В завершение хотелось бы предложить свое видение нескольких проблем, поднятых в книге. Первая из них — имел ли ЛБО право бороться против власти, существовавшей в Российской империи в 1906-1908 гг., и вести эту борьбу методами революционного насилия, посредством террористических актов?
Еще во второй половине XVIII в. передовая общественная мысль Европы выдвинула гуманитарные ценности, которые представляются нам (и представлялись ЛБО) истинными и справедливыми, — парламентаризм, свобода совести, слова, печати, собраний, презумпция невиновности, неприкосновенность личности и невозможность лишения ее свободы без постановления суда, независимость судебных органов от центральной власти, недопустимость пыток и жестоких наказаний.
В течение XIX и в начале XX в. к этим ценностям прибавились идеи социального гуманизма, т.е. неприятие массовой нищеты, приниженности людей физического труда, нехватки земли у крестьян и тяжелых условий жизни рабочих. Выдвинутые в то время социалистические программы — от радикальных (большевистское течение русской социал-демократии, анархисты, максималисты) до умеренных (эсеры и большое число социал-демократов разных стран) — совсем не кажутся нам, в отличие от ценностей гражданской свободы, бесспорными. Однако сама постановка вопроса о социальной справедливости, о помощи голодным и раздетым людям, о необходимости ликвидировать условия, ведущие к нищенскому существованию громадной части населения, была правильной и отвечала назревшим потребностям народа и общества.
Российская империя в начале XX в. была страной вопиющей политической и социальной жестокости, пренебрежения ко всем правам личности и даже к человеческой жизни. Бесправие, нищета, произвол власти и имущих слоев населения (особенно землевладельческого дворянства) бросались в глаза, и примеры всего этого приводятся в нашей книге.
Манифест 17 октября 1905 г., объявивший о введении народного представительства и гражданских свобод, не привел
к изменению ситуации. Государственная Дума имела ограниченные права, и первые две Думы были распущены императором. К тому же после роспуска II Думы власть в одностороннем порядке изменила избирательный закон. Управление, по сути, осталось таким же, каким было до издания Манифеста, — авторитарно-самодержавным и бюрократическим.
Конечно, нельзя не признать, что появились некоторые элементы свободы совести, слова и печати, — и это, естественно, явилось шагом вперед. Но в других аспектах власть в конце 1905-1908 гг. даже сделала шаги назад по сравнению с предшествующей эпохой. Карательные экспедиции, подавлявшие вооруженные (а иногда и невооруженные) выступления, имели следствием огромное по тем временам количество убитых и избитых людей — зачастую тех, чья вина не была доказана. Жертв усмирителей было во много раз больше, чем погибших от рук повстанцев.
Впервые с 1774 г., когда Екатерина II издала указ об отмене пыток, в ряде мест, в том числе и в Петербурге, стали во время следствия применяться жестокие истязания. Во многих тюрьмах практиковались издевательства и убийства заключенных, а режим Амурской колесной дороги уже напрямую предвосхищал порядки трудовых лагерей сталинского ГУЛАГа.
Наконец, военно-полевые суды, представлявшие собой откровенную пародию на правосудие, сделали смертную казнь в империи бытовым — по выражению В. Г. Короленко — явлением. Ничем не лучше были и военно-окружные суды, широко штамповавшие смертные приговоры в угоду власти.
Разумеется, мы не хотим гиперболизировать ситуацию — тем более в России с ее крайностями, бросанием из стороны в сторону и частыми случаями, когда правая рука не знала, что делает левая. С середины октября по начало декабря 1905 г. в столицах и некоторых других местах царил невиданный либерализм, когда почти открыто готовились восстания и из тюрем выпускались даже лица, у которых находили взрывчатые вещества. В Акатуйской тюрьме Нерчинской каторги первые восемь месяцев 1906 г. существовал необычайно вольный режим. В Доме предварительного заключения в Петербурге (ДПЗ) и особенно в Трубецком бастионе Петропавловской крепости гуманно обращались с арестантами.
Однако всё это были исключения — либо быстро проходящие, либо не характерные в целом для тогдашнего политического строя.
Люди, стоявшие во главе страны — прежде всего Николай II и Столыпин, а также все члены правительства — несли полную
политическую и моральную ответственность за репрессии, пролитую кровь и людские страдания. Поэтому действия ЛБО — с точки зрения ценностей, которыми он руководствовался, — представляются абсолютно логичными и адекватными.
Второй вопрос: были ли реальные шансы посредством террора ослабить и поколебать власть, пошатнуть трон?
По нашему мнению — были. Но, конечно же, не убийствами командира Семёновского полка, главного военного прокурора или тюремных и полицейских чиновников даже высокого уровня. Эти операции могли иметь лишь моральное значение как наказание лиц, прямо или косвенно виновных в конкретных случаях насилия и жестокости.
По-настоящему изменить обстановку в стране могло только устранение ключевых членов правительства и в особенности его главы — Столыпина. Такие замыслы неоднократно вынашивались ЛБО, но по разным причинам всегда проваливались при попытке их реализации. Прекрасно знавший положение дел начальник столичной охранки А. В. Герасимов свидетельствовал: «...Трудно себе представить, что случилось бы с Россией, если бы террористам удалось в 1906-1907 годах (полагаем, что и в 1908 г. тоже. — Г. К.) совершить два-три удачных „центральных“ террористических акта. Надо знать, какое смятение вносили такие террористические акты в ряды правительства. Все министры — люди, и все они дорожат своей жизнью. Когда они начинали чувствовать себя в опасности, вся работа расстраивалась. Растерянность правительства в 1904-1905 годах во многом объяснялась паникой, созданной успешными покушениями на Плеве и великого князя Сергея Александровича»2365.
Несомненно, наиболее перспективным с прагматической точки зрения был план взрыва Совета министров, который в случае успешного осуществления парализовал бы весь правительственный механизм. Однако Азеф по личным соображениям не дал воплотить его в жизнь.
И, наконец, последняя из поставленных в книге проблем. Каковы были наиболее характерные черты духовного облика членов ЛБО — по крайней мере, тех из них, кто определял лицо организации?
Эти люди — А. Д. Трауберг, В. В. Лебединцев, З. В. Коноплянникова, Е. П. Рогозинникова, А. М. Распутина, З. В. Клапина,
С. И. Файнберг, Е. А. Иванова, С. Г. Баранов, Е. Н. Лебедева, Л. С. Синегуб и другие — убивали, умирали и томились в каторжных тюрьмах не только во имя эсеровских идей демократии и социализма. Их бунт был прежде всего нравственным восстанием романтически настроенной личности против извечной российской лжи, грубости, пошлости, жестокости, крови и слез — во имя любви, добра, правды, человечности, свободы и красоты. Они хотели — по меткому выражению Н. С. Калашникова — такой жизни, «где человек человеку был бы не волком, а братом»2366.
Во взгляде этих идеалистов на мир было очень много наивного, даже детского (пожалуй, лишь Лебединцев смотрел на жизнь и людей без всякого прекраснодушия). Однако эта «детскость» предохраняла их от цинизма, равнодушия, приземленности и узкой практичности умудренных жизнью «взрослых».
Мы полностью солидарны со словами А. А. Блока, сказанными 20 февраля 1909 г. в письме к В. В. Розанову: «...Как осужу я террор, когда вижу ясно, как при свете огромного тропического солнца, что: 1) революционеры, о которых стоит говорить (а таких — десятки), убивают, как истинные герои, с сияньем мученической правды на лице <...> без малейшей корысти, без малейшей надежды на спасение от пыток, каторги и казни, 2) что правительство, старчески позевывая, равнодушным манием жирных пальцев, посылает своих несчастных агентов <...> „расстрелять“, „повесить“, „присутствовать при исполнении смертного приговора“».
Блок прибегает к выразительнейшей метафоре: «Современная русская государственная машина есть, конечно, гнусная, слюнявая, вонючая старость, семидесятилетний сифилитик, который пожатием руки заражает здоровую юношескую руку. Революция русская в ее лучших представителях — юность с нимбом вокруг лица»2367.
Точнее и ярче, чем величайший русский поэт XX века, сказать невозможно.