrātiskā Strādnieku partija, LSDSP). Группа сторонников Трауберга в количестве более 300 человек не вошла в партию и объединилась с существовавшим с 1903 г. за границей Латышским социал-демократическим союзом (ЛСДС — Latviešu sociāldemokrātu savienība, LSS). Органом новой организации стала рижская нелегальная газета «Вперед!» («Uz prekšu!»), основанная одноименным социал-демократическим кружком. В редколлегию этого издания входили братья Альберт и Эдуард Трауберги и Эрнест Ролав.

Программа ЛСДС была принята только на съезде в конце декабря 1905 г. и в целом совпадала с установками ПСР: Учредительное собрание, демократия, гражданские свободы, восьмичасовой рабочий день на фабриках и заводах, страхование труда и т. п. Важно, что впервые было провозглашено требование национальной автономии: районы Прибалтики, населённые латышами – Курземе, Видземе и Латгале, – должны были составить самоуправляющийся округ – Латышский край во главе со своим органом местного самоуправления¹. Это впоследствии, после 1918 г., позволило считать ЛСДС провозвестником национальной независимости и терроризировать его идеологов и лидеров.

Историк П. Д. Постников пишет, что ЛСДС вывила вполне позитивную идею социализации земли. По поскольку в Прибалтике было необходимо передать землю «земледельческим трудовым обществам» для совместной обработки. Эта идея не встречала поддержки среди латышских батраков и крестьян, желавших получить землю в единоличное владение. При этом Постников не дает каких-либо ссылок на источники².

По-другому излагает аграрные проекты ЛСДС Я. X. Петерс в 1905 г. социал-демократ, а впоследствии большевик и знаменитый чекист. По его словам, программа союза требовала раздела помещичьей земли и инвентаря между батраками на правах мелкой частной собственности. В связи с этим союз пользовался большой популярностью в деревне (особенно в Курляндии)³.

По-видимому, в ЛСДС имелись разногласия по аграрному вопросу, а планы союза претерпевали со временем изменения.

Идейными лидерами ЛСДС были Эрнест Ролав и Микелис Валтер, по организационную работу возглавляли Эмил Скубик и Альберт Траубберг⁴. Последний умудрился из заключения поддерживать связь со своими товарищами: давал советы, писал статьи, воззвания. В середине августа 1904 г. начальство тюрьмы

________________

Начальство, не сумев захватить вожаков демонстрации, выместило свою злобу на арестантах: надзиратели и конвой зверски, до потери сознания, избивали их. Избитого и окровавленного Трауберга бросили на несколько дней в карцер. Только когда рабочие пригрозили новой демонстрацией, всеобщей забастовкой и полным разрушением тюрьмы, тюремная администрация прекратила репрессии и удовлетворила требования заключенных²⁰⁶.

Записка Департамента полиции, оправдывая действия властей, ставит под сомнение мирные намерения демонстрантов: дескать, толпа собиралась идти грабить оружейные магазины и, подойдя к солдатам, начала вырывать у них ружья²⁰⁷. Лифляндский губернатор ко всему этому добавлял, что из толпы в солдат бросались камни и производились выстрелы²⁰⁸.

Корреспондент одной из оппозиционных газет со слов очевидцев настаивает, что демонстранты вели себя мирно и корректно, на солдат не нападали и насилия не замышляли. Огонь был открыт внезапно и без какого-либо предупреждения, а среди погибших был даже помощник пристава, желавший остановить стрельбу⁶. Большевик Ю. П. Гавен, находившийся в рядах демонстран тов,

также пишет о внезапности расстрела и отсутствии всяких предупредительных сигналов²⁰⁹.

Убитых и раненых солдат, в отличие от демонстрантов, зафиксировано не было.

Трауберг в заключении много думал о терроре. Вопрос о целесообразности этого средства борьбы давно уже не стоял для него, но он не мог решить, годится ли он сам для роли террориста. Январские события 1905 г. в Петербурге и Риге положили конец его колебаниям²¹⁰.

Был провозглашен Манифест 17 октября 1905 г., вслед за ним амнистия, и 22 октября Трауберг выходит из тюрьмы³. Мысли об уходе в террор оставлены — «ведь добыты были „свободы", и надо было строить, а не разрушать»’.

Революционные события 1905-1906 гг. в Прибалтике

Опасаясь поворота правительства к реакции, действующие в Прибалтике революционные организации начали явочным порядком захватывать власть и заменять администрацию во всём крае.

В Ригс образовался Федеративный комитет из представителей ЛСДРП, РСДРП и Бунда, который фактически взял на себя управление городом и руководство революционным движением в Дифляндской губернии и вообще в регионе²¹¹.

На местах при участии агентов рижского комитета смещались волостные власти и на общем собрании всех жителей старше двадцати лет избирались новые, чаше всего называвшиеся распорядительными комитетами. В латышских уездах Лифляндии их было около ста. Новая администрация уволила учителей, назначенных чиновниками министерства просвещения, отказалась от содержания пасторов, прекратила уплату баронам налогов и сборов, закрыла корчмы и казенные винные лавки, запретила помещикам вырубку лесов, организовывала свои органы правопорядка в виде милиции⁶.

С санкции распорядительных комитетов во всём Прибалтийском крае происходит конфискация оружия в имениях баронов и у полицейских чинов²¹². В некоторых районах революционеры на этом останавливались, но далеко не везде. Было много случаев полного ограбления и сожжения баронских замков²¹³, происходили убийства и другие проявления насилия со стороны восставших (об этом скажем ниже).

Трауберг и один из лидеров ЛСДРП депутат II Государственной Думы Я. П. Озол в один голос утверждали, что причиной большинства поджогов имений и вооруженных столкновений явились сами бароны, нападавшие на крестьян через своих телохранителей-черкесов, а также войска — казаки и драгуны, стрелявшие в латышей и эстонцев²¹⁴. Избиение и ограбление военными 4 ноября 1905 г. участников мирного митинга в Старо-Пебальгской волости Венденского уезда, совершенное по приказу уездного начальника, зафиксировано в телеграмме местного волостного старшины на имя Витте⁴.

В частности, Ландер пишет о нападении драгун на мирных демонстрантов в г. Газенпоте (ныне — Айзпуте) Курляндской губер-ши в конце октября 1905 г., в результате чего погибло несколько человек²¹⁵. Похожая история произошла 6 ноября 1905 г. в местечке Альт-Ауце (ныне — Вецауце) Тукумского уезда Курляндской губернии. Сперва на разрешенный полицией митинг явился офицер с отрядом солдат и приказал собравшимся разойтись. А затем

в уходящих людей начали стрелять. От залпов пострадали двенадцать демонстрантов; некоторые из них получили тяжелые ранения¹.

Расскажем подробнее о насильственных действиях (помимо изъятия оружия) и убийствах со стороны революционеров с середины октября по конец декабря 1905 г. Будет излагаться как правительственная, так и оппозиционная точка зрения на происходившие события.

Уже использовавшаяся нами записка Департамента полиции (о революции 1905-1907 гг. в Прибалтике) утверждает, что Федеративный комитет в Ригс осуществлял свою власть с помощью насилия и террора. Агенты комитета могли ворваться в любой дом для обыска или уплаты налагаемой контрибуции, заставляли людей участвовать в митингах и забастовках. Были заведены шпионы, которые следили за тем. не отзывается ли кто-либо плохо о новой администрации. Несколько человек за подобные отзывы были арестованы и расстреляны, еще один убит за то, что бросился защищать женщину, которую агенты комитета насильно стащили с извозчика, требуя участвовать в забастовке. Комитет создал свой суд, большей частью приговаривавший к смертной казни, которая ночью или на следующее утро приводилась в исполнение. Кроме того, часто происходила стрельба по полицейским и военным².

К концу ноября 1905 г. революционная власть в Риге совсем затерроризировала население города, в котором не прекращались грабежи и убийства. В столице Прибалтийского края назревало вооруженное восстание³, предотвращенное лишь решительными действиями правительства и вступлением в должность 1 декабря временного генерал-губернатора В. У. Соллогуба. Тем не менее и после этого террор в Риге долго не прекращался⁴. Так, 11 декабря⁵ в городе были убиты трое полицейских, а 20 декабря отряд боевиков напал на спящих на территории одного из заводов драгун. В результате погибло

¹ Там же. С. 115; Янсон-Браун И. Революция в Прибалтике. С. 206.

² Прибалтийский край в 1905 году. С'. 271 273.

⁴ Прибалтийский край в 1905 году. С. 286.

11 военных²¹⁶ (по другим данным — 12, а также городовой и часовой, их охранявшие)²¹⁷.

Так ли всё это было? Полицейская записка была подготовлена в качестве рабочего материала для ответа на запрос Государствен ной Думы о жестоких действиях карательных отрядов. Ее цель очевидна — показать, что именно насилие и террор революционеров вынудили власть действовать жестко, послав эти отряды, о этому преувеличения, натяжки, искажения фактов, фальсификации вполне могли иметь место.

Я. П. Озол в своей речи в Думе 17 мая 1907 г. говорил о том, что в конце октября 1905 г. рижские социалисты задержали на чальника сыскного отделения и нескольких вооруженных полицейских, но потом отпустили их, не причинив им никакого вреда . К тому же в Федеративном комитете немалую роль играли умеренные силы — меньшевики из РСДРП, бундовцы, часть членов ЛСДРП, — не склонные к жестокости и излишнему радикализму. Представитель Бунда, стоявший во главе комитета, вообще вызывал своей «мягкотелостью» гнев большевиков²¹⁶. Именно благодаря усилиям «умеренных» всеобщая забастовка в Риге в конце ноября 1905 г. не только не перешла в восстание, а вовсе была прекращена 29 ноября²¹⁸ — так что в этом вопросе правительственные источники явно ошиблись.

По свидетельству Ландера, во время стачки Федеративный комитет под страхом смертной казни запретил кому-либо стрелять в солдат²¹⁹. Ландер также пишет, что комитет пользовался доверием населения. Домовладельцы и рыночные торговцы обращались к нему с различными просьбами как к легитимному органу власти. Поскольку старая полиция была деморализована и плохо исполняла свои обязанности по борьбе с уголовным миром, комитет создал свою милицию²²⁰. Однако от имени комитета

часто действовали не имевшие к нему никакого отношения экспроприаторские и бандитские шайки, совершавшие вооруженные налеты и занимавшиеся вымогательством денег. Сам комитет выпустил по этому поводу воззвание, требуя от милиции беспощадной расправы с бандитами в случае их захвата на месте преступления¹.

При этом, однако, у нас нет никаких сомнений относительно нападений революционеров на полицейских и драгун в декабре 1905 г.

Официальные источники в крайне мрачных красках описывают и насилие распорядительных комитетов на местах. Записка Департамента полиции утверждает, что все несогласные с повой властью подвергались угрозам, объявлялись изменниками и могли быть убиты — жизнь человеческая не ставилась ни во что². Лифляндский губернатор Н. А. Звегинцев в своем донесении министру внутренних дел от 15 ноября 1905 г. писал, что лица, не исполняющие требований комитетов, приговаривались к смерти и при первом же удобном случае эти приговоры приводились в исполнение³. Отчет в форме дневника о действиях карательного отряда М. Н. Граббе на рубеже 1905-1906 гг. (составлен отрядным адъютантом А. К. Линденвальдом при участии самого Граббе) прямо-таки пестрит заявлениями о страшном терроре, установленном революционерами, расстрелах и казнях через повешение всех не желавших принимать участие в движении⁴.

Опять-таки возникает вопрос о степени объективности подобных источников. Более чем вероятно, что власти и тем более каратели, защищая и оправдывая себя, искажали факты и преувеличивали революционное насилие. Но вместе с тем, конечно, многие случаи жестокости и убийств имели место.

Остановимся на некоторых бесспорных, документально зафиксированных эпизодах.

В ночь с 18 на 19 ноября 1905 г. группа вооруженных крестьян ворвалась в один из баронских замков Венденского уезда с целью конфискации оружия. Во время переговоров управляющий имением А. Адеркас и его брат помощник начальника уезда

Там же. С. 138.

Прибалтийский край в 1905 году. С. 275-276.

Революционное движение в Прибалтике. С. 201.

⁴ Дневник отряда графа Граббе. С. 113, 116, 132.

Е. Адеркас были убиты¹. Ландер пишет, что оба они славились своей жестокостью, но каких-либо конкретных доказательств по го не приводит².

В ночь с 24 на 25 ноября к дому помощника рижского уездного начальника А. А. фон Геннингса рядом с замком Ремерсгоф (ныне — Скривери) Рижского уезда Лифляндской губернии явилось около ста вооруженных людей с требованием выдать оружие В ходе переговоров с ними фон Геннинге был убит³.

После этого отряд драгун под командованием ротмистра Э. фон Штерна попытался предотвратить захват имения, но не успел этого сделать. При отступлении отряда в Ригу между военными и повстанцами началась перестрелка. Погибли один драгун и несколько крестьян, а фон Штерн и большая часть отряда попали в плен. Бежавшие из замка бароны сдались восставшим, обещавшим им сохранение жизни при условии выдачи оружия. Среди задержанных также были младший помощник начальника уезда фон Петерсон, письмоводитель фон Геннингса Максимович и три черкеса.

Пленных поместили в один из замков. Через некоторое время всех баронов, фон Штерна и его драгун отпустили на свободу. Однако фон Петерсон, Максимович и черкесы были расстреляны⁴.

Ландер объясняет этот расстрел тем, что перед этим фон Петерсон, Максимович и черкесы близ Ремерсгофа напали на крестьян и схватили некоторых из них. После захвата имения в подвале были найдены изуродованные тела двух крестьян-милиционеров со следами пыток⁵.

Другой случай произошел в имении Альт-Шваненбург (ныне — Вецгулбене) Валкского уезда Лифляндской губернии. Здесь крестьяне 4 декабря арестовали барона М. П. фон Вольфа, незадолго до этого без всякого повода ранившего двух батраков (по данным Янсона-Брауна) или даже убившего одного из них (по

сведениям Ландера)1. Состоявшийся 5 декабря импровизированный суд сохранил жизнь барону, приговорив всего лишь к изгнанию из волости. Вольф в сопровождении одного из милиционеров спокойно уехал в Ригу²²¹.

Разумеется, бывали и куда более кровавые эпизоды. Одним из них стало восстание в городе Тукуме Курляндской губернии в конце ноября — начале декабря 1905 г.

Согласно правительственным документам и воспоминаниям чиновника — очевидца случившегося, всё началось с того, что 28 ноября вооруженными людьми были обстреляны драгуны, причем один из них погиб. Ночью произошло еще одно нападение на войска, и на сей раз уже один из нападавших был убит ответным огнем²²². Эти действия явились следствием заранее принятого социалистами решения о мятеже в городе²²³.

Однако материалы, исходящие из революционной среды, дают другую версию событий. По их данным, кровавые столкновения спровоцировали уездный начальник барон фон Раден и сами военные. 27-28 ноября по приказу фон Радена были произведены аресты около 20 человек. Войска вели себя дерзко и вызывающе, обстреливали созданную с согласия городского головы М. Кремана милицию, обыскивали, грабили, кололи людей штыками и нескольких убили²²⁴. Впрочем, А. И. Букас (в те дни 11-летний

подросток, чей отец был активным участником движения) не отрицает и намерений социал-демократов — преимущественно большевиков — захватить власть в Тукуме¹.

После еще нескольких столкновений командир местного гарнизона подполковник Н. П. Миллер принял предложение Кремана, желавшего сдержать насилие², об отзыве военных патрулей с городских улиц. Подполковник с отрядом драгун остался в казарме, располагавшейся на территории местной гостиницы. После этого Тукум оказался под полным контролем повстанцев, которые, в частности, освободили из тюрьмы людей, арестованных накануне. Во главе восставших стал революционный комитет. Вооруженные попытки фон Радена и военных из близлежащих мест захватить город кончились неудачей и только разозлили мятежников³.

Революционное движение в Прибалтике. С. 213-214 (рапорт Бекмана); Прибалтийский край в 1905 году. С. 283; Мальмгрен А. Э. Тукумская революция. С. 938-939, 942, 944-945; Букас А. И. Тукумское восстание. С. 110-112.

Там же. С. 110-111.

Революционное движение в Прибалтике. С. 214 (рапорт Бекмана); Мальмгрен А. Э. Тукумская революция. С. 940; Букас А. И. Тукумское восстание. С. 112.

Революционное движение в Прибалтике. С. 215 (рапорт Бекмана); Прибалтийский край в 1905 году. С. 283; Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 329 (корреспонденция из «Петербургас латвиетис»); Мальмгрен А. Э. Тукумская революция. С. 945; Ландер К.

Правительственные источники сообщают о жестокости повстанцев: раненых зверски убивали, медленно перерезая им горло. Тела Миллера и других драгун были изуродованы, подполковнику отрезали нос и выкололи глаза²²⁵. Я. П. Озол в своей речи в Думе 17 мая 1907 г. оспаривал факты таких действий со стороны мятежников и говорил, что люди, оскорблявшие и грабившие трупы, были наказаны и некоторые даже расстреляны восставшими²²⁶. Ландер — что совсем неправдоподобно — приписывал случаи изуродования трупов полицейским и баронам, желавшим настроить солдат против крестьян²²⁷.

Вечером того же дня к Тукуму подошел отряд генерала А. А. Хоруженкова, посланный для восстановления порядка. Сначала он попробовал взять город штурмом, но, встретив отпор, отступил. Затем, укрепившись и окружив Тукум, генерал предъявил жителям ультиматум с требованием разоружиться и выдать зачинщиков мятежа, угрожая в противном случае разрушить город при новом штурме. 2 декабря тукумцы согласились сдаться и отдать оружие, но выставили свои условия: отмена в Курляндии военного положения, отзыв из края солдат, отстранение от должности фон Радена и предание его суду, неприменение репрессий к милиционерам. Хоруженкову также сообщили, что лидеры повстанцев бежали из города.

Генерал отверг два первых пункта требований тукумцев, сказав, что их выполнение не в его компетенции, но остальные условия принял. В тот же день вечером вместе с солдатами он вступил в город, где в речи на площади подтвердил свои обещания²²⁸.

Почему Хоруженков поступил именно таким образом — на редкость гуманно по тогдашним временам, — вызвав негативную

Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 130-131; Букас А. И. Тукумское восстание. С. 112.

реакцию как императора²²⁹, так и курляндского генерал-губернатора В. А. Бекмана²³⁰, не совсем понятно. Сам Хоруженков объяснял свои действия не гуманизмом, а нехваткой снарядов для взятия Тукума. Он также заявлял, что собирался вернуться в Тукум и произвести там массовые аресты, потребовав выдачи главарей восстания для последующего наказания²³¹. Всё это могло быть как правдой, так и уловкой для оправдания перед жаждущим крови начальством.

Всего в Тукуме за эти дни, по официальным данным, погибло 95 человек: 39 военных и 56 жителей города. При этом в ходе боевых действий из числа горожан пало лишь 5-6 человек, а остальные были убиты во время расправ фон Радена и фон дер Рекке. Впоследствии большая часть активных участников восстания оказалась в руках властей, и около двух десятков из них были казнены, а остальные получили различные сроки каторги и ссылки²³⁴.

* * *

В начале декабря 1905 г. в Прибалтийский край было послано семь карательных отрядов для наведения порядка и подавления вооруженных выступлений²³⁶. Наибольшую известность из руководителей отрядов получили генерал А. А. Орлов и есаул М. Н. Граббе (оба действовали в Лифляндской губернии). Орлову от имени командующего войсками Петербургского военного округа (куда входила Прибалтика) великого князя Николая Николаевича был дан в письме следующий совет: «Валяй вовсю и знай, что за строгость излишнюю тебя не осудят свыше, а скорее за недостаток ее. <...> Террор же можно прекратить в Лифляндии лишь террором»²³⁷.

Похожее по тональности, но более практическое наставление дал 20 декабря действующим в Курляндии отрядам местный генерал-губернатор Бекман: «Требовать выдачи руководителей восстания, зачинщиков и агитаторов, обезоружить население, конфисковать незаконно собранные деньги. В случае отказа исполнить указанные требования — применять самый решительный и беспощадный способ действий»²³⁸.

Наконец, 22 декабря 1905 г. Орлов издал приказ для подчиненных ему воинских подразделений. Этот документ столь красноречив, что мы приведем его почти целиком. Итак, «немедленному расстрелу», «при несомненной доказанности виновности со стороны местных гражданских властей», подвергались следующие лица:

2) виновные в подговоре других к вооруженному восстанию против правительства, в особенности имевшие в своем распоряжении средства для взрыва или склад оружия;

5) виновные в вооруженном нападении на законных должностных лиц края с целью принудить их, под угрозой смерти, отказаться от своих прав и обязанностей, в особенности если действия эти сопровождались нанесением ран, тяжких побоев и т.д.»²³⁹.

Согласно этим пунктам, в частности первому и третьему, следовало расстрелять не менее половины населения Лифляндской губернии, в том числе большинство крестьян, батраков и интеллигенции. Этого, к счастью, не произошло, но масштаб и жестокость государственного террора в Прибалтике в конце 1905 и в 1906 г. были ужасающими.

9 января 1906 г. Орлов телеграфировал Николаю II о своих успехах: «По сегодня убито 22, расстреляно 78, много подвергнуто экзекуции (порке. — Г. К.); сожжено строений 70...»²⁴⁰ Излишне говорить, что виновность убитых и выпоротых не была установлена ни судом, ни обстоятельным расследованием.

По свидетельству социал-демократа Р. П. Рейна, карательные отряды, подчиненные Орлову, расстреливали «налево и направо», иногда просто за наличие револьвера (что вовсе не запрещалось в Российской империи)²⁴¹. После ареста в конце декабря 1905 г. Рейн несколько часов находился на станции Валк (ныне — Валка) под конвоем военных из экспедиции Орлова. Впечатление было незабываемое: «...Не помню, какого полка были эти солдаты и в каких зверинцах их держали напоказ до усмирения нашего восстания; — в жизни чего-либо подобного я никогда не видел и не

слышал... <...> У этих солдат другого разговора не было, как только о том, что у кого отрезать, как выколоть глаза, за что повесить, какие ремни на что, где и у кого вырезать и т. п.»²⁴².

Витте признавал, что отряд Орлова отличался «эксцессами», «довольно безобразничал, и с ним не было никакого слада», отмечал «жестокий произвол» бравого генерала²⁴³. Если таково было мнение главы правительства, то можно себе представить, как оценивали карательную экспедицию Орлова люди с более левыми взглядами.

Не отставали от Орлова и другие каратели. Отрядом Граббе за 21 день его деятельности — с 20 декабря 1905 по 9 января 1906 г. — было расстреляно полтора десятка человек, множество народу выпорото, сожжено более десяти домов участников движения²⁴⁴. В частности, судя по официальному и, конечно же, пригдаженному отчету, расстрелу подверглись²⁴⁵:

1) Я. Гавар — агитатор, руководил местной милицией и сожжением баронского замка²⁴⁶;

2) волостной старшина Е. Руцейс — приходил к владельцу имения и угрожал его заковать, распоряжался при уничтожении спирта на местном винокуренном заводе²⁴⁷;

3) А. Аугул — «главный делегат и агитатор-революционер»²⁴⁸;

4) Ю. Вицуп — один из главных агитаторов и организатор милиции;

5) крестьянин Спрингис — за «революционную пропаганду»²⁴⁹;

6) П. Трекше — принимал активное участие в революционных митингах и собирал деньги на оружие²⁵⁰;

7) волостной писарь Я. Стрейпа — деятельно помогал революционерам;

8) П. Эглит — «революционер и собиратель денег на покупку оружия»²⁵¹;

9) К. Андерсон и П. Пелекс — стали во время революционных событий волостными старшинами;

10) учитель П. Риекстынь — революционный судья и оратор²⁵²;

И) П. Озол — «с револьвером в руке сопровождал захваченного мятежниками офицера при отводе его в заключение»²⁵³.

Даже если бы вина этих людей была полностью доказана следствием и судом, их не могли присудить к смертной казни по тогдашним нормам уголовного права.

Два отряда из моряков под руководством капитана I ранга барона В. Н. Ферзена и капитана II ранга О. О. Рихтера осуществляли свою карательную миссию в Эстляндской губернии.

Согласно рапорту Ферзена, от находящихся в Ревеле генералов В. М. Безобразова и П. Н. Воронова он получил указания действовать «крайне энергично и решительно, расстреливая главных агитаторов, не стесняясь никакими средствами для достижения спокойствия страны, причем генерал Безобразов говорил, что ответственности никто нести не будет, даже в случае могущих произойти ошибок»²⁵⁴.

Второй из морских карателей — Рихтер, судя по его рапорту, был прост и до крайности прямолинеен. Придя в одно из сел, где незадолго до того разграбили имение, он начал путем расспросов искать виновных. Найдя двух, судил их полевым судом и одного тут же повесил, а другого расстрелял. В следующей деревне были разысканы три-четыре человека, принимавших участие в антиправительственном движении, и их немедленно застрелили. Там же Рихтер потребовал от всех крестьян выдать оружие, предупредив, что если по обыску найдут ружья, то владелец дома будет расстрелян «за ложь и скрывательство». Как образно выразился капитан II ранга, «один такой случай пришлось произвести».

В итоге Рихтер, по его словам, «очень был обрадован, что команда поняла, что имеет дело со зверским, мстительным народом и, конечно, не ждет, пока ее заденут, а стреляем во всякого»²⁵⁶.

Витте пишет, что действия этого отряда стали вызывать недовольство властей Прибалтийского края, в частности генерал-губернатора Соллогуба. Последний просил главу правительства воздействовать на Рихтера, «дабы он относился к своим обязанностям спокойнее и законнее, так как он казнит по собственному усмотрению, без всякого суда и лиц не сопротивляющихся». Витте обратился с просьбой к морскому министру А. А. Бирилёву сделать капитану II ранга соответствующее внушение²⁵⁷. Если это и было сделано, то вряд ли имело какие-либо последствия, ибо в тексте телеграммы Соллогуба о положении в Прибалтике сам Николай II подчеркнул фразу: «Капитан Рихтер не только расстреливал, но и вешал главных агитаторов» и на полях написал: «Молодец»²⁵⁸.

Вышеупомянутый Безобразов руководил и собственным карательным отрядом, с конца декабря 1905 по 20 января 1906 г. действовавшим в Вейсенштейнском уезде Эстляндии и двух уездах Лифляндии — Перновском и Феллинском. Только в ЛифЛифляндской губернии этот отряд расстрелял 66 человек (по другим данным — 63)²⁵⁹ из числа казавшихся «наиболее подозрительными»²⁶⁰.

Затем Максимов получил назначение начальником Валкского уезда Лифляндской губернии. Здесь его «подвиги» продолжились. Сразу оговоримся, что главным источником о них являются рассказы самого мичмана (в 1918 г. ставшего контр-адмиралом «Украинского державного флота» и товарищем морского министра в правительстве гетмана П. П. Скоропадского) в записи журналиста А. А. Спасского-Одынца (1960-е гг.)²⁶².

Сперва Максимов со своим отрядом совершил набег на село, где находились крестьяне-арендаторы, захватившие и разграбившие два имения. Они были уничтожены поголовно, исходя из его приказа: «Никаких пленных! Никаких раненых! Кто не убит сразу, того добивать!»

Конечно, хвастливый и абсолютно лишенный всякого представления о предосудительности своих действий Максимов мог существенно завысить количество повешенных и расстрелянных — их как-то уж слишком много для одного отряда. Но суть происшедшего от этого не меняется.

Множество леденящих душу историй о расстрелах, избиениях, порках, грабежах, сожжении домов и прочих преступных деяниях — притом без всякой причины или по простому

подозрению, из-за доноса, найденной прокламации, ради сведения личных счетов и т. п. — содержится в уже упоминавшемся заявлении 42 депутатов II Государственной Думы, статье Ландера, воспоминаниях адвоката В. В. Беренштама и лица, скрывшегося под криптонимом С. Г.²⁶⁵

Вот очень характерный фрагмент заявления членов Думы: «В Кокенгузенской волости [Рижского уезда Лифляндской губернии] карательным отрядом без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: в январе 1906 г. учитель Озолинь за то, что при нем нашли рабочий календарь и несколько карикатур. До расстрела Озолинь страшно избит — выбиты зубы, изувечено лицо, и всё тело от полученных побоев было покрыто синяками. <...> Кроме того, расстреляны мальчик Граудинь, усадьбовладелец Узинь за то, что дал ночлег скрывавшемуся члену распорядительной комиссии Кродеру, старик крестьянин Бирзнек за то, что не нашли его сына <...> и др[угие], всего 40 человек...»²⁶⁶

Конечно, при желании можно поставить все эти данные под сомнение ввиду происхождения документов. Однако из правительственных материалов вырисовывается примерно такая же картина, только там не говорится об избиениях (хотя о порке речь идет часто), а все расстрелянные и повешенные обвиняются в пропаганде, агитации, поджогах и ограблениях имений, иногда — в укрывательстве убийц (но почти никогда — в убийстве)²⁶⁷. Естественно, нигде не проводились правильные судебно-следственные мероприятия, так что возможность оговора или ошибки в определении вины даже в этих — не требующих по закону смертной казни — преступлениях чрезвычайно велика.

Для подтверждения высказанного предположения приведем отрывки из рапорта командующего казачьей сотней подъесаула

Краснова от 11 августа 1906 г. События, о которых повествует подъесаул, происходили в селе Альт-Дростенгоф (ныне — Вецдрусты) Дростенской волости Венденского уезда. Поводом для прибытия казаков послужило убийство дростенского полицейского урядника Рейнвальда, совершенное неизвестным лицом 6 августа²⁶⁸.

Свою цель Краснов обозначил сразу — наказание всей Дростенской волости за гибель Рейнвальда. К его приезду 10 августа около здания волостного правления собрали всех жителей как Дростенской, так и соседней — Готхардсбергской волости в количестве около 1500 человек. Были опрошены свидетели убийства. Затем задержаны неблагонадежные — латыши, бывшие в прошлом членами распорядительного комитета и агитаторами.

Из них выделены четверо — учитель Дростенского училища Е. Широн, ранее обвинявшийся в пропаганде и участии в митингах, и крестьяне Шульмейстеры, отец с двумя сыновьями, к которым, по некоторым показаниям, заходил убийца и один из которых (старший сын) вроде бы отвез того в лес.

После допросов, во время которых, как показалось подъесаулу, удалось установить виновность Широна и Шульмейстеров, он решился на следующие действия: «Принимая во внимание исключительность обстановки и необходимость на террор отвечать террором, чтобы заставить выдать убийцу <...> я избрал жертвами Широна, а также отца и старшего сына Шульмейстеров как лиц, по общим отзывам, агитировавших против правительства». Что касается остальных задержанных, то, по выражению Краснова, их «пришлось оставить лишь для экзекуции»²⁶⁹.

Дальнейшие события подъесаул описывает так: «В 8 час[ов] утра И сего августа я приказал вырыть ров на месте убийства урядника и поставить столбы. В 10 час[ов] утра я привел толпу к церкви, и туда же привели арестованных. Я снова вышел перед толпой и убеждал, ввиду тяжести наказания и того, что из-за их упорства, быть может, пострадают невинные люди, выдать убийцу. Из толпы вышли люди, которые говорили, что никто не знает убийцы. Я пригласил пастора напутствовать обвиненных. Первым расстреляли Широна. Он отказался от повязки и сам стал

к столбу. <...> Я снова убеждал Шульмейстеров выдать настоящего виновника. Они отозвались незнанием. Тогда был взят отец. Он тоже отказался от повязки. <...> После него расстреляли старшего сына. <...> Убитых осмотрели, закопали во рву и приступили к экзекуции»²⁷⁰.

Выпорото было 19 человек. На обе волости также наложен штраф в 3000 рублей. Заканчивает Краснов свой рапорт почти как поэт: «Был страшный ветер, и лил бесконечный унылый осенний дождь»²⁷¹.

Ко всему этому следует добавить, что, согласно заявлению 42 депутатов Думы, убийца Рейнвальда был впоследствии пойман. Им оказался действительно никому не известный в волости крестьянин Я. Паурис, которого 25 ноября 1906 г. расстреляли на месте гибели урядника²⁷².

Разумеется, среди убитых карательными отрядами были и повстанцы, участвовавшие в вооруженных столкновениях с войсками. Но их не слишком много. Официальный источник — записка канцелярии Совета министров (октябрь 1907 г.) — дает следующие цифры погибших от рук усмирителей за время с начала декабря 1905 г. по 18 февраля 1906 г.: всего убито 513 человек, из них при сопротивлении с оружием в руках — 105, расстреляно — 356 и застрелено при попытке к бегству — 52²⁷³. Про количество повешенных и засеченных до смерти ничего не говорится. Кроме того, сообщается, что к концу января 1906 г. бессудные расстрелы «захваченных бунтовщиков» были прекращены²⁷⁴.

Последнее не совсем верно, ибо некоторые карательные отряды продолжали расстреливать без суда и следствия вплоть до начала 1907 г.²⁷⁵ О расстрелах в феврале и августе 1906 г. свидетельствуют и соответствующие рапорты воинских начальников (включая приведенный выше)²⁷⁶. Правительственный документ, относящийся к октябрю 1910 г., приводит иную статистику: усмирителями

за 1905-1907 гг. было убито 625 мятежников²⁷⁷, т.е. после 18 февраля 1906 г. еще 112 расстреляли дополнительно.

Вполне возможно, что и эти цифры приуменьшены властями. По подсчетам Ландера, с 1 декабря 1905 г. по 1 февраля 1906 г. только в латышской части Прибалтийского края карателями были убиты 955 человек, из них 13 — повешены, 621 — расстрелян без судебных процедур или по приговорам военно-полевых судов, 321 — погиб в сражениях и перестрелках²⁷⁸.

В заявлении 42 членов Думы называется другое число погибших — 1170 человек, причем тоже лишь в латышской части Прибалтийского края, но за более длительный срок — с декабря 1905 г. по 1 июня 1906 г.²⁷⁹ Там же утверждается, что за формулировкой «убит при попытке к бегству» почти всегда скрывались банальные расстрелы²⁸⁰.

Даже если принять официальную статистику без поправок, она всё равно огромна для того времени. И, конечно, террор карательных отрядов намного — и количественно, и по своей беспощадности и жестокости — превосходил революционное насилие крестьян в октябре-декабре 1905 г.

* * *

Особо стоит сказать о пытках, применявшихся карателями по отношению к арестованным²⁸¹.

Пытки начали применяться в Риге в 1905 г. в сыскном отделении по указанию его тогдашнего начальника А. Ф. Кошко (в будущем — заведующего уголовным розыском всей Российской империи, знаменитого криминалиста и мемуариста). Вначале они касались лиц, подозреваемых в боевой деятельности или участии в революционной милиции. Потом истязания применялись к более широкому кругу задержанных. При этом Кошко лично выбивал у них зубы, а потом отдавал арестантов для избиения казакам¹. С конца декабря 1905 г. пытки над политическими арестантами стали носить систематический характер.

В Риге существовало три «пыточных» застенка. Первый, и самый главный, — это само сыскное отделение. Еще два — съезжий дом 2-й Петербургской части и 2-й Митавский участок. Когда в эти места привозили человека, причастного к более или менее «серьезным» делам, начинался допрос с требованием чистосердечного признания и показаний на других лиц. При этом часто требовали оговора заранее названных людей. Если задержанный не выказывал желания идти навстречу, ему угрожали пытками и в случае дальнейшего запирательства избивали. Били кулаками, нагайками, прикладами, каблуками сапог, толстыми резиновыми палками и пеньковыми жгутами, переплетенными проволокой. Били по всем частям тела — пока избиваемый не терял сознание.

Для неуступчивых глубокой ночью устраивался «настоящий допрос» со «смертным боем». На сей раз не только били, но и пытали: выдирали волосы, втирали в окровавленные места соль, сжимали тисками половые органы, вгоняли иголки под ногти, применяли даже электричество. Когда арестант, не выдержав пыток и избиений, сознавался во всём и давал «нужные» показания, его оставляли в покое. Месяца через полтора он вместе с оговоренными им лицами (в том случае, если их удавалось схватить) представал перед военно-окружным (или, с конца августа 1906 г., — военно-полевым) судом, где, как правило, все они приговаривались

к смертной казни через повешение или расстрел. А потом приговор приводился в исполнение.

Поповым запротоколирован эпизод, когда двух заключенных вынудили сознаться в том, что они не совершали, под прямой угрозой убийства. Вместе с еще двумя арестантами их отконвоировали к пустынному месту якобы для перевода в другую тюрьму. Там капитан, руководивший конвоем, предложил им признаться в соучастии в вооруженном грабеже. Они отказались. Тогда он приказал тут же на месте расстрелять двоих (один из них был только ранен и выжил). Охваченные ужасом, оставшиеся подписали всё, что от них требовалось. Вообще почти в каждом процессе находились люди, которые после избиений и пыток давали необходимые полиции показания².

Трауберг так рассказывал Зубелевич о своем товарище по ЛСДС, попавшем в один из рижских застенков: «...Его после ареста морили голодом, искусственно вызывали жажду, и потом совсем ослабевшего человека после десятидневной голодовки пытали: вбивали гвозди под ногти, выкручивали по одному пальцы, били по особо чувствительным местам... Он не выдержал и назвал несколько фамилий. Кто из названных успел, тот скрылся, остальных схватили и казнили»².

Вслед за этим ЦК ЛСДС постановил: видным деятелям организации не попадать живыми в руки полиции.

Социал-демократ (впоследствии — большевик) Лутер-Бобис описывает в своих воспоминаниях, что его схватили в Риге 13 января 1906 г. с группой однопартийцев. В тюрьме всех зверски избивали. Самого мемуариста били нагайкой до потери сознания и угрожали выколоть глаз. Его товарища повалили на пол и стали пытать: сперва солдат избивал заключенного стволом винтовки, а затем пристав наступил ему на грудь и, подпрыгивая, пытался сломать ему грудную клетку. Не выдержав истязаний, арестант признался в том, что сделал для революции. Но это не прекратило пыток: от него требовали сознаться и в том, чего он никогда не делал. В конечном счете несчастный повинился во всём. Через четыре дня его и еще троих человек расстреляли без всякого суда. Самому Лутеру-Бобису вместе с несколькими товарищами посчастливилось убежать из тюрьмы²⁸².

¹ Владимиров В. Очерки современных казней. С. 171-174.

² ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 2.

Описаниями ужасов подобного рода пестрят и протокол комиссии по запросам Государственной Думы, и речи Я. П. Озола, и книга Попова. Приведем еще несколько примеров.

30 ноября 1906 г. в Риге задержали 15 человек. К делу также присоединили схваченного ранее некоего Ф. Гриныня. В сыскном отделении их избивали нагайками, топтали ногами, ломали кости, рвали волосы и ногти, тушили папиросы и сигареты о тело, сдавливали половые органы. Часть фигурантов дела дали под пытками признательные показания. По отношению к Гриныню, не желавшему сознаваться, применили специальное истязание. Его повалили, привязали к скамейке, положили поперек него доску и двое полицейских качались на ней, ломая у арестанта спинной хребет. Он всё равно не признался ни в чем.

На основании самооговоров военно-полевой суд Риги 7 декабря 1906 г. приговорил десять лиц из этой группы к расстрелу. На следующий день приговор привели в исполнение. Гринынь получил 15 лет каторги. Однако его вместе с еще одним заключенным для чего-то отправили в имение Кокенгузен (ныне — Кокнесе) Лифляндской губернии, где 27 декабря застрелили «при попытке бежать»²⁸³.

В конце ноября 1906 г. в Риге были задержаны несколько человек по обвинению в ограблении администрации одного из рижских заводов. Даже для предания военно-полевому суду (об этом учреждении мы еще будем говорить ниже) улик не хватало, поэтому в сыскном отделении арестантов пытали с удвоенной силой. Один из них — некий Нейман — после истязаний не мог ни стоять, ни ходить. Другой — Ю. Бискап — также был не в состоянии передвигаться. В туалет его доставляли другие заключенные, а к месту дальнейших пыток на другой этаж носили сами сыщики. Истязания продолжались, и до самой смерти Бискап мочился кровью.

В точности неизвестно, нашелся ли среди участников этого процесса кто-либо, согласившийся оговорить товарищей, но 22 декабря 1906 г. Бискап, Нейман и трое других лиц по приговору военно-полевого суда были расстреляны. Это произошло несмотря на то, что ограбленные сотрудники администрации завода не признали в ком-либо из них виновника преступления²⁸⁴.

Неизвестный автор письма из рижского централа сообщал: «Меня страшно били по нагому телу резиновыми, кожаными

и проволочными плетьми <...> и в некоторых местах меня довольно тяжко ранили. Избиение и мучение продолжалось более двух месяцев. В это время я получил не менее 1000 ударов. После этого я почти 4 месяца пробыл в тюремной больнице. <...> Пытки были так страшны, что еще и теперь — когда пишу это письмо — волнуюсь. Не хочется о них вспоминать и писать — это были адские муки. <...> Виновным не признался, потому что ничего не знаю и никаких пояснений не мог дать»²⁸⁵.

Ко всему этому стоит добавить, что и сами условия в рижских тюрьмах были очень тяжелыми. Заключенные целыми месяцами сидели без предъявления обвинения, в сырых помещениях, лишались книг, переписки, свиданий с родными, передач от них съестных запасов. Письменные принадлежности для занятий не разрешались. Прошения и жалобы на условия содержания не принимались. Тюремные служители вели себя грубо и жестоко. При малейшем протесте арестанты попадали в карцер, представлявший из себя маленький каменный мешок без мебели с узким окном у самого потолка и зловонной парашей в углу. Зачастую их также избивали надзиратели или уголовные по наущению тюремного начальства.

Пытали и в других местах Прибалтийского края. Так, 13 августа 1906 г. в усадьбе Кирменек Курситенской волости Кулдигского уезда Курляндской губернии был арестован крестьянин Р. Мезис. Серьезных улик, доказывающих его участие в революции, не имелось. Однако уездный начальник барон фон Брёдрих, требуя от него показаний, бил его со своими подручными самым зверским образом. В результате у Мезиса оказались настолько повреждены половые органы, что в больнице в Либаве (ныне — Лиепая) их вынуждены были удалить. В таком состоянии в мае 1907 г. он содержался в Либавской тюрьме²⁸⁶. Сведениями о том, что стало с ним дальше, мы не располагаем.

Товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров, выступая 17 мая 1907 г. в Думе по поводу запроса о пытках в Риге и Прибалтийском крае, пытался поставить под сомнение все приводимые в протоколе думской комиссии факты. Он отметил ряд имевшихся в документе ошибок и неточностей, а по сути вопроса

привел следующий нехитрый аргумент. Большинство якобы потерпевших не делали на предварительном следствии и суде заявлений о пытках и истязаниях, а если что-либо и говорилось, то лишь о легких побоях. Отсюда следует, что никаких зверств и ужасов в тюрьмах не было. Дальнейшая речь заместителя Столыпина свелась к напоминанию о насильственных действиях революционеров в конце 1905 г. и перечислению случаев нападения на полицию в 1906 г.²⁸⁷

Нам представляются крайне неубедительными доводы Макарова. Измученные заключенные, находясь в полной зависимости от полиции, скорее всего, не решались заявлять о пытках, а если и заявляли, то их жалобам могли просто не давать хода.

Альберт Трауберг — организатор ЛБО

Трауберг, по его собственному свидетельству²⁸⁸ и по словам его биографа Эм.²⁸⁹, принимал самое активное участие в крестьянской революции в крае²⁹⁰. Участвовал он в столкновениях с карательными экспедициями. Один из его биографов пишет, что Трауберг с товарищами проводил целые ночи возле какого-нибудь леса, выслеживая прибывшие для усмирения драгунские отряды и нападая на них. В одной из таких стычек — около Пебальгского

замка в Венденском уезде — он лишь благодаря случайности спасся от верной гибели²⁹¹.

Согласно более позднему рассказу Трауберга, члены его организации — ЛСД С — в отличие от деятелей других партий не стали убегать и скрываться с прибытием карателей. Хотя некоторые из них были схвачены и расстреляны, симпатии крестьянских масс к союзу сохранились и укрепились²⁹².

В январе 1906 г. Трауберг всё же покидает Прибалтику и уезжает в Финляндию. Там он тоже занимается революционными делами: заботится о переправке эмигрантов, собирает деньги для эмигрантской кассы. В марте он перебирается в Швейцарию. Ему сложно привыкнуть к размеренной европейской жизни. Почти всё время он проводит в пеших прогулках по горам. Человек риска, отваги, поступка, Трауберг с несколькими товарищами, проверяя себя, решается на отчаянный шаг — перейти без всякого сопровождения через Сен-Готард, легендарный горный перевал Швейцарских Альп. Хотя вершины еще занесены снегом, переход проходит успешно.

Трауберга тянет на родину, где продолжается борьба с ненавистной ему властью. К концу апреля он возвращается в Ригу. По его предложению в столице края образуется объединенный комитет из членов ЛСДС и ПСР²⁹³. Трауберг ставит своей целью убийство Орлова, Бекмана и Соллогуба, которых он и его союз считают виновными в реках крови, пролитых на рубеже 1905-1906 гг.²⁹⁴ По его предложению при ЛСДС создается боевая дружина, происходят столкновения с полицией²⁹⁵.

13 августа 1906 г. по указанию агентуры рижская охранка захватила склад бомб и динамитную мастерскую организации. Вслед за этим 15 августа были задержаны семь боевиков, осужденных потом на каторжные работы. Двое из них дали показания, что Трауберг стоит во главе ЛСДС и его боевой группы²⁹⁶.

Трауберга усиленно ищут. Полицейский патруль убивает на улице главного его помощника по боевым делам²⁹⁷. А 6 сентября арестован весь актив союза — 47 человек, включая брата и сестру Трауберга. Тогда же захвачены оставшиеся у организации взрывчатые вещества, пять возов нелегальной литературы, огромный рукописный архив, масса подложных паспортов и т.п. Это был уже полный разгром ЛСДС²⁹⁸.

Накануне — в самом конце августа или в первых числах сентября — Трауберг навсегда покидает Ригу и приезжает в Петербург. Перед отъездом он организует побег своего друга, которому грозит смертная казнь²⁹⁹. Несколько позже — 5 октября 1906 г. — он посылает прокурору Рижского окружного суда письмо, где сообщает, что находится в Швейцарии. Местные жандармы действительно поверили, что это так, поскольку никаких его следов ни в Риге, ни вообще в Прибалтике не обнаруживалось³⁰⁰.

Существование под постоянной угрозой гибели сильно повлияло на характер Трауберга, закалило его, научило ценить многое из того, что не кажется ценностью для человека, живущего обычной жизнью. Зубелевич вспоминала: «Он, смеясь, говорил, что пережил нормальный срок работы, что живет сверх срока не по закону. Каждый прожитый день был как бы подарком судьбы, которая контрабандой продлила ему жизнь. Он с улыбкой принимал такой подарок и использовал его. Да, он умел использовать каждый день своей жизни. <...> Он привык к смерти: слишком она всегда близка, чтоб бояться ее»³⁰¹.

Экзистенциальный опыт близости к смерти в Прибалтике с декабря 1905 по август 1906 г. немало способствовал тому, что у Трауберга развился особый психологический талант, умение понимать и вживаться в души людей, готовых к гибели.

И еще один очень важный момент — именно в эти месяцы Трауберг обрел личное счастье. Он сблизился с 23-летней крестьянкой Шварненской волости Гольденгенского уезда

Курляндской губернии Альвиной Яковлевной Шенберг³⁰², которая стала его гражданской женой. Страстная и убежденная сторонница террора, она вслед за Траубергом в октябре 1906 г. перебралась в Петербург, чтобы принять участие в формирующемся ЛБО³⁰³.

* * *

Мы уже говорили, что Альберт Трауберг быстро обратил на себя внимание ЦК ПСР и очень скоро возглавил ЛБО. Этому способствовал, в частности, опыт организаторской работы в тяжелых условиях Риги и Прибалтики. Но еще более важную роль сыграла общая незаурядность его личности.

Наружность Трауберга не производила особого впечатления³⁰⁴. Невысокого роста, широкоплечий, сутуловатый, упругий, с крепко посаженной головой, он ходил неторопливой, но твердой походкой. Одевался как настоящий джентльмен — безукоризненно. Был очень сдержан в манерах, в выражении чувств, что изобличало привычку владеть собой. Речь — четкая, ясная, краткая и деловитая. Смеялся редко, но часто улыбался — как-то по-детски.

Несмотря на отсутствие во внешности броских, ярких черт, Трауберг всё же выделялся — конечно, не в уличной толпе, а в более камерной обстановке. В нем чуялось что-то недюжинное, твердое, несгибаемое — то, что зовется внутренней силой. Таких людей в любой среде, включая революционную, было не слишком много, и еще меньше тех, кто при этом пользовался не только уважением, но и любовью окружающих. А Карла не только уважали, его любили. Зубелевич дает этому такое объяснение: «Люди чувствовали в нем глубину идеи и страдания, чувствовали кристальность его души, его стальную волю. Смотря на него, они чувствовали, как всё хорошее забытое просыпалось у них, хотелось самим стать чистым, светящимся. Он уходил, а след в душе оставался ясный, хороший. За это-то

пробуждение в душе светлых мыслей и чувств все его так любили. <...> Он смотрел всегда прямо в глаза, и при этом казалось, будто в самую глубь души заглядывает. Но взгляд его не был неприятный: чувствовалось, что не холодный наблюдатель тебя обследует, а любящий товарищ»³⁰⁵.

Клапина так описывает свою первую встречу с Траубергом, состоявшуюся за неделю до ее приема в отряд: «...Человек <...> очень внимательно посмотрел на меня и начал допрос. Отвечать было как-то совсем легко. Не чувствовалось ни малейшей принужденности. <...> Мягкий, не совсем правильный русский говор придавал какой-то особый колорит его речи... Он замолчал. Молчать тоже было легко. Казалось, я давно знаю этого человека, который решал сейчас мою судьбу...»³⁰⁶

Трауберг внимательно приглядывается ко всем, с кем входит в соприкосновение, и выносит свое суждение, только рассмотрев личность со всех сторон³⁰⁷. К подбору членов ЛБО он относится очень тщательно, собирает о них самые подробные сведения, не пренебрегая мелочами. Шнееров, по просьбе Карла изучавший данные о кандидатах в организацию, свидетельствует: «Вопрос о том, что заставляло человека идти в террор, какие побудительные причины двигают его или ее на опасный путь <...» для него был настолько же важен, как и крепкий дух, сильная воля и чистота побуждений...»³⁰⁸

Зубелевич писала: «Карл выделял из всех окружающих особого рода людей, которых он называл „обреченными". Это название обозначало, по всей вероятности, людей, которые целиком отдались делу без мысли о себе, о личном счастье... С такими людьми он быстро сходился, чувствуя в них родную душу, он подходил к ним с ласковой улыбкой. В нем чуяли брата и также доверчиво отвечали ему. <...> Никогда не забуду, как однажды одному из таких „обреченных" были Карлом поднесены цветы. Не забуду, с каким выражением тот принимал их». Зубелевич в этой связи говорит об «особого рода поэзии — поэзии отношений между людьми»³⁰⁹.

Склонный скорее доверять человеку, нежели сомневаться в нем, Трауберг несколько раз жестоко ошибался в людях, принимая в отряд тех, кто его впоследствии подводил. Однако, по замечанию Клапиной, эта черта имела и обратную, положительную силу: «...Его доверие и какое-то внутреннее проникновение в жизнь каждого боевика рождали ту товарищескую спайку, которая дисциплинировала не за страх, а за совесть, и недаром дала ему славу прекрасного организатора»³¹⁰. Подтверждает всё это и Калашников, совсем не склонный в своих мемуарах к излишней восторженности: «Отношения в группе основывались на глубоком доверии и сосредоточенности на общей цели. Поистине мы были „один за всех и все за одного“»³¹¹.

В ЛБО царила демократическая атмосфера. Все вопросы решались на общем собрании, где каждый высказывался совершенно свободно. Все боевики принимали участие в отборе кандидатов для террористических актов, в определении того, в каком направлении действовать отряду. Сам Трауберг выступал редко, лишь внимательно прислушивался ко всему сказанному. Но его мнение почти всегда оказывалось решающим, и это происходило не потому, что он начальник, а из-за его огромного авторитета в ЛБО³¹². Калашников конкретизировал эту ситуацию такими словами: «Его спокойствие и уверенность, умение точно взвешивать политическую ситуацию делали его для нас идеальным вождем. Мы без возражений принимали его решения»³¹³.

Трауберг не признавал механической дисциплины, а придерживался принципа свободы принятия решений любым из боевиков. Клапина приводит следующий пример: на одном из собраний обсуждалось возможное участие членов отряда в намечаемой ЦК ПСР экспроприации государственных денег. Всем было предоставлено право свободного выбора — идти или нет. Карл хотел выявить психологическую подоплеку, оттенки внутреннего настроения каждого, понимая, насколько это важно. Когда Клапина и еще двое членов ЛБО сказали, что пошли бы на дело «только в порядке подчинения дисциплине, с громадным насилием над собой», их решено было не привлекать³¹⁴.

Когда поднимался вопрос о том, кто будет исполнителем того или иного террористического акта с почти неизбежной виселицей в конце, Трауберг предлагал только тех, кто сам мечтал о героической смерти³¹⁵. Однако даже когда человек уже решался идти по этому пути, Трауберг продолжал наблюдать за ним, следить за его чувствами и переживаниями, чтобы в случае появления хоть малейших колебаний дать ему возможность разобраться в себе³¹⁶. Особенно внимательно, по свидетельству Зубелевич, он «присматривался к молодым членам, которых самолюбие или ложный стыд могли удержать от того, чтобы вовремя высказаться о своих сомнениях»³¹⁷.

Клапина в своих записках сообщает: «...За день до покушения (на военного министра А. Ф. Редигера 19 июля 1907 г. — Г. К.) он спросил меня, не изменилось ли у меня решение, чувствую ли я в себе достаточно сил на всё. Вопросом этим он меня удивил и, м[ожет] б[ыть], даже обидел, но принципиальную важность его я оценила и ценю до сих пор»³¹⁸.

Зубелевич, видевшая главу ЛБО накануне одного из террористических актов, пишет: «Карл умел скрашивать последние дни обреченного своей вдохновенной любовью к делу, своей твердой верой в товарища, умел поднять <...> до такой высоты, что его не могли сломить никакие силы...»³¹⁹

Посылая других на гибель, Трауберг и сам был готов выступить в роли рядового боевика. Клапина описывает эпизод, когда при обсуждении кандидатуры для убийства одного из чиновников он предложил свою, мотивируя тем, что у него больше шансов скрыться после покушения, чем у других. Это предложение было отвергнуто на собрании отряда, но все при этом понимали, что глава ЛБО «делает это не для вида, а по самому глубокому убеждению вполне искренне»³²⁰.

Человек идеи, готовый умереть за идеалы свободы и справедливости, Трауберг тем не менее далек от образа сурового фанатика, духовного аскета, равнодушного к людям, природе, красоте и окружающему миру. Любую свободную от «политики» минуту

он тратит на чтение, самообразование, страстно любит литературу, искусство, интересуется науками. Он мечтает о том времени, когда ему уже не придется быть боевиком, а можно будет отдать все силы культурной работе³²¹.

Акуратер пишет об осени 1907 г.: «...Мы (он и Трауберг. — Г. К.) увлекались художественной литературой. Т[рауберг] выписывал лучшие журналы и покупал вновь изданные произведения русских поэтов, сборники рассказов и смеялся над теми, кто политику, борьбу и искусство — всё хотел свалить в одну кучу». Он, в отличие от многих социалистов, откликался на новые веяния в литературной жизни, заявляя: «„Декаденты“ — только выдуманное ограничение, только страх понять искусство, которое ортодоксальные марксисты хотят [оценивать] лишь „по программе“»³²².

Был, по словам Акуратера, с Траубергом и такой случай: «Когда как-то раз выдалось несколько спокойных дней, он засел за книги и газеты, чтобы подготовить ответ на утверждение некоего реакционного профессора и государственного мужа о положении дел в России»³²³.

В первой половине лета 1907 г. Клапина и другой член ЛБО — Е. А. Иванова жили в Куоккале (ныне — Репино) по соседству с проживавшими там же Траубергом и Шенберг. Встречались они почти ежедневно. Клапина вспоминала: «В этой простой, домашней обстановке еще больше проявлялось обаяние Карла как человека... Надо было видеть его лицо с большими, то смеющимися, то строгими, почти суровыми глазами. Надо было видеть, с какой трогательной нежностью отстраняла его рука нарядную бабочку, прилетевшую откуда-то из темноты на наш огонь и трепетно рвущуюся к самому пламени света. Люди, не подходившие близко к смерти, м[ожет] быть, не оценят этой мелочи. Она им покажется просто сентиментальностью, а между тем в этом движении сказывается весь человек».

Мемуаристка добавляет: «...Что такое — мы? Горсть молодежи, еще не окрепшей и не установившейся... Ответственность лежит на нем, Альберте Трауберге. Как он чувствует эту тяжесть! Как печально и сурово бывает иногда выражение его лица. <...>

В атмосфере такой работы трудно не ожесточиться, под бременем такой ноши трудно сохранить „святая святых" своей души. А Карл отгоняет бабочку от свечи... Карл в короткие минуты отдыха любовно следит за усилиями какого-нибудь муравья, бегающего по траве со своей ношей»³²⁴.

Потерявший много друзей и переживший немало горя, Карл пытался скрасить, облегчить душевные муки членов отряда после гибели товарищей. В день казни одного из боевиков Трауберг почти заставил Шенберг сходить в театр. Он хотел, чтобы звуки музыки, игра актеров, сюжет спектакля отвлекли ее от ужаса смерти, болезненности утраты³²⁵.

Зубелевич так подытоживает свои наблюдения: «Душа человеческая ценилась [Траубергом] как величайшая ценность, и бережно-трогательное было к ней отношение. <...> Эту чуткость душевную вырабатывали в нем вынесенные страдания, большая любовь и еще что-то, чего назвать я не сумею, но чем богаты люди, стоящие на краю могилы, когда в человеке проявляется точно дар ясновидения, когда обостряются все способности ума, ярко всплывает любовь к жизни и к людям, всё суетное и случайное меркнет и отступает на второй план, дух человеческий, поднявшись на недосягаемую для других смертных высоту, рождает нечто вечное и могучее, человек достигает полнейшего торжества своего духа, слияния своего „я“ с чем-то беспредельным»³²⁶.

В том, что касается удобств и наслаждений, Трауберг был строгим пуританином. Соблюдал умеренность в еде, даже после бессонной ночи не позволял себе расслабиться³²⁷.

По свидетельству Акуратера, работоспособность Трауберга была исключительной: «Он был полон жизни <...> Глаза сияли; быстро, нервно и точно он оценивал каждую вещь и каждое обстоятельство, которые могли бы приблизить его к цели. Энергия била через край, и в возможности работать у него не было равных. Я не понимал, когда он спал и отдыхал, так как и днем, и ночью он встречался с разными людьми на тихих дачах Финляндии, в густых лесах и на болотах в окрестностях Келломяк (ныне Комарово. — Г. К.) и Куоккалы»³²⁸.

В другом месте Акуратер пишет: «Меня поражал мой друг Т[рауберг]. Он работал день и ночь и всё знал. Однажды не спал часов сорок и остался дома только тогда, когда силы его совсем оставили. У него тогда ужасно болела голова, он мучился и напрасно пробовал все медикаменты»³²⁹.

Возможно, сдержанность и трудолюбие Трауберга объяснялись влиянием протестантизма с его требованием умеренности и неприятием бездеятельности и лени. Ведь он родился в крае, где протестанты были в большинстве, учился в приходской школе и, даже сделавшись атеистом, наверняка сохранил этические нормы, в которых был воспитан.

Трауберг и сам отчасти выступает в роли воспитателя, своего рода светского пастора. Клапина рассказывает: «В личных расходах Карл не стесняет боевиков, предоставляя каждому определить свой прожиточный minimum. Но чутко следит за каждым, и если замечает небрежное отношение к деньгам — то опять-таки заставляет человека самого отнестись к себе критически, не оказывая со своей стороны какого-либо давления». Мемуаристка делает далекоидущий вывод: «...Тот, кто оказался восприимчив и по достоинству оценил отношение Карла к тысячам „мелочей", „пустяков", тот, можно сказать, на всю жизнь получил воспитание, которого нельзя уже испортить никакими педагогическими приемами...»³³⁰

Р. Р. фон Раупах, бывший помощником прокурора на процессе, где судились Карл и его соратники (7-11 мая 1908 г.), свидетельствует: «Члены его Летучего боевого отряда называли его „Строитель Сольнес" (герой одноименной пьесы Г. Ибсена, сильный и страстный человек, способный на восстание против традиционных ценностей. — Г. К.) и не только преклонялись перед его блестящим организаторским талантом, безукоризненной честностью и строгой до аскетизма жизнью, но искренне и глубоко любили его как человека»³³¹.

Для иллюстрации этого тезиса Раупах приводит захваченное полицией письмо одного из боевиков: «Если Вы сами поедете в город, мы можем Вас потерять. Да лучше всех нас бы повесили, чем допустить это. Вы умеете столько давать душе другого»³³².

Зубелевич пишет: «О том, как любили его (Трауберга. - Г. К.) товарищи, рассказать трудно; сказать, что за ним были готовы пойти в огонь и воду, — было бы мало»³³³. Калашников дополняет других мемуаристов: «Карла я любил и ценил, как и все мы (боевики. — Г. К), за многое, но главное — за товарищескую чуткость и демократизм. Руководя нами, он никогда не показывал своего превосходства. В нем гармонично сочетались - воля вождя с товарищеской скромностью»³³⁴.

* * *

Воззрения Трауберга по общественным вопросам не всегда очевидны. Нет сомнений, что он ненавидел царское правительство и остзейских баронов. Эта ненависть многократно усилилась после карательных экспедиций 1905-1906 гг. и гибели многих товарищей. Трауберг, по словам Акуратера, говорил: «У человека, наделенного четким пониманием действительности, у того, кто заглянул в самые ужасные глубины тирании, был только один путь: стать террористом — или надо было бежать из России»³³⁵.

Уже возглавляя ЛБО, Трауберг в конце августа 1907 г. получил сообщение об убийстве «при попытке к бегству» своего ближайшего соратника по ЛСДС Э. Ролава. Акуратер вспоминал: «Мы молчали после этого известия. А в глазах Т[рауберга] была злость, и он только сказал:

— Ничего не забудем. Может быть, наступит время свершить суд»³³⁶.

Вообще, даже в разгар своего руководства отрядом, Трауберг рассматривал эту ситуацию как временную: главным делом для него всегда была борьба за свободу Латвии. Он предполагал, если уцелеет, по окончании своей работы в ЛБО уехать на время заграницу, а затем вернуться в Прибалтику³³⁷.

Какие-либо рассуждения сугубо эсеровского и вообще социалистического характера у него отсутствуют. Проскальзывает

только — при воспоминании о начале революционной деятельности — фраза о «развитии классового самосознания» рабочих³³⁸.

Но относительно террора Трауберг рассуждал много и охотно. Он отводил ему две функции: «страхом заставить высших агентов власти сдерживаться в своей реакционно-подавительной и репрессивной деятельности» и «дезорганизовать правительственный механизм и парализовать его действия».

Для реализации второй задачи, по его мнению, было несколько вариантов: 1) «удары должны следовать один за другим с короткими промежутками времени»; 2) должен последовать ряд террористических актов в разных местах; 3) удары должны быть нанесены по целым группам правящей бюрократии (т.н. «оптовый террор»). Глава ЛБО также считал, что террор прекратится либо с капитуляцией правительства, «если разум озарит его» (во что не верил), либо с его низвержением³³⁹. В целом всё это вполне совпадало со взглядами ПСР на террористическую борьбу.

Однако в тактику террора Карл внес нечто совершенно новое, никогда до него не применявшееся. И «Народная воля» в период подготовки убийства Александра II, и БО в своей деятельности пользовались методом наружного наблюдения для выслеживания перемещений объекта предстоящего покушения. С этой целью боевики работали извозчиками, продавцами папирос, газет и т. п. Трауберг предложил сочетать старую технологию с новой — внутренним наблюдением, т.е. заведением связей с сотрудниками правительственных учреждений (даже самыми мелкими) для получения от них необходимых сведений. Такая комбинация в ряде случаев блестяще себя оправдывала, тем более что Трауберг обладал исключительными способностями добывать ценнейшие данные для успеха дела³⁴⁰.

Понимал ли глава ЛБО всю остроту моральной проблемы, возникающей при применении террора? Ведь убийство даже для благой цели, даже лиц, виновных в пролитии крови, есть всё же отнятие права на жизнь у другого человека и включение себя в цепь насилия. На этот вопрос можно твердо ответить: да, он всё прекрасно понимал.

Калашников на одном из собраний ЛБО весной 1907 г. слышал от Трауберга такие слова: «...Мы не святые, но мы и не преступники. Мы жертвы. Наихудшее, что можно сказать о нас, — это что мы ненавидим убийство и всё же убиваем, что мы безумно влюблены в жизнь и выбираем смерть. Виновны ли мы в этом противоречии? Я думаю, нет. Мы взыскуем разумной свободы для русского народа, но понимаем, что она недостижима без кровавого жертвоприношения, — и потому обречены умереть»³⁴¹.

Клапина не без оснований делает следующий вывод: «...В обособленную и психологически своеобразную семью террористов он (Трауберг. — Г. К.) вносит оттенки, присущие только его натуре; оттенки, благодаря которым террор — само по себе страшное дело, — над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского террориста, интеллигента, делается каким-то удивительно „простым", и я бы сказала „безгрешным". Простым — не грубостью примитивного восприятия „убийства" как такового, характерного для боевиков-дружинников эпохи 1906-1907 годов, — а цельностью выстраданного решения»³⁴².

Отметим, что вплоть до осени 1907 г. Трауберг всегда давал указания, исключающие гибель непричастных к правительству лиц при проведении террористических актов, из-за чего даже отменялись уже подготовленные покушения. Он резко отрицательно отнесся к взрыву дачи Столыпина 12 августа 1906 г., провозгласив: «Лучше возможная неудача и потеря товарища, чем смерть хотя бы одного случайного человека, оказавшегося рядом»³⁴³.

Однако здесь необходимо сделать две важные оговорки. Во-первых, речь изначально шла о недопустимости гибели только посторонних лиц, и в эту категорию не включались военные или полицейские, сопровождавшие того или иного правительственного чиновника, а также служащие главной противостоявшей ЛБО силы — Петербургского охранного отделения. Их гибель считалась вполне допустимой, и это выразилось и в большинстве планов отряда, и в оправдании Траубергом взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., устроенного «Народной волей» с целью убийства Александра II³⁴⁴, когда погибло 11 солдат царского караула и еще 56 было ранено³⁴⁵.

И, во-вторых, моральная строгость главы ЛБО в отношении террора всё же не смогла полностью устоять перед неумолимой логикой борьбы. Ближе к концу существования отряда он, как мы увидим, уже готов был в отдельных случаях допустить гибель непричастных к правительству лиц. Кроме того, в это же время Трауберг говорил о том, что хотел бы устроить Варфоломеевскую ночь немецким баронам, взорвав Рыцарский дом в Риге (ныне — здание Сейма Латвии) в тот момент, когда они соберутся в нем. В ответ на возражения Акуратера, что среди жертв могут оказаться невинные люди, глава ЛБО ответил: «Только некоторые невинные! А когда топчут и расстреливают целый невинный народ только потому, что он хочет жить, иметь свою культуру, будущее и свободу? Виновны ли те тысячи революционеров, которые замучены по велению баронов только потому, что в них проснулось высшее человеческое представление о справедливости?»³⁴⁶

Мемуаристы, однако, сохранили два характерных эпизода, когда — в столкновении с людьми грубыми, готовыми спокойно проливать чужую кровь ради абстрактных идеалов — в Трауберге брал верх более тонкий моральный строй личности.

В январе 1907 г. приехал в Финляндию из Сибири и был принят Карлом в ЛБО Михаил (Меер) Абрамович Левенсон³⁴⁷. Скажем несколько слов о его биографии до вступления в ЛБО. Сын купца II гильдии, Левенсон родился 29 ноября 1888 г. в селе Качуг Верхоленского уезда Иркутской губернии. В 1898 г. вместе со всей семьей переехал в Иркутск. Учился в Иркутском коммерческом училище. Увлекся революционными идеями, в 1905 г. стал членом ПСР. Вел пропаганду среди рабочих — железнодорожников и печатников. На короткое время арестовывался, после чего был исключен из училища³⁴⁸. Затем участвовал в боевой деятельности, входил в созданную в августе 1906 г. боевую организацию при Иркутском комитете ПСР. 18 сентября 1906 г. арестован в Иркутске по подозрению в подготовке

террористических актов, заключен в местную тюрьму³⁴⁹. Бежал оттуда в ночь с 9 на 10 октября 1906 г. с более чем десятком заключенных³⁵⁰.

Вступил в Летучий боевой отряд Сибирской области (существовал в 1906-1907 гг. и подчинялся Сибирскому областному комитету ПСР). По-видимому, участвовал в убийстве 15 декабря 1906 г. в Омске губернатора Акмолинской области Н. М. Литвинова³⁵¹, обвиненного эсерами в жестоком, с избиениями и человеческими жертвами, подавлении крестьянских волнений в Ставропольской губернии в 1906 г. (все исполнители этого террористического акта благополучно скрылись).

Калашников, знавший Левенсона еще с 1905 г., характеризовал его как «отважного парня с жестокими серыми глазами и фанатичной верой в терроризм». Согласно Калашникову, он выступал ярым сторонником частных экспроприаций, т. е. изъятия в пользу ПСР денег и имущества буржуазии³⁵². Между тем II съезд ПСР 15 февраля 1907 г. принял резолюцию о безусловном запрещении таких деяний и обязательном исключении их участников

из партии. При этом экспроприации казенных сумм были разрешены, но только под строгим контролем и руководством ЦК ПСР³⁵³.

В связи с этим Левенсон собирался выйти из партии перед совершением частной экспроприации и в случае поимки объявить себя обычным уголовником. В период, когда ЛБО страдал от недостатка средств, агитация Левенсона пришлась как нельзя кстати, имея некоторый успех. Трауберг не соглашался с Левенсоном и, в частности, заявил, что его действия в качестве полууголовника вызовут осуждение со стороны тех, кто знал его «как честного, идейного политического борца»³⁵⁴.

Дальнейший их разговор воспроизведем дословно по мемуарам Калашникова.

Левенсон ответил Траубергу с едким сарказмом:

«—У меня есть только одно убеждение: всё, что я делаю, должно быть направлено на уничтожение врагов народа и на торжество революции. Какое мне дело, если пара дураков оценит мой поступок в рамках своих узких, тупых воззрений?

— Но ты... ты самый узкий фанатик, какого я когда-либо встречал! — воскликнул Карл.

— Можешь считать меня фанатиком, а я считаю себя человеком, преодолевшим ваши предрассудки и создавшим новое мировоззрение.

— И каково же оно?

Левенсон бросил на Карла суровый взгляд и произнес, нарочито отчеканивая каждое слово:

— Если мы хотим принести счастье будущим поколениям, невозможно, подобно всем вам, останавливаться на полпути. У вас нет силы побороть в себе старые принципы христианской морали. Они, как моль, разъедают ваши души. Вы и христианским путем не следуете, и не пролагаете с нами пути новой морали. Вы где-то посередине. Вы одобряете отнятие жизни у врага, а отнять его собственность колеблетесь. Где тут логика? Ее нет. И не моя вина, а ваша, что, совершая экспроприацию во имя революции, я должен скрывать свой подлинный символ веры... Но о чем спор? Какое значение имеет индивидуальная жизнь в великом процессе построения общества? Никакого.

— То, каким ты изображаешь новое общество, кажется мне ужасным, — взорвался Карл. — Если бы я верил, что подобная

химера может стать реальностью, я бы скорее боролся с тобой, чем с царем.

— Ты революционный романтик, подобно большинству остальных, — не смутившись, настаивал Левенсон. — Ты хочешь „капитал приобрести и невинность соблюсти", хочешь совершить революцию в белых перчатках»³⁵⁵.

Сложно не согласиться с Левенсоном и в заключительной части его речи, и в рассуждениях о том, какую своеобразную — с точки зрения последовательного и беспощадного революционера — мораль исповедовали Трауберг и его соратники. Но эта непоследовательность и своеобразие, на наш взгляд, придают особую ценность личности Трауберга, делая его фигуру сложной, неоднозначной, далекой от прямолинейного революционного фанатизма, который позднее привел Левенсона в стан большевиков.

Другой характерный для Трауберга эпизод, относящийся к более раннему времени — ноябрю или началу декабря 1906 г., — красочно описал в своих воспоминаниях Шнееров.

Карл попросил Шнеерова присутствовать при разговоре с бывшим матросом, участником восстания в Кронштадте 19-20 июля 1906 г. Он хотел вступить в отряд и был рекомендован членом ЛБО Н. Егоровым, тоже моряком из Кронштадта. Шнееров принес с собой вечерние петербургские газеты и обратил внимание Трауберга на следующую заметку: «В одном пустыре в Заводском районе найдено тело околоточного надзирателя, убитого из револьвера. Причина убийства не установлена и никаких следов убийц не найдено. После покойного остались жена и двое детей».

Матрос опоздал на два часа. Газета с заметкой об убийстве надзирателя лежала на столе, и вошедший начал ее читать. Трауберг исподлобья смотрел на него. Прочитав, моряк отодвинул

газету. Последовавший за этим диалог мы воспроизводим почти дословно.

«Вдруг Карл спросил:

— Почему вы убили надзирателя?

Я смотрел то на одного, то на другого, ничего не понимая, затаив дыхание. Что это? Наитие? Или способ огорашивания? Я ждал, что матрос ответит, что он ничего не знает. И вдруг я слышу:

— Надзиратель, мне казалось, шел за мною.

— Я не могу знать. Было темно. Проходя мимо фонаря, я заметил блестящие пуговицы и эполеты. Когда я повернул в переулок, он тоже повернул, и я решил, что он следит за мною. Когда мы подошли к пустырю, я повернулся лицом к нему и выстрелил...

— А разве вы не могли просто скрыться, перепрыгнув через какой-нибудь забор?

— Ну да, после выстрела я это и сделал. И скрылся. Да что вы расспрашиваете? Ведь это был только околоточный, полицейский...

— Только околоточный! — Карл прошептал чуть слышно. Он побелел и сразу осунулся. Сидел с закрытыми глазами. Видно было, что делает усилие над собою. Борется.

Мы сидели молча. Прошло некоторое время. Каждый углубился в свои думы, в свои мысли...

— Что с вами, товарищ? Чего вы взъелись? Одним полицейским меньше. Разве „они“ нас жалеют? Не преследуют? Не хватают почем зря?

Матрос искренне недоумевал. <...> Вдруг Карл тихо, цедя слова, спросил:

— Товарищ, какая разница между карателем-террористом и простым убийцей? И то и другое ведь — убийство. Это, товарищ, не только знать нужно, это нужно чувствовать. Взять на свою совесть убийство — дело тяжелое... Те, для кого убивать легко, не должны идти в террор. Если бы это было так — не было бы разницы между нами и „ими“».

Шнееров пишет, что в точности запомнил каждое слово главы ЛБО — как заповедь.

Матрос не был принят в отряд³⁵⁶.

М. С. Фельдман повествует об этой истории несколько иначе. Он называет имя моряка — Андрей — и говорит, что тот сразу же произвел впечатление хотя и смелого, но чрезвычайно неуравновешенного человека. Он поехал в Петербург из Финляндии, где тогда базировался отряд, с целью увидеться с родными. Вернулся навеселе и рассказал об убийстве надзирателя Фельдману (скорее всего, уже после Трауберга). При этом Андрей настаивал, что околоточный был его «старый знакомый», узнал его и хотел арестовать. У Фельдмана остался очень неприятный осадок от этого разговора. Он также пишет, что вопрос о приеме Андрея в ЛБО решался на общем собрании отряда и все единогласно высказались против него. После этого Андрей ушел к анархистам, участвовал в ряде экспроприаций, проявляя исключительную храбрость. Впоследствии он был схвачен и повешен³⁵⁷.

Уточнения Фельдмана говорят о том, что решение об отводе Андрея принимал не один Карл и оно диктовалось не только моральными, но и прагматическими соображениями. Однако лично для Трауберга всё же этическая сторона играла в данном случае решающую роль. И весь этот эпизод очень ярко показывает его характер и нравственный облик. Ведь оснований ненавидеть российскую полицию он имел гораздо больше, чем моряк-убийца. Однако глава ЛБО был человеком совсем иного склада.

Первоначальные условия существования отряда

Первое собрание членов ЛБО состоялось в начале ноября 1906 г. в Выборге на даче адвоката П. Н. Переверзева (будущего министра юстиции Временного правительства). В него первоначально входило всего семь человек: сам Трауберг, Н. С. Калашников, А. И. Карташёва, Э.-М. Я. Резовская, Б. С. Синявский, М. С. Фельдман и А. Я. Шенберг³⁵⁸.

Трауберг произнес небольшую речь, которую Фельдман спустя четверть века воспроизводил так: «Пусть не смущает вас такой небольшой состав нашего отряда. Всякая боевая организация не должна разбухать, она должна быть эластичной, сильно спаянной, чтобы быстро решать все вопросы, связанные с ее деятельностью. Нечего сомневаться, что приток желающих идти в террор будет велик. Из подходящих кандидатов и будет организована та

периферия, из которой мы будем, по мере надобности, пополнять основное ядро. Требуется самое тщательное ознакомление с каждым кандидатом. Прием нового товарища в основное ядро может быть произведен лишь по единогласному решению всех членов»³⁵⁹.

Фельдман говорит о чувствах, переполнявших новоявленных боевиков во время, казалось бы, чисто делового и совершенно не высокопарного выступления Карла. По словам мемуариста, каждый понимал, что переступает какую-то невидимую грань и отныне все его силы и думы будут насыщены только делами отряда. Порвутся связи с самыми близкими. В любой момент, когда потребуется, надо быть готовым идти на смерть. И лишь тогда можно будет передать родным свой последний привет³⁶⁰.

Состав ЛБО не был стабильным и в течение первых двух месяцев (как и в последующем) постоянно менялся. Синявский в декабре 1906 г. перешел в другую эсеровскую структуру — Боевой отряд при ЦК ПСР (в дальнейшем — ЦБО)³⁶¹. В ЛБО еще в ноябре были приняты Н. Егоров, П. А. Воробьёв и Н. Лиходедов (впоследствии судимый как В. В. Березин)³⁶². Вероятно, в ноябре—декабре

в отряд вошли и еще какие-то лица, чьих имен сохранившиеся источники не называют.

Данных о наличии какого-либо устава ЛБО нет. Возможно, что его и не было, хотя другой, более низкий по рангу летучий боевой отряд — Центральной области — имел-таки свой устав. В нем, в частности, декларировались следующие нормы:

1) цель отряда — выполнение крупных террористических актов в пределах области; 2) беспрекословное повиновение боевиков организатору, назначаемому и сменяемому областным комитетом; 3) ключевая роль организатора в подборе членов отряда; 4) готовность каждого боевика пожертвовать своей жизнью во имя дела; 5) обязанность членов отряда принимать участие как в подготовке, так и в исполнении террористических актов; 6) возможность выйти из отряда или отлучиться, но лишь с ведома организатора; 7) отказ от дачи показаний следственным и судебным властям в случае ареста³⁶³.

По-видимому, правила ЛБО — писаные или неписаные — были примерно такими же, но с двумя отличиями. Первое (о чем уже говорилось выше) — ключевая роль общих собраний в жизни отряда и отсутствие со стороны Трауберга склонности требовать от боевиков безоговорочного подчинения. Второе — ЛБО был учрежден и действовал под контролем не областного комитета, а самого ЦК, что повышало его статус. Посредником между отрядом и ЦК был опытный партийный работник В. В. Леонович³⁶⁴.

Уже в самые первые недели существования «траубергского» ЛБО возник острый конфликт между ним и «старой гвардией» из БО — Азефом и Савинковым. Причем его характер и причины по-разному изображаются в источниках.

Согласно мемуарам Калашникова, руководители БО хотели напрямую подчинить себе отряд и были недовольны его, как им казалось, плохой дисциплинированностью. В одной из квартир на Невском проспекте в Петербурге состоялась встреча Азефа и Савинкова, с одной стороны, и представителей ЛБО в лице Трауберга и Калашникова — с другой стороны. На этом собрании

также присутствовал Михалевич от боевого коллектива Петербургского комитета ПСР.

Говорил в основном Савинков, причем, по впечатлению Калашникова, голос и манера поведения второго человека в БО напоминали типичного бюрократа (отметим здесь уже от себя, что в романе «То, чего не было» Савинков более всего бичует бездушие «революционной бюрократии» и ее оторванность от жизни). Главные тезисы его речи сводились к следующему: «...Революционный долг и дисциплина требуют вашего подчинения нам. Среди бойцов нет места партизанщине. Централизация власти — вот что здесь важно. Если вы пришли к нам, запомните одно: подчинение, подчинение и еще раз подчинение».

Азеф добавил всего лишь несколько слов, зато затронул очень важный вопрос — денежный: «...Никакой поддержки из партийных средств независимому отряду. Абсолютное подчинение нам — или ничто».

Михалевич с горячностью пытался защищать ЛБО, но его выступление не изменило ситуацию и не произвело большого впечатления на присутствующих³⁶⁵.

Карл возражал Азефу и Савинкову куда более ярко и логично, при этом ни разу не повысив голоса:

«В революционном деле подчинение не может строиться на базе армейского подхода, — говорил он, и за его мягкими ироничными фразами безошибочно угадывалась твердость. — Солдаты революции не должны слепо исполнять приказы. Они должны подчиняться только тогда, когда это подчинение не вступает в конфликт с их разумом и совестью. Иное поведение было бы опасно для любого из нас. То, что вы определили как партизанщину, по моему разумению есть в данный момент единственный метод успешной борьбы с блестяще организованными силами правительства. Не забудьте, что один партизанский отряд, не получив от вас ни финансовой, ни технической помощи, совершил акт против генерала Мина...»

Трауберг продолжал: «...Кроме того, почему вы считаете, что старые террористические методы более совершенны, чем наши? Вы же сами знаете, что после великого князя Сергея вам не удался ни один акт. Я говорю это не в упрек, а привожу как свидетельство того, что ваши методы борьбы несовершенны. Вот почему я не в состоянии понять вашей неприязни к нашему отряду, пытающемуся решать общие для всех нас задачи революционной борьбы. Неужели

нам отказано в помощи просто потому, что мы не хотим допустить вашего вмешательства в наши внутренние дела, и потому, что мы разнимся в понимании методов военных действий? Пожалуйста, поверьте, что независимость нашего отряда чисто техническая: мы не подвергаем сомнению идейные принципы партии. Однако ваш отказ помочь нам способен уронить наш престиж и отдать нас на милость нашего общего с вами врага. Если нас разгромят, вина за это ляжет на вашу совесть. Это всё, что я хотел сказать»³⁶⁶.

Вслед за этим Савинков с нескрываемым раздражением констатировал, что ЛБО — это «революционные смутьяны», которым не может быть места в рамках ПСР. Азеф ограничился повторным заявлением о том, что отряд не получит помощи от ЦК. После чего все участники встречи холодно расстались, не обменявшись рукопожатиями³⁶⁷.

Сообщение Калашникова о трениях руководства БО и ЛБО в ноябре 1906 г. находит подтверждение в показаниях, которые в 1910 г. давали Аргунов и Чернов Судебно-следственной комиссии ПСР по делу Азефа. При этом Аргунов всего лишь кратко отметил, что «руководители прежней БО отзывались очень резко об этой группе, узнав о ее „методах“»³⁶⁸. Чернов же дал более развернутую картину: «...Азеф и Савинков были с самого начала против разрешения группе Карла действовать. Они указывали на то, что эта группа не является выдержанной в конспиративном отношении, что она делает очень много преступлений против строгих правил конспирации. Поэтому они требовали ее распущения <...> и неразрешения ей работать под партийным флагом. Споры эти одно время до того обострились, что как-то <...> из-за одного, какого-то очень резкого выражения Савинкова по поводу этой группы у нас с ним было очень резкое столкновение...»³⁶⁹

Однако сам Савинков в той же комиссии опровергал мнение о своей враждебности к ЛБО, говоря, что об отряде никакого представления не имел и видел Карла только один раз в жизни.

А с Черновым Савинков ругался якобы потому, что ЛБО запрашивал разрешения на осуществление террористического акта в отношении главного военного прокурора В. П. Павлова, но по маршруту, где его предполагалось подстеречь, периодически ездил и другой, похожий на него генерал, который мог погибнуть вместо намеченной жертвы³⁷⁰.

Кто тут прав?

Нам кажется немыслимым, чтобы все три свидетеля — Калашников, Аргунов и Чернов — просто-напросто выдумали конфликт руководства БО и ЛБО. В 1910 г. ЛБО уже считался героической страницей истории ПСР, и, скорее всего, Савинкову было неудобно признаться, что в ноябре 1906 г. он резко и, как стало ясно позднее, несправедливо нападал на отряд. К тому же всё это, очевидно, явилось следствием интриги Азефа, недовольного появлением неподконтрольной ему боевой структуры, и Савинкову тем более неприятно было, что он невольно выступал рупором авантюриста и полицейского агента.

* * *

Базой ЛБО была Финляндия, а конкретно — место около поселка Териоки (ныне — город Зеленогорск). Во время приезда в Петербург члены отряда ночевали чаще всего в общежитии Политехнического института в Лесном у сочувствовавших эсерам студентов. Там же ЛБО и собирался для обсуждения текущих дел.

Имелись у отряда и две явочные квартиры в Петербурге: одна на станции Удельная Финляндской железной дороги, другая — на Широкой улице (ныне —Ленина) на Петроградской стороне³⁷¹.

ЦК ПСР первоначально считал ЛБО боевой структурой второстепенного значения. Для понимания ситуации очень важно отметить, что БО — главная боевая сила ПСР — была распущена примерно 20 ноября 1906 г. вследствие интриг Азефа. На ее месте были созданы несколько групп, основной из которых стал уже упоминавшийся ЦБО во главе с Л. И. Зильбербергом³⁷². 21 декабря

1906 г. этот отряд совершил успешный террористический акт — убийство петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница³⁷³.

Что же касается ЛБО, то Аргунов вспоминал: «Сначала группа Карла <...> не внушала доверия. Казалось очень непрочным ее существование, несерьезными ее замыслы, и был неизвестен ее представитель Карл»³⁷⁴. Поэтому денег на ЛБО выделялось крайне мало. Натансон — одна из главных фигур в ЦК — сообщает о 500-600 рублях в месяц в ранний период деятельности отряда³⁷⁵. Фельдман свидетельствует, что первое время ЛБО получал от ЦК в месяц по 500 рублей, приблизительно по 45-50 рублей на человека, причем в эту сумму входили расходы не только на комнату, питание и одежду, но и на разъезды. Всё это отрицательно влияло на работу отряда³⁷⁶.

Аргунов в целом солидарен с Фельдманом, заявляя, что ЛБО сложно было думать о новых методах боевого дела, когда членам его за неимением средств приходилось почти ежедневно ездить ночевать к знакомым в Териоки или базироваться в таких уязвимых учреждениях, как общежитие в Лесном³⁷⁷.

ЦБО изначально был поставлен в гораздо лучшие условия — на его содержание отпускались немалые деньги, в среднем по 150 рублей на человека³⁷⁸. Как образно выразился Калашников, «у нас не было ничего, кроме безрассудной отваги и фанатичной решимости юности умереть с честью»³⁷⁹.

Прайсман Л. Г. Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. С. 209-212; Попова В. Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 200-202; Из истории партии с.-р. Показания В. М. Чернова по делу Азефа... С. 180-181.