После разгрома ЛБО и казни Лебединцева и его товарищей ожидали суда боевики, которых арестовали ранее — в июле-ноябре 1907 г.: Трауберг, А. Я. Шенберг, Елена и Николай Ивановы, Э.-М. Я. Резовская, Ф. С. Масокин. Вместе с ними должны были судиться лица, тесно связанные с отрядом, — А. П. Белоцерковец, Д. Г. Ветлугин, М. П. Иванова (мать брата и сестры Ивановых), а также В. Л. Бурыгин и М. В. Корнильева.

О личностях вышеуказанных арестантов (кроме Бурыгина и Корнильевой), как и о делах, в которых они участвовали, в той или иной степени рассказывалось выше. Что же касается Бурыгина и Корнильевой, то они оказывали содействие членам ЛБО в организации их встреч²³⁰¹. Этих двух эсеров задержали соответственно 28 ноября 1907 г.²³⁰² и 24 февраля 1908 г.²³⁰³ в Петербурге.

Первый глава отряда, как и большинство задержанных, содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. По свидетельству Иванишина, всё время заключения Трауберг «вел себя безукоризненно и исполнял в точности все установленные <...> правила»²³⁰⁴.

4-6 марта 1908 г. Карл сделал большое заявление, где изложил свою биографию, взгляды на террор и моральные качества террористов, а также ответил на некоторые ложные утверждения, содержавшиеся в показаниях Масокина²³⁰⁵. 7-10 марта Трауберг дал дополнительные разъяснения по целому ряду вопросов²³⁰⁶. Отдельные факты, касающиеся прошлых дел и погибших товарищей, он сообщил

Здесь добавим, что смотритель Трубецкого бастиона приводит любопытную фразу главы ЛБО о премьере, на которого под его — Карла — руководством готовилось три покушения: «...Столыпин — поразительно стойкий и необыкновенно спокойный и храбрый человек»²³⁰⁸.

Несмотря на всю ненависть к премьеру, виновному — прямо или косвенно — в гибели почти всех его друзей и соратников, Трауберг как настоящий воин воздал должное храбрости и стойкости своего врага.

24 апреля 1908 г. было закончено составление обвинительного акта об 11 подсудимых. Всем им, кроме Бурыгина, Ветлугина и Корнильевой, предъявили обвинение в том, что они состояли членами ЛБО, устраивали явочные квартиры, имели в своем распоряжении оружие и разрывные снаряды, обсуждали планы подготовки покушений. Бурыгин, Ветлугин и Корнильева обвинялись в помощи отряду.

Помимо этого, Масокину, Елене и Николаю Ивановым ставилось в вину участие в попытке осуществления конкретных террористических актов, намеченных на 15 октября 1907 г. Масокину также инкриминировалось покушение на убийство Щегловитова 18 октября 1907 г., Траубергу — организация трех террористических актов и намерение устроить убийство министра юстиции, Белоцерковцу — умысел лишить жизни Николая II и великого князя Николая Николаевича²³⁰⁹.

О том, на чем базировались эти обвинения и насколько они были справедливы и доказаны, говорилось ранее, и мы не будем к этому возвращаться.

Трауберг 1 мая в письме брату Эдуарду так оценил ситуацию:

«Эвци (уменьшительная форма имени Эдуард. — Г. К.)! Через неделю нас будут „судить“. Каков будет результат — знаю. Из твоих знакомых смерть ждет Иванову (девушка, с которой я жил в одном доме) и, возможно, также Алци (уменьшительная форма имени Альвина. — Г. К.). Из мужчин, кроме меня, еще одного (скорее всего,

имеется в виду Белоцерковец. — Г. К).Так что в худшем случае будем впятером, в лучшем — я один. Желал бы последнего. — Как видишь, я в конце пути. Следствие длилось пять месяцев, так что оглянуться назад было времени достаточно... Много грехов, много ошибок»²³¹⁰.

Мать Анатолия Белоцерковца — Вера Васильевна — прилагала массу усилий, чтобы избавить своего сына от сурового наказания. Ее основной довод — Белоцерковец психически болен и не может подлежать суду. В своем прошении в Петербургский военно-окружной суд от 28 апреля она писала о сыне:

«Он уже давно удивлял меня своими странностями, рассеянностью и беспамятностью, но резко бросилось это мне в глаза на свиданиях. Он совершенно безразлично относится ко всему окружающему, к делу своему совершенно безучастен, живет каким-то внутренним миром. Плохо усваивает разговор, отвечает невпопад, путается, ничего не помнит, мешает действительность со своими личными мыслями»²³¹¹.

В. В. Белоцерковец сообщает, что старший врач Петропавловской крепости В. Ф. Зибольт и профессор-терапевт Д. Л. Романовский вынесли заключение, «что сын мой действительно ненормальный», и нашли у него «нервно-истерию с резко выраженными признаками вырождения»²³¹². Вера Васильевна также упоминает о дурной наследственности Белоцерковца, перечисляя случаи помешательства, неврастении и истерии многих его родственников со стороны отца. В связи со всем этим она просит «дать делу о моем сыне направление, указанное в ст[атьях] 353 и 356 Уст[ава] уг[оловного] суд[опроизводства]»²³¹³.

Согласно статье 353, следователь, убедившись «через освидетельствование» судебным врачом в умственном расстройстве лица, обвиненного в преступлении, передавал дело в распоряжение прокурора. А затем, как следовало из статьи 356, судебное преследование обвиняемого, признанного сумасшедшим или безумным,

могло быть вообще прекращено, но «не иначе как с разрешения окружного суда или судебной палаты по принадлежности»²³¹⁴.

В суд через несколько дней поступило подписанное 24 апреля Зибольтом и Романовским заключение о состоянии здоровья Белоцерковца. В нем, однако, не было слов о его ненормальности, но действительно присутствовал вывод об «истеро-неврастении» «с признаками вырождения»²³¹⁵.

Зибольт в свое время служил вместе с отцом Белоцерковца и знал его задолго до его ареста. 29 апреля врач уже от себя лично обратился с письмом к генерал-майору П. Д. Никифорову, который, как и в предыдущем деле ЛБО, должен был председательствовать на суде. В своем послании Зибольт утверждал, что твердо уверен в ненормальности Белоцерковца, и просил «об освидетельствовании его умственных способностей» специалистами²³¹⁶.

Ни прошение В. В. Белоцерковец, ни заключение врачей, ни обращение Зибольта никаких последствий не имели.

Вся это хорошо показывает ту жесткую, напряженную и безжалостную атмосферу, которая царила в судебных коридорах накануне процесса над Траубергом и его соратниками.

***

Заседания Петербургского военно-окружного суда по делу Трауберга и членов ЛБО проходили пять дней — с 7 по 11 мая 1908 г. Председателем был Никифоров, обвинение поддерживали военный прокурор В.-Ч. С. Корейво и его помощник Р. Р. фон Раупах. Среди адвокатов были известные фигуры политической истории первой четверти XX века — Переверзев (защищал Елену Иванову и Шенберг), Н. Д. Соколов (защищал Резовскую и всех Ивановых) и, наконец, А. Ф. Керенский, помогавший Переверзеву в его защите²³¹⁷.

Сразу оговоримся, что мы не будем писать о тех заявлениях и показаниях обвиняемых на суде, которые касались конкретных

дел и эпизодов, — об этом уже рассказывалось выше. Наша цель — воссоздание общей атмосферы процесса и того, как в целом вели себя подсудимые.

Отзывы о Никифорове не совсем согласуются между собой. Фигнер — вероятно, со слов кого-то из адвокатов (скорее всего, Соколова) — называет Никифорова одним «из самых свирепых военных судей», «настоящим садистом», который любил говаривать: «Мне бы только не были моложе 17 лет — всем будет 279 ст[атья] (XXII книги Свода военных постановлений, предусматривавшая смертную казнь. — Г. К.)»¹.

Керенский, напротив, изображает Никифорова чуть ли не гуманистом: «Будучи очень набожным, он ходил молиться в церковь всякий раз перед вынесением смертного приговора»²³¹⁸.

Возможно, наиболее объективную характеристику Никифорову дает Раупах: «...Человек неплохой, но только очень уж бесхитростный, понимавший все жизненные явления только с точки зрения „доброго старого времени“. Он ненавидел всякое новаторство, а революционное в особенности».

Видимо, именно идеологической установкой, а вовсе не свирепостью и садизмом объяснялась жесткая и резкая манера поведения этого судьи.

О подсудимых Раупах отзывается следующим образом: «Кроме предателя Масокина, сидевшего на суде отдельно от других, все обвиняемые производили впечатление одной сплоченной и дружной семьи, которую Трауберг опекал с заботливостью любящего отца или старшего брата»²³¹⁹.

Фигнер — опять-таки явно по рассказам кого-то из защитников — описывает любопытный эпизод первого дня процесса. После заявлений подсудимых Никифоров отругал обвинителей за то, что они ошиблись, не поставив перед Резовской и Шенберг вопрос об их участии в подготовке террористических актов. Он, председатель, намерен исправить эту ошибку. Тогда Раупах, не желавший лишних виселиц, отыскал Соколова (адвоката Резовской) и сообщил ему о предстоящей ловушке. Соколов посоветовал своей подзащитной всё отрицать, но та возмутилась: «Неужели вы думаете, что я могу пойти на каторгу с ложью на устах?» Однако защитник всё же убедил ее не делать благородно-самоубийственного поступка, объяснив, что, признавшись во всём, она тем самым косвенно подставит и других боевиков — прежде всего Шенберг и Елену Иванову²³²¹.

8 мая на процессе много времени было уделено здоровью Белоцерковца. Зибольт и Романовский повторили свое прежнее мнение, что считают его «ненормальным с явно выраженными признаками вырождения». Но при этом признались, что не являются психиатрами. Вслед за этим по настоянию прокурора и председателя суда они вынуждены были констатировать, что «в своих суждениях Белоцерковец никогда никаких ненормальностей не проявлял»²³²².

После этого выступали свидетели, знавшие Белоцерковца в прошлом, и его мать, которые настаивали на ненормальности подсудимого²³²³. Затем адвокат обвиняемого М. Л. Гольдштейн ходатайствовал об освидетельствовании Белоцерковца специалистами-психиатрами, «которые точно установят степень нормальности его умственных способностей». До проведения этого обследования защитник просил выделить дело о Белоцерковце в отдельное производство.

Прокурор и его помощник высказались против предложений Гольдштейна, «так как, по их мнению, свидетели не установили ненормальности умственных способностей» подсудимого. Суд встал на сторону обвинителей и отказал адвокату в его просьбах²³²⁴.

8, 9 и половину дня 10 мая на процессе рассматривались конкретные обвинения в адрес всех подсудимых, кроме Трауберга

и Шенберг²³²⁵. Характерно, что едва ли не главным защитником троих обвиняемых — Резовской, Елены и Николая Ивановых — выступал сам Карл²³²⁶. Раупах очень яркими красками изобразил поведение главы ЛБО на суде: «Своей собственной участью он совершенно не интересовался, ничего не опровергал, ни в чем себя не оправдывал и со своего места подымался только тогда, когда вопрос касался виновности других <...> Трауберг сумел внушить судившим его гвардейским полковникам такое уважение к себе, что они верили каждому его слову. Присутствуя при их разговорах вне судебной залы, я могу удостоверить, что многие из обвиняемых смягчением своей участи были обязаны Траубергу в гораздо большей степени, чем своим талантливым адвокатам»²³²⁷.

Вряд ли помощник прокурора — убежденнейший монархист и консерватор — мог тут что-либо преувеличить.

Представитель другой стороны — Керенский — подтверждает слова Раупаха: «Достойное поведение Трауберга на суде произвело впечатление на всех присутствующих, убедившихся, что он говорит правду». Сам Никифоров, по свидетельству мемуариста, как-то раз произнес: «Если Трауберг это говорит, значит, так оно и есть»²³²⁸.

В полицейском отчете о дневном судебном заседании 10 мая сообщается, что Трауберг появился на нем с цветком. Никифоров при этом заметил, что и на предыдущие два заседания (вечернее 9 мая и утреннее 10 мая) Карл приходил с красной гвоздикой. Попытка председателя выяснить, кто передавал цветы подсудимому, не увенчалась успехом. Цветок у главы ЛБО не был отобран²³²⁹.

Помощник прокурора так описывает эту историю: «В одно из заседаний кто-то из адвокатов передал обвиняемым несколько живых цветов. Заметив их в руках сидевших за решеткой подсудимых, Никифоров вызвал наблюдавшего за порядком офицера-коменданта и, сделав ему в крайне резкой форме публичный выговор, приказал немедленно все цветы отобрать».

Раупах продолжает: «На другой день кто-то уже из публики, пользуясь перерывом заседания, подошел к решетке и незаметно положил на место, где обыкновенно сидел Трауберг, две красные

гвоздики. Ввели обвиняемых, следом за ними вошли в залу судьи, и Трауберг, взяв лежащие на его месте гвоздики, растерянно недоумевал, что ему с ними сделать. Скандал был неизбежен, но, к общему изумлению, его не последовало. Никифоров посмотрел на Трауберга, погладил свою седую бороду и, ничего не сказав, открыл заседание. Так Трауберг и просидел весь этот день с гвоздиками в руке»²³³⁰.

Как можно заметить, данные полицейского отчета и свидетельства мемуариста в вопросе о цветах несколько расходятся. Однако факт передачи цветов Карлу от кого-то из присутствующих и последующая терпимая реакция председателя подтверждаются обоими источниками и говорят сами за себя.

10 мая к половине четвертого часа дня судебное следствие было завершено. Наступало время для произнесения обвинительных речей. Перед этим у обвиняющей стороны возникли разногласия с полицейскими властями. Речь шла о юридической квалификации действий Елены и Николая Ивановых, бывших, согласно показаниям Масокина (оспариваемым другими свидетелями), сигнальщиками при запланированных, но не осуществленных покушениях на петербургского градоначальника и министра юстиции 15 октября 1907 г. В обвинительном акте этих боевиков считали соучастниками подготовки данных террористических актов²³³¹.

Раупах вспоминал: «Я находил это их деяние по закону вовсе ненаказуемым и находил возможным обвинять их лишь в принадлежности к боевой организации. Юридически я был прав, и мой начальник, прокурор генерал Корейво, разделяя мою точку зрения, предложил ее министру Макарову (А. А. Макаров в 1908 г. был не министром, а товарищем министра внутренних дел, ведающим полицией. — Г. К.)». Реакция заместителя Столыпина была весьма резкой: «Он квалифицировал их действия как соучастие в покушении на убийство градоначальника, наказуемое смертной казнью. <...> „Мы, — сказал министр, — затрачиваем массу труда и денег на изъятие революционных элементов, а вы занимаетесь тонкими юридическими анализами“».

Обвинителям пришлось подчиниться, но Корейво, чтобы не заставлять Раупаха говорить против своей совести, предложил следующий выход: помощник прокурора излагает фактические

обстоятельства дела, а квалификацию, т. е. указание статей закона с полагающимся наказанием, прокурор брал на себя²³³².

Так и было сделано. Следует сказать, что обвинительная речь Раупаха в целом не отличалась терпимостью по отношению к подсудимым и далеко не во всём была объективной. Помощник прокурора считал «в общем правдивыми и искренними» показания Масокина — на основании того, что тот «сообщил такие сведения, касающиеся даже его самого и клонящиеся к отягощению его вины, которые без его показания могли быть и не обнаружены»²³³³. Однако, как мы уже писали, Масокин — личность запутавшаяся и запуганная — в своих объяснениях не всегда поддавался логике, периодически их менял и, будучи иногда полностью откровенен, в других случаях явно лгал, выгораживая себя. Впоследствии и сам Раупах, поработав в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, признавал в мемуарах, что Масокин знал в действительности далеко не всё, о чем свидетельствовал²³³⁴.

О Карле помощник прокурора отзывался с уважением: «Этот человек — убежденный революционер. Совершенные им преступления истекают из глубокого убеждения, из усвоенных им принципов. <...> Среди его единомышленников он пользуется громадной популярностью, и обаяние его настолько сильно, „что пусть лучше всех их повесят, чем потерять Трауберга“. Вся его жизнь — это служение революционному движению, которому он служит не без успеха»²³³⁵.

Раупах настаивал на вине Белоцерковца в замысле убийства императора и великого князя Николая Николаевича²³³⁶, хотя, напомним, обвинение Белоцерковца во многом базировалось на весьма сомнительном протоколе его устных показаний, написанном 10 марта 1908 г. следователем по особо важным делам М. С. Тлустовским и не подписанном обвиняемым.

Свое выступление помощник прокурора закончил моральными сентенциями, обличающими ЛБО: «Прошло то время, когда средства оправдывались целью. <...> На социалистах-

революционерах тяготеет страшное обвинение в массе пролитой человеческой крови. <...> Вспомните, господа судьи, <...> образы убитых ими людей; за них никто вас здесь не просит; лишь одно обвинение на их стороне; их много, и все они жертвы летучих отрядов партии социалистов-революционеров»²³³⁷.

Затем говорил Корейво, который перечислил статьи закона, инкриминируемые подсудимым, и наказания, из них вытекающие. В отношении Трауберга, Елены и Николая Ивановых, Масокина и Белоцерковца речь шла о смертной казни²³³⁸. Заканчивал прокурор на суровой ноте: «...Приходится применять к этим пяти лицам самое тяжкое наказание — смертную казнь, но если судьи вспомнят, сколько зла причинено ими, то совесть их будет спокойна»²³³⁹.

На самом деле, однако, если верить Раупаху, Корейво разделял мнение своего помощника о том, что брат и сестра Ивановы не должны обвиняться в подготовке террористических актов и, следовательно, приговариваться к виселице²³⁴⁰.

Вслед за этим — 10 мая вечером и 11 мая утром — выступали адвокаты подсудимых. Из них выделим две речи — Гольдштейна в защиту Белоцерковца и Керенского о Елене Ивановой. Гольдштейн, как и следовало ожидать, акцентировал внимание на юридической сомнительности протокола, написанного Тлустовским²³⁴¹. А Керенский построил свое выступление на полном недоверии к показаниям Масокина. Он привел несколько противоречий в этих показаниях и обратил внимание на то, что Масокин давал сведения о лицах, сидящих в зале суда, лишь тогда, когда они уже были арестованы²³⁴². Напомнив, что алиби Елены Ивановой на 15 октября 1907 г. подтвердили несколько свидетелей, Керенский заявил: «Если вы, господа судьи, вынесете ей смертный приговор <...> то я скажу, что вы взяли его нечестным боем...»²³⁴³

На наш взгляд, речь Керенского была вполне адекватна сложившейся ситуации.

Когда все защитники выступили, 11 мая в середине дня, предоставлено последнее слово подсудимым. На вопрос председателя главе ЛБО, желает ли он что-то сказать в своё оправдание, Карл резким тоном ответил: «Решительно ни слова»²³⁴⁴. З. В. Клапина приводит фразу Трауберга, произнесённую во время процесса (судя по смыслу, в конце). « ^н _е« ла роковая доля посылать своих самых близких дорогих на смерть и по их трупам взойти на эшафот»²³⁴⁵. Это очень п на Трауберга, и в его предсмертном послании к товарищам, же содержатся сходные формулировки. Однако в ^пл^ИЦе д_ЖН0 отчете о суде такое высказывание не зафиксировано, возможно, его автор делопроизводитель Департамента полиции . кит просто не захотел докладывать своему начальству о ро тически-революционной реплике главного подсудимого.

Ветлугин отрицал предъявленные ему обвинения. Иванова также не признавала свою вину и защищала своих тей²³⁴⁶. Масокин признался, что в первых показаниях на следст действительно говорил неправду (о том, что его посылали у ^ива Щегловитова), но в последнем показании «он изложил всё по чистой совести и если что пропустил, то невольно». Далее асок добавил, что «просит судей пощадить его молодую жизнь <...> на деется исправиться и стать хорошим человеком».

Белоцерковец заявил, что «он никогда и в мыслях не имел на мерения совершить покушение на жизнь Государя Императора». Николай Иванов сделал акцент на том, что Масокин несколько раз менял свои показания, каждый раз объявляя: «Я раньше говорил неправду, а теперь скажу правду». Подсудимый просил судей подумать над тем, почему именно последние объяснения Масоки на надо считать правдивыми. Остальные обвиняемые отказались от последнего слова²³⁴⁷.

После совещания суд в 9 часов 23 минуты вечера вынес свои приговор. Карл, Елена Иванова, Масокин и Белоцерковец ыли присуждены к смертной казни через повешение. Николай Ива нов и Шенберг получили по 15 лет каторжных работ, Резовская

и Ветлугин — по 10 лет каторги, Бурыгин и Корнильева — ссылку на поселение. Мария Иванова была оправдана и освобождена в зале суда, однако тут же вновь задержана по распоряжению Петербургского охранного отделения²³⁴⁸. Чтобы больше не возвращаться к ее судьбе, сразу скажем, что дело о ней прекратили по распоряжению МВД 5 июля 1908 г., а еще через три дня — 8 июля — мать двух членов ЛБО окончательно освободили²³⁴⁹.

Приговор от 11 мая, хотя и назван в полицейском отчете окончательным²³⁵⁰, на самом деле таковым не был, поскольку подлежал еще утверждению Газенкампфом. Оно обычно происходило на следующий день. Наступила напряженная пауза.

Во время процесса подсудимые содержались в ДПЗ. По его завершении все осужденные, кроме Резовской, были немедленно доставлены в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где большинство находилось и до суда²³⁵¹.

По поводу Трауберга Иванишин заметил: «...Удивительно спокоен, вполне владеет собой и читает книги, как ни в чем не бывало. <...> Даже в день объявления приговора 11 мая, когда его доставили в крепость около 11 ч[асов] вечера, он сел и читал книгу часов до 12 ночи, тогда как все остальные были сильно возбуждены и взволнованы...»²³⁵²

В разговоре со смотрителем Трауберг «жалел обоих Ивановых и боялся за Белоцерковца, что он упадет духом в последний момент». Глава ЛБО так высказался о Белоцерковце: «Я наблюдал за ним в суде, он выслушал приговор, по-видимому, совершенно спокойно, но тогда и теперь он не сознает еще, что такое смерть, а это сознание может к нему вернуться в последний момент, перед казнью, и тогда будет скверно. Я больше всего за него беспокоюсь и опасаюсь за его самообладание».

Действительно, по наблюдению Иванишина, Белоцерковец и Масокин «очень упали духом, особенно последний»²³⁵³. Тут любопытно

отметить, что, по свидетельству Чернова, товарищи Масокина по процессу «считали его не злостным банкротом, а несчастным»: «Настроенные в виду смертного приговора в определенном смысле, в смысле умереть самоотверженно, они амнистировали несчастного Масокина и прощались с ним, как прощались друг с другом»²³⁵⁴.

Елена Иванова держалась не хуже Карла. Смотритель пишет: «...Прибыла из суда какая-то восторженная, довольная и так же хорошо (как и Трауберг. — Г. К.) владеет собой. Справлялась у меня, когда ее „повезут вешать“. Такою же спокойною и довольною она была 12 мая...»²³⁵⁵

В день вынесения Траубергу смертного приговора, под впечатлением от его слов о том, что он посылал своих самых близких людей на смерть и «по их трупам» взойдет на эшафот, некий политический заключенный написал стихотворение о главе ЛБО. В примечании к его тексту говорится, что автором был арестант, которого Карл собирался освободить из тюрьмы непосредственно перед своим арестом. Исходя из этого, мы полагаем, что автор этих стихов — Зинаида Клапина, так как именно ей Трауберг хотел устроить побег. Стихи довольно неумелы, но показательны для восприятия облика Трауберга боевиками его отряда²³⁵⁶:

В боях закаленный, отважный и смелый,

Ты в битве с врагами всё смерти искал.

И преданный делу всей пылкой душою,

Любимых и близких на смерть посылал.

Не раз осужденный, погибнуть готовый,

Ты смерти в лицо без тревоги глядел,

И гибли кругом тебя близкие люди,

Но сам ты не скоро погибнуть успел.

Ты жил и боролся, на смерть обреченный, —

Ты снова пред смертью стоишь роковой,

И, подвигов полную жизнь отдавая,

Ты с поднятой гордо умрешь головой!

Между тем участь всех приговоренных к смерти, кроме руководителя ЛБО, еще не была окончательно решена. Точку в их судьбе должен был поставить генерал от инфантерии Газенкампф. В. В. Белоцерковец прилагала все усилия, чтобы добиться отмены смертной казни для своего сына. Она отправила на имя Николая II «всеподданнейшую телеграмму», «ходатайствующую о помиловании и даровании жизни» Белоцерковцу. Эта телеграмма была передана в военное министерство, а оттуда «препровождена» генералу для «разрешения» дела по его «усмотрению»²³⁵⁷.

Пока перспективы Белоцерковца сохранить жизнь оставались туманными, его друг, член Боевой технической группы при ЦК РСДРП большевик А. М. Игнатьев (впоследствии — известный ученый-изобретатель) планировал организовать побег смертника. Игнатьев намеревался отбить транспорт с осужденными на казнь во время его транспортировки на барже по Неве и Финскому заливу в Лисий Нос. Однако охрана смертников была очень велика, поэтому Игнатьев предполагал использовать для освобождения одну из подводных лодок Балтийского флота, где большинство экипажа сочувствовало социал-демократам.

Игнатьев был настолько упорен и настойчив в своем замысле, что глава Боевой группы Л. Б. Красин дал ему добро на осуществление его диспозиции. Но она всё же не была выполнена — отчасти по причине крупных арестов, а также из-за того, что Газенкампф 12 мая заменил Белоцерковцу смертную казнь на пожизненное заключение²³⁵⁸.

Мать Белоцерковца сумела встретиться с генералом и, по-видимому, убедила его в необходимости отменить смертный приговор. Более того, согласно письму Веры Васильевны в Президиум Всесоюзного общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев от 28 апреля 1926 г., Газенкампф согласился помогать облегчению участи Белоцерковца и в будущем: «...Я выразила опасение за жизнь сына, т[ак] к[ак], по словам доктора, он продолжительной каторги не сможет выдержать. Ген[ерал] Газенкампф обнадежил меня возможностью

выхлопотать впоследствии сокращение срока и обещал оказать свою помощь»²³⁵⁹.

С неофициальным ходатайством к Газенкампфу о помиловании Елены Ивановой 12 мая поехал не кто иной, как сам помощник прокурора Раупах — скорее всего, с ведома своего начальника Корейво. Генерал был другом детства и большим приятелем тещи Раупаха. К тому же он охотно принимал у себя молодое поколение военных юристов, поэтому был хорошо знаком с помощником прокурора.

Раупаху без особого труда — «разумными и справедливыми доводами» — удалось убедить генерала смягчить участь приговоренной к смерти Ивановой. Но вот дальше произошло нечто совсем удивительное. К моменту приезда помощника прокурора Газенкампфу поступило письмо от товарища министра внутренних дел Макарова с просьбой помиловать Масокина. И вот это пожелание — в отличие от неофициальных ходатайств Раупаха и матери Белоцерковца — генерал не уважил²³⁶⁰. Он утвердил два смертных приговора — главе ЛБО и тому, кто предал отряд. Елена Иванова, как и Белоцерковец, получила пожизненную каторгу.

Почему Газенкампф так поступил по отношению к Масокину? Возможно, генерал, находившийся, как известно, в прямом конфликте со Столыпиным, принципиально не захотел поддаваться давлению МВД. Но весьма вероятно, что он как настоящий военный просто терпеть не мог предателей.

Кроме того, Газенкампф уменьшил срок каторги для Николая Иванова и Резовской — первому с 15 до 10 лет, а второй — с 10 до 5 лет. В остальных частях приговор не претерпел изменений²³⁶¹.

Николай Иванов и тем более Белоцерковец с радостью встретили известие о смягчении их участи. Однако Елена Иванова, по словам Иванишина, «осталась дарованием жизни очень недовольна, что и высказала отцу (А. Б. Евангулову, в действительности отчиму Ивановой. — Г. К.)» при свидании. Тот не ожидал этого и был поражен поведением своей падчерицы. После этого

смотритель, обходя камеры, зашел к ней и спросил, как понимать ее реакцию: это рисовка, или она на самом деле не рада сохранению жизни? Елена Иванова подтвердила, что она действительно расстроена таким исходом, и объяснила: «Я работала в „партии^“ вместе с Траубергом; хотя я и не такая крупная фигура, но мы делали с ним одно дело, он более продолжительное время, я меньше, и мы должны понести одинаковое наказание, мы должны вместе умереть».

В эту минуту ее, по выражению Иванишина, «начали душить горловые слезы, которые закапали и из глаз». Иванова добавила: «Я с этой мыслью (о смерти. — Г. К.) вполне свыклась за три месяца заключения»²³⁶².

Трауберг по-прежнему вел себя на редкость хладнокровно и всё время читал книги. Он только осведомился у смотрителя днем 13 мая, в котором часу вывозят смертников и стоит ли ему раздеваться и ложиться спать. Ждать отправки на казнь ему и Масокину пришлось до часа ночи 16 мая²³⁶³.

***

С каким чувством Карл ожидал смерти? Что скрывалось за его железной выдержкой?

Клапина приводит следующие его слова: «Вы, русские, — умираете счастливыми. Я умру — спокойным»²³⁶⁴.

В уже цитированном выше письме к брату Эдуарду от 1 мая, т.е. еще до процесса, глава ЛБО так описывал свое настроение перед неизбежным концом:

«Через девять дней меня больше не будет. Издали это выглядит, может быть, страшно, но это не так. Я спокоен, спокоен и, если бы не было жалко маму и Эллу, был бы даже весел. Уже давным-давно мечтаю окончить жизнь на виселице. И вот настал этот час. Но чувствую себя немного обманутым жизнью: я хотел умереть осенью, под дождем и на ветру, а выходит весной, в мае. Такое вот несоответствие. Но из-за этого не стоит переживать. И сама смерть — она не страшна, а очень проста, надо только смотреть ей прямо в глаза. <...> Об одном жалею: ты знаешь, я мечтал отомстить баронам, но мечта осталась мечтой. Может быть, вместо

меня появится кто-то другой. — Еще раз жму руки и целую. У Латвии и России светлое будущее! Всем удачи в работе... Последний год был самым прекрасным в моей жизни. Кончина еще прекраснее. Я доволен... Будьте все счастливы!»¹

Ю. М. Зубелевич цитирует отрывок из послания Трауберга к товарищам, относящегося к 11 мая:

«Вчера кончились прения сторон, сегодня будет объявлен приговор, и через день, через два, прежде чем эта записка дойдет по назначению, труп мой, один или с трупами некоторых товарищей, будет покоиться на Лисьем Носу среди трупов дорогих моих соратников. <...>

А я? Я буду душой среди вас до того мгновения, когда петля лишит меня сознания. А теперь жму руки и целую. Привет мой всем товарищам. Светлых дней, кипучей работы желаю возможно скорее»².

Около часа ночи 16 мая Трауберга и Масокина отправляли из Трубецкого бастиона в Лисий Нос. По свидетельству Иванишина, глава ЛБО был по-прежнему спокоен и «твердо расписался в денежной книге и на описи вещей, а Масокин дрожал, перо прыгало по бумаге и еле расписался»³.

Казнь состоялась в 3 часа 35 минут. Тела повешенных, как и обычно, были преданы земле рядом с местом казни⁴.

Раупах воспроизводит рассказ своего знакомого, родственник которого присутствовал в Лисьем Носу во время исполнения приговора над Траубергом и Масокиным: «...Увидев виселицу, Масокин вдруг потерял душевное спокойствие, стал убиваться и зарыдал, как ребенок. Трауберг подошел к нему, обнял, прижал его голову к своей груди и всеми силами старался облегчить душевные страдания своего предателя»⁵.

Капитан, как и положено, покинул свой корабль последним.

«Мне выпала роковая доля посылать своих самых близких дорогих людей на смерть и по их трупам взойти на эшафот».

Konstants Z. Georg Šenberg (1915-1989). Lр. 31. Перевод Т. Пумпуриньша; курсив наш.

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 14.

Записные книжки полковника Г. А. Иванишина. С. 511.

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 316, 317.

Раупах Р. Р. фон. Facies Hippocratica (Лик умирающего). С. 78.