Примерно в конце 1907 — самом начале 1908 г. — вероятнее всего, в декабре или первой декаде января — в ЛБО появились новые лица — П. К. Константинов, А. И. Николаев и В. Л. Янчевская. Все они вступили в отряд через С. Г. Баранова, который, в свою очередь, познакомился с ними на квартире А. Я. Янчевской, матери будущего члена ЛБО²¹⁵⁴.

Янчевская-старшая с 1905 г. активно помогала эсерам, предоставляя свои комнаты для партийных свиданий и явок, а также храня у себя печать боевых дружин Петербургского комитета ПСР и патроны от разных видов оружия. Баранов был частым гостем Янчевских. Туда же периодически приходили техник Константинов и студент Петербургского университета Николаев²¹⁵⁵.

28 апреля 1907 г. А. Я. Янчевскую арестовали²¹⁵⁶. Сношения с эсерами продолжила ее 17-летняя дочь Вера. Когда Баранов вернулся в Петербург в сентябре 1907 г., он предложил ей помогать ЛБО. Янчевская согласилась. Ее работа была сложная и опасная: она доставляла в столицу из Выборга и Гельсингфорса оружие и взрывчатые вещества. По словам Янчевской-младшей, таких поездок было немало, и она многое перевозила прямо на себе. Но в планы покушений ее первое время не посвящали²¹⁵⁷.

Однако уже к середине января 1908 г. Баранов стал более откровенен с Янчевской и не скрывал, для кого предназначаются

бомбы. Ее жилище служило явочной квартирой отряда и главным местом хранения оружия и снарядов. Константинов был в курсе большинства замыслов ЛБО и держал у себя браунинги, патроны и некоторые принадлежности для взрывчатых веществ²¹⁵⁸. Николаев, как и Янчевская, хранил бомбы и предоставлял свою квартиру для собраний членов отряда и их ночевок²¹⁵⁹.

Вплоть до второй половины января 1908 г. ЛБО надеялся осуществить старый план своего руководителя В. В. Лебединцева о взрыве в Государственном Совете. Но уже в декабре 1907 г. первостепенной задачей отряда вновь становится убийство Щегловито-ва²¹⁶⁰, за которым боевики безуспешно охотились с лета 1907 г. Кроме того, возникла и еще одна цель — великий князь Николай Николаевич, командующий войсками Петербургского военного округа.

О том, что не только Щегловитов, но и великий князь был мишенью ЛБО, сообщают: 1) Константинов, давший 9 февраля 1908 г. откровенные показания²¹⁶¹; 2) Е. Н. Лебедева, заявившая об этом в тот же день²¹⁶²; 3) В. Н. Фигнер, прекрасно осведомленная о положении дел²¹⁶³; 4) начальник Петербургского охранного отделения генерал-майор А. В. Герасимов, узнавший эти сведения от одного из своих важнейших сотрудников²¹⁶⁴ (этот человек был агентом ЦК ПСР, зарабатывал в охранке весьма немалые деньги — 300 рублей в месяц, ушел со службы в конце 1908 г. и так и не был разоблачен²¹⁶⁵ — его имя неизвестно до сих пор); 5) супруги Я. Л. и М. С. Юделевские²¹⁶⁶, тесно связанные с Лебединцевым; 6) хорошо информированный Я. А. Зильберштейн²¹⁶⁷ — биограф Лебединцева.

С другой стороны, А. М. Распутина в показаниях от 9 февраля 1908 г. отрицала намерение ЛБО убить Николая Николаевича²¹⁶⁸. Во время заседания Петербургского военно-окружного суда 14 февраля 1908 г. она, Баранов, Лебединцев, Синегуб и Стуре повторили эту точку зрения. Более того, к ним присоединилась и Лебедева, заявив, что первоначальное ее показание было ошибочным²¹⁶⁹.

Мы считаем достоверными те источники, которые говорят о наличии планов убийства великого князя. Во-первых, у авторов подобных сообщений нет никаких оснований говорить неправду, а у тех, кто отрицает эти замыслы, — есть. Во-вторых, еще в ноябре 1906 г. эсеровское руководство постановило убить Николая Николаевича²¹⁷⁰, и занимавшийся этим ЦБО даже предпринял 13 февраля 1907 г., как мы писали выше, неудачную попытку покушения на него.

Отрицание со стороны Распутиной подготовки покушения на великого князя могло быть вызвано желанием спасти от виселицы арестованных вместе с ней людей, ибо их шансы получить смертную казнь в случае признания этого факта существенно увеличивались. Этим же могли объясняться и заявления насчет Николая Николаевича пяти других членов ЛБО на процессе, ведь помимо их и Константинова судились еще два человека, из которых одна — Янчевская — имела неполных 18 лет от роду²¹⁷¹.

По каким причинам ЦК ПСР решил убить великого князя? Среди эсеров он считался реакционером, имеющим большое влияние на верховную власть²¹⁷². К тому же, занимая важнейший пост в военной иерархии, Николай Николаевич уже по одному этому был одним из столпов режима. Напомним также, что Прибалтийский край, где с декабря 1905 по начало 1907 г. свирепствовали многочисленные карательные отряды, входил в Петербургский военный округ.

* * *

В самом конце 1907 г. Герасимов получил от уже упоминавшегося сотрудника — агента ЦК ПСР информацию о готовящемся покушении на министра юстиции и великого князя. Боевики ЛБО хотели добраться до них, когда они оба поедут на новогодний прием к императору. Никаких более подробных сведений информатор Герасимова не знал.

Генерал-майор запросил Азефа, который подтвердил, что в ЦК на самом деле шла речь о подобных планах, но какие-либо подробности ему неизвестны. Наводить справки он отказался, опасаясь, что это вызовет подозрения на его счет²¹⁷³.

В действительности Азеф лгал начальнику столичной охранки и делал это предельно нагло. Он был в курсе всего, что происходило в отряде, и для выяснения подробностей ему не надо было наводить никаких справок²¹⁷⁴. Однако по каким-то своим соображениям — возможно, действительно опасаясь вызвать подозрения — великий авантюрист не стал ничего сообщать полиции, пустив дело на самотек.

То, что террористические акты готовились именно под Новый год, подтверждают как письмо Лебединцева к Г. Пардо (последняя декада декабря 1907 г.), так и свидетельство Т. В. Сидоровой — до чери О. М. Кравцовой (сестры Распутиной).

В послании к Пардо глава ЛБО утверждал:

«Мои проекты [в Государственном Совете] осложняются. Дело откладывается <...> Всё идет хорошо для другого дела, но хуже для меня. На будущей неделе это будет сделано, но я не могу принимать в нем участия, я буду продолжать мою жизнь корреспондента»²¹⁷⁵.

«Другое дело» — это, разумеется, замысел убить Щегловитова или Николая Николаевича.

Сидорова же рассказывает — явно со слов своей матери, — что при последней встрече с сестрой и братом (на Рождество 1907 г.) Распутина заявила, «что в газетах, безусловно, будет напечатано о покушении на министра Щегловитова, и если

она будет арестована, будет сказано о „неизвестной с бомбой в муфте“».

Любопытно, что Константинов в своих откровенных показаниях ничего не говорит о планируемом покушении на Щегловитова и Николая Николаевича перед новым, 1908 г.²¹⁷⁶ Это можно объяснить лишь тем, что он не был еще в то время полноправным членом ЛБО и окончательно вошел туда позже — в первой декаде января 1908 г.

На Новый год Герасимов установил дежурство своих агентов у дворца великого князя и квартиры министра юстиции. Кроме того, генерал-майор лично отправился к ним домой с просьбой не посещать Николая II перед новогодним праздником. И Николай Николаевич, и Щегловитов первоначально отказались следовать совету начальника охранки. Великий князь даже рассердился на него, сказав, что «никто его не удержит» «от поездки к своему Царю». Тогда Герасимов обратился за помощью к Столыпину, а тот передал его просьбу самому императору. И Николай II, и премьер попросили Николая Николаевича и Щегловитова не покидать своих квартир. В конце концов они оба согласились остаться дома.

Генерал-майор приказал арестовывать всех подозрительных лиц по пути ожидавшегося проезда великого князя и министра юстиции. Несколько человек было схвачено, но все они не имели отношения к делу²¹⁷⁷. Начальник охранки лично руководил своими подчиненными, находясь в кондитерской на Михайловской площади. А за соседним столом сидела молодая красивая девушка, и перед ней лежала изящная упаковка с каким-то предметом. Она не вызвала никаких подозрений.

После ареста членов ЛБО 7 февраля 1908 г. одна из задержанных, Стуре, во время допроса, увидев Герасимова, внезапно произнесла: «А ведь мы с вами, генерал, уже встречались». Начальник охранки удивился. Стуре пояснила:

«А вспоминаете — на Новый год? Мы сидели за соседними столиками в Михайловской кондитерской? Жаль, что я не знала, кто мой сосед... Не уйти бы вам тогда...»

Предмет, который находился у Стуре в упаковке, был метательным снарядом²¹⁷⁸.

Новый год прошел без происшествий. А на следующий день близкий к ЦК ПСР сотрудник охранного отделения доложил Герасимову, что, несмотря на неудачу, покушения не отменены, а лишь отложены, и боевики приложат все усилия, чтобы их осуществить. Генерал-майор целый месяц просил Азефа дать хоть какую-то информацию о террористах, но тот отказывался, говоря, что ничего не знает и узнать не может. Николай Николаевич и Щегловитов сидели в своих домах, как в осажденной крепости, опасаясь, что на каждом шагу их караулят люди с бомбами. В конечном счете великий князь тайком уехал из Петербурга²¹⁷⁹.

Между тем, согласно показаниям Константинова, новые террористические акты в отношении указанных сановников были намечены на среду 6 февраля. Баранов также в начале февраля поведал Константинову, что о времени проездов Николая Николаевича и Щегловитова он получает сведения от какого-то доверенного лица, но от кого именно — не сообщил²¹⁸⁰.

Кто это мог быть? Вполне возможно, что информатором был сочувствующий эсерам мелкий служащий из той или иной правительственной структуры, связанной с транспортом. Именно с помощью таких людей Трауберг добывал ценнейшие данные, позволявшие подготовить покушения.

Но весьма вероятен и другой вариант. Для его обоснования обратимся к истории, случившейся несколько позже. В мае 1908 г. в Ревеле происходила встреча Николая II и английского короля Эдуарда VII. Азеф известил Герасимова, что члены подчиненной ему БО готовятся убить императора накануне или во время этого свидания. Начальник столичной охранки договорился с Азефом, что тот будет докладывать ему о каждом шаге боевиков и поможет предотвратить террористический акт. При этом с целью оградить Азефа от подозрений решено было не производить никаких арестов.

В один из дней Азеф удивил генерал-майора, сообщив об изменении маршрута царя, что не было известно ни полиции, ни даже Столыпину. Лишь на следующее утро Герасимов узнал от дворцового коменданта В. А. Дедюлина, что эта информация соответствует действительности.

При новой встрече начальник охранки попросил Азефа назвать имя своего информатора. Тот уклонился от ответа, сказав

лишь, что это высокопоставленное лицо, занимающее видный пост в министерстве путей сообщения. Азеф также прибавил: «Человек, который дает эти сведения, известен всего только двум-трем людям. <...> Если его арестуют или если он заметит за собой наблюдение, все непременно заподозрят меня. Я не могу рисковать»²¹⁸¹.

Тогда генерал-майор провел самостоятельное расследование. Обо всех передвижениях Николая II знало всего пять-семь чиновников высокого ранга. Выяснив их связи и сношения, Герасимов заподозрил одного из них. По этому поводу он сделал специальный доклад Столыпину. Тот не поверил начальнику охранки: «...Вы ошибаетесь. Я его хорошо знаю. Ведь он принимает участие в заседании Совета министров, бывает у меня в гостях. Он не может быть предателем, помощником террористов в подготовке покушения на царя»²¹⁸².

По просьбе премьера генерал-майор еще раз тщательнейшим образом проверил свои выводы. В результате обвинительный материал против подозреваемого лишь увеличился. Реакция Столыпина на всё это (в передаче Герасимова) была такова: «Он хуже любого террориста <...> и его следовало бы предать суду. Но как это сделать? Вы понимаете, что будут об этом писать газеты всего мира? Лучше подождем <...> и ограничимся только тем, что оградим это лицо от всех дел, связанных с передвижением Государя».

Потом этот сановник потерял свой пост, но официально разоблачен не был. В воспоминаниях, относящихся к началу 1930-х гг., начальник Петербургского охранного отделения не захотел назвать фамилию²¹⁸³. Однако в беседе с Б. И. Николаевским генерал-майор всё же раскрыл свою тайну. Николаевский по просьбе Герасимова не стал обнародовать эту информацию в печати, но в письме к эсеру В. М. Зензинову от 9 октября 1932 г. указал имя этого чиновника: товарищ министра путей сообщения в 19001909 гг. В. А. Мясоедов-Иванов (1841-1911)²¹⁸⁴.

Мы вполне допускаем, что именно он мог сообщать ЛБО — напрямую кому-то из его членов или через посредников — данные о передвижениях великого князя и министра юстиции.

***

Лебединцев был очень недоволен тем, что его затея с Государственным Советом откладывалась. 7 декабря 1907 г. он пишет Юделевским:

«...Не значит, что планы мои перестали быть выполнимыми, они отодвинулись на пару месяцев, и лишь это обстоятельство делает их более шаткими. Хочу верить, что дотянуть удастся и всё пойдет хорошо. А что в результате получится? — на практике — ничего, но это в моих глазах ценности ничуть не умаляет.

Одно будет, против этого спорить нельзя: в пошлую гармонию (в гармонию пошлости) ворвется резкий диссонанс. В этом я вижу всю сущность, смысл и оправдание всего существующего. Это то, что примиряет меня с днями в общем серыми и холодными, иногда черными»²¹⁸⁵.

Покушение на Николая Николаевича или Щегловитова кажется Лебединцеву незначительным по сравнению с делом Государственного Совета, но, подчиняясь партийной дисциплине, он с присущей ему энергией и педантизмом руководит его подготовкой. В послании к Юделевским от 23 января Лебединцев имея в виду свой план взрыва членов правительства в Совете жалуется:

«Ваше дорогое письмо застало меня в состоянии почти отчаяния. Я не нахожу необходимой поддержки, а без этого абсолютно невозможно действовать. <...> Я должен заниматься мелочами (т. е. организацией убийства великого князя и министра юстиции! — Г. К.). Делать нечего! Я не могу и не хочу предоставить самим себе тех, которые неразлучно связаны со мною. Я не хочу их оставить одних. Пусть это бессмысленно, я готов это признать; но я предпочитаю действовать бессмысленно, но быть вместе с ними»²¹⁸⁶.

В конечном счете Лебединцев решил не только выступить в роли организатора, но и вместе с подчиненными ему боевиками

стать террористом-исполнителем. Он не мог посылать людей на смерть и сам не идти вместе с ними.

Жадный до жизни, Лебединцев, разумеется, живет в Петербурге не одной лишь революцией. Он посещает театры, общается с писателями (в частности, с Андреевым²¹⁸⁷), драматургами, артистами. Своими впечатлениями глава ЛБО делится с М. С. Юделевской в письме от 2 января 1908 г.:

«У меня имеется немало добрых связей в мире молодых писателей <...> и современных драматургов — так что театры всегда открыты для меня, и я в них бываю довольно часто. Вчера я познакомился с Дункан, превосходной танцовщицей, сумевшей возродить чисто эллинское искусство, придав ему элегантные формы пластикой своего живого тела. Вот и сегодня вечером я побреюсь, чтобы выглядеть красивым. Затем я пойду на вечер, где можно неплохо провести время. Не думайте только, что я болтаюсь всё время, как бравые агенты. Это лишь моя нынешняя привычка заполнять пустоту, когда я остаюсь без серьезной работы, отнимающей у меня не слишком много времени. И потому я рад этому. Я люблю чувствовать молодость, и молодость авторов меня пьянит и дарит радость»²¹⁸⁸.

* * *

В самом начале февраля 1908 г. Азеф при очередной встрече с Герасимовым обрадовал своего полицейского начальника: у него наконец появилась информация о ЛБО. На одном из заседаний ЦК ПСР выражалось недовольство медлительностью отряда в деле подготовки покушений, и кто-то заметил: «Дальше так не может продолжаться. Мы должны предложить Распутиной быстрее действовать»²¹⁸⁹.

Азеф добавил, что Распутина — это подлинное имя и, скорее всего, она проживает в Петербурге по фальшивым документам, поэтому нет смысла официальным путем выяснять ее место жительства. Так же думал и генерал-майор, поручая — больше для очистки совести — навести справки о Распутиной в полицейском адресном столе. Каково же было удивление Герасимова, когда он спустя несколько часов узнал, что Распутина снимает комнату под

своим настоящим именем в центре города по адресу: Невский проспект, д. 1, кв. 25²¹⁹⁰.

Через несколько лет, 15 августа 1912 г., во Франкфурте-на-Майне уже разоблаченный Азеф встречался со своим разоблачителем Бурцевым. В какой-то момент великий авантюрист с пафосом произнес: «Мне было стыдно смотреть в глаза бывшим моим товарищам... Я знал, что на моих руках кровь. <...> В разговоре с Герасимовым я нечаянно упомянул имя Распутиной. Я не знал, что может раскрыть Герасимов благодаря этому указанию...»²¹⁹¹

Азеф лгал Бурцеву. Он не только курировал всю деятельность ЛБО, но и лично бывал на квартире Распутиной, прекрасно зная, что она живет под своим собственным именем. Один раз Азеф пришел туда в отсутствии Распутиной и столкнулся с ее матерью — А. К. Шулятиковой, приехавшей навестить дочь. Внешний вид Азефа не понравился пожилой женщине, и она даже не пустила его в квартиру, за что потом получила «выговор» от дочери²¹⁹².

Конечно же, Азеф отлично понимал, что делает, называя начальнику столичной охранки имя Распутиной. Этим указанием Азеф сдавал подчиненный ему отряд «с потрохами» и отправлял его членов прямиком на виселицу.

Герасимов был до такой степени заинтересован в выслеживании ЛБО, что сам поехал на квартиру Распутиной, предполагая снять соседнюю с ней комнату и лично наблюдать за террористкой. Но, осмотрев помещение — скверное, небольшое, грязноватое, — изменил свое намерение, поскольку был слишком хорошо одет и мог вызвать подозрение у Распутиной. Вместо себя он прислал двух молодых сотрудников в студенческой форме, которые тотчас же сняли комнату.

Благодаря тонким стенам они слышали всё, что происходило в жилище Распутиной. Более того, агенты просверлили маленькое отверстие в стене, соединяющей комнаты, и подсматривали за всем, что делает Распутина. Впрочем, из мемуаров генерал-майора не совсем понятно, дало ли всё это какие-либо результаты для сыска²¹⁹³.

Гораздо более продуктивной была слежка за передвижениями Распутиной по городу. Ее поведение, согласно Герасимову, было очень своеобразно. «Каждое утро она приходила в Собор Казанской Божьей Матери, покупала свечу, ставила там перед образом, опускалась на колени и погружалась в молитву. Нередко, подобно другим молящимся, она склонялась к земле, касаясь лбом церковного пола, оставаясь в таком положении по 10-15 минут. <...> Мои агенты <...> впадали в смущение <...> пока не начали замечать рядом с Распутиной в таком же коленопреклоненном состоянии и религиозной сосредоточенности других молящихся мужчин и женщин, которые порой шептались с ней и принимали от нее важные предметы. Однажды таким образом был передан ею довольно объемистый предмет — возможно, что бомба».

Далее начальник охранки сообщает, что его сотрудники выявили всех, кто вел «молитвенное» общение с Распутиной, и установили за ними постоянное наблюдение. Эти лица неоднократно бывали около домов Николая Николаевича и Щегловитова, поэтому не оставалось сомнений, что именно они готовят террористические акты²¹⁹⁴.

Показания заведующего наружным наблюдением Петербургского охранного отделения И. Н. Сельцова и подчиненных ему филеров от 9-10 февраля 1908 г., а также обвинительный акт по делу ЛБО²¹⁹⁵ существенно дополняют и уточняют свидетельства генерал-майора.

Слежка за Распутиной и ее посетителями началась вечером 3 февраля, когда был зафиксирован приход к ней Баранова. Именно он — а вовсе не Распутина — посетил 5 февраля Казанский собор, где встретился с Лебедевой. Туда же они вместе заходили и 6 февраля. Распутина в тот же день приходила в Исаакиевский собор, где пробыла 20 минут. Еще раньше, 4 февраля, Распутина вынесла разрывной снаряд из уборной Гостиного двора, а 5 февраля — из мануфактурного магазина на Знаменской улице. Первую бомбу Распутина вечером 4 февраля передала Баранову, который отнес ее сперва к Янчевской, а затем к Константинову. Вторую

гранату она 6 февраля по выходе из Исаакиевского собора отдала Лебединцеву.

На Смирнова и Николаева полиция вышла еще 5 февраля в результате наблюдения за Барановым. А Синегуб и Стуре попали в поле зрения охранки лишь вечером 6 февраля вследствие комбинированной слежки за Распутиной, Барановым и Лебединцевым. Вообще все передвижения членов ЛБО вплоть до их ареста 7 февраля тщательно отслеживались.

Днем 6 февраля Распутина, Баранов и Лебедева гуляли около здания министерства юстиции на углу Итальянской и Малой Садовой улиц, ожидая выезда Щегловитова в Государственную Думу. Поблизости — на Итальянской улице — располагался и дворец великого князя. В какой-то момент швейцар велел подать карету для министра. Когда она подъехала, Распутина с муфтой в правой руке встала по пути ожидавшегося движения экипажа, а Баранов и Лебедева подошли к подъезду министерства и остановились у самой кареты. У Распутиной в муфте был метательный снаряд, а Баранов и Лебедева собирались стрелять из браунингов. Однако Щеглови тов, предупрежденный об опасности, не сел в поданный экипаж и вместо него в карете поехали две дамы. Боевики ушли.

7 февраля ожидалось возвращение в Петербург Николая Николаевича и отмененное в предыдущий день посещение Государственной Думы министром юстиции. Оба они сильно нервничали. В связи с этим Герасимов решил задержать всех выявленных членов отряда²¹⁹⁶.

Все боевики были схвачены в середине дня на различных улицах в центре Петербурга²¹⁹⁷. Задержание Лебединцева уже

описывалось нами выше. Распутина, схваченная на углу Невского проспекта и набережной Мойки, попросила агентов охранного отделения обращаться с ней осторожно, ибо у нее в муфте находится бомба. Муфта была тут же отобрана и передана городовому.

Баранов был задержан на Морской улице (ныне — Большая Морская) «чисто», без происшествий: два сотрудника охранки схватили его спереди за обе руки, а другие довершили дело сзади. При обыске у него нашли заряженный браунинг.

Относительно Синегуба и Стуре Герасимов сообщает, что они сидели на скамейке недалеко от здания министерства, изображая влюбленных. Когда полицейские решили приблизиться к ним, чтобы арестовать, агенты из охраны Щегловитова отговаривали их: «Оставьте в покое эту любовную парочку! Они тут постоянно сидят и шепчутся между собой». Но сотрудники охранки не дали себя уговорить¹.

Диалог охранников министра юстиции с подчиненными Герасимова вполне мог иметь место, однако боевики не сидели на скамейке, а шли сперва по Итальянской, а потом по Михайловской улице. Синегуба схватили первым. Взрывное устройство, как уже писалось ранее, было у него закреплено на животе под пиджаком, и он предупредил об этом, попросив действовать осторожнее. Уже в полицейском участке Синегуб, по данным «Петербургской газеты», заявил:

«Напрасно вы меня держите, воображая, что от этого бомба не может взорваться <...> устройство моего снаряда таково, что мне достаточно было бы встряхнуться или сделать известное телодвижение, чтобы он взорвался. Сила моего снаряда такова, что от взрыва его пострадали бы не только все мы <...> но и весь этот дом взлетел бы на воздух. Но у меня нет намерения губить вас, так как не для вас приготовлен снаряд>².

Бомбу с большими предосторожностями сняли с пояса террориста.

Стуре при попытке задержания бросилась бежать. Когда агент Е. П. Павлов стал ее догонять, она выхватила браунинг и выстрелила в него. Пуля пробила его пальто с правой стороны груди и разорвала рукав, не причинив повреждений. Стуре была схвачена Павловым и еще двумя подбежавшими полицейскими. Когда ее сажали в сани, она громко крикнула: «Да здравствует революция, да здравствует республика!»²¹⁹⁸ А уже в участке заметила: «...Меня, конечно, повесят <...> ну что ж, я готова умереть»²¹⁹⁹.

Лебедеву арестовали на углу Екатерингофского проспекта и Садовой улицы. Городовой Н. А. Тюрин и один из филеров повели террористку в 4-й участок Спасской полицейской части. При этом они держали ее за руки, но не догадались обыскать. Когда вся эта кампания подошла к дверям участка, городовой на мгновение отпустил правую руку Лебедевой, чтобы позвонить. Она в тот же миг выхватила из кармана платья браунинг и выстрелила в Тюрина, ранив его в голову. Филер и не растерявшийся городовой стали отнимать у нее оружие. Она еще дважды стреляла, однако ни в кого не попала. Лебедеву скрутили, а Тюрин был отправлен в госпиталь. Рана его оказалась поверхностной и не опасной: пуля не задела костей черепа и не повредила мозг.

Смирнова задерживали между 7-й и 8-й линиями Васильевского острова. Хотя его сразу схватили за руки, он сумел достать браунинг и начал стрелять в полицейских, выпустив не менее пяти пуль. Два агента охранного отделения, Н. Н. Пучков и Н. П. Сергеев, были легко ранены: первый — в кисть левой руки, а второй — в область правой щеки и правой половины шеи, но при этом без повреждения жизненно важных органов. Совместными усилиями четырех филеров Смирнова обезоружили. По дороге в участок он произнес: «Как вы нас не давите, — всех не передавите, нас много»²²⁰⁰.

Константинова, Николаева и Янчевскую арестовали в тот же день на различных улицах города без каких-либо осложнений.

Задержанных сперва отправили в различные полицейские участки, а к вечеру отвезли в тюрьму при Петербургском охранном отделении. Впоследствии на заседании Петербургского военно-окружного суда 14 февраля 1908 г. Баранов и Лебедева заявляли, что их — а также Смирнова — в охранке били²²⁰¹. Учитывая нравы этого ведомства, мы вполне допускаем, что так оно и было. 8 февраля всех боевиков перевели в Трубецкой бастион Петропавловской крепости²²⁰².

Эксперты исследовали все отобранные у членов ЛБО разрывные снаряды на предмет их поражающей мощи. Бомбы Лебединцева, Распутиной и Синегуба обладали очень большой взрывчатой силой и могли нанести поражения осколками и газами на расстоянии до 40 шагов. Такой же мощной была и граната, обнаруженная в квартире Смирнова²²⁰³. Щегловитов и Николай Николаевич при покушении имели бы мало шансов остаться в живых.

В эти дни в Трубецком бастионе ожидал суда по делу о покушении на А. Ф. Редигера Моисей Фельдман. 8 февраля его сосед простучал ему, что в нижнем этаже топят печь и это, по-видимому, означает, что скоро в крепость прибудут новые заключенные. Фельдман с нетерпением ожидал вечера, надеясь, что кого-нибудь из них посадят в соседнюю с ним камеру. Так и вышло.

Немного подождав, Фельдман с помощью стука спросил:

— Кто?

Ответом было:

— Стуре.

Их последующий диалог — в изложении Фельдмана — весьма любопытен.

«— Лидия Стуре? — переспросил я, ошеломленный.

— Да, — был ответ. — А вы кто? — спросила Лида.

Я нервно стучу:

— Андрей (кличка Фельдмана в ЛБО. — Г. К.) <...>

— Как мне убедиться, что ты Андрей?

— Во время покушения на Столыпина (подготовки к этому покушению в начале 1907 г. — Г. К.) я засадил тебя и Шуру [Карташёву] в комнате на Гороховой.

— Да. Правильно.

— По какому делу ты арестована?

— По делу Щегловитова. При аресте стреляла в шпика. <...> Арестовано еще много товарищей, но кто именно, пока не знаю.

— Отдохни, родная, — с какой-то болью простучал я»²²⁰⁴.

Фельдман был человеком зрелым, опытным и не имел никаких иллюзий относительно дальнейшей судьбы Стуре. Но смириться с этим у него не было сил: «Я с огромными усилиями добрался до кровати; меня била лихорадка. Сознание, что здесь, рядом, находится близкий и дорогой друг, с которым я так крепко связан был, что эта всегда бодрая, жизнерадостная и светлая Лида будет скоро казнена, — сознание это чуть не сводило меня с ума. Мучительное чувство полнейшего бессилия, потребность что-то немедленно сделать: выбить дверь, разбить окно, на кого-то наброситься, кого-то спасти от гибели <...> Но пришлось взять себя в руки: ведь малейшая активность с моей стороны, и меня разлучат с моей невидимой соседкой, с товарищем, дни, а может быть, и часы которого уже сочтены»²²⁰⁵.

Властям повезло дважды. Во-первых, из-за предательства Азефа и профессионализма подчиненных Герасимова все члены отряда были задержаны, да еще с бесспорными уликами — снарядами, браунингами и т.п. Во-вторых, и это было уже совсем непредсказуемым везением, Константинов на второй день после ареста — 9 февраля — дал откровенные показания, рассказав абсолютно всё, что видел и знал²²⁰⁶. Это существенно усилило позиции обвинения на будущем процессе.

Никто больше из боевиков не откровенничал с полицией. Их допросы проводились 9 февраля. Лебедева, отказавшись назвать свою настоящую фамилию, признала себя членом ЛБО и подтвердила свою готовность убить Щегловитова и Николая Николаевича (от заявления о покушении на великого князя она, как мы уже писали, откажется на суде). Распутина и Синегуб также

засвидетельствовали членство в отряде, признав, однако, участие в покушении лишь на министра юстиции. Лебединцев, Стуре и Смирнов, объявив себя членами ЛБО, отказались от показаний. Баранов не стал отвечать ни на какие вопросы следствия. Янчев-ская и Николаев свое присутствие в отряде отрицали, а связи с Барановым объясняли причинами, не имеющими отношения к революции²²⁰⁷.

Стуре, предполагавшая вначале, что ее непременно повесят, немного успокоилась и настроилась на более оптимистичный лад. В письме к матери от 11 февраля она так описала тюремный быт и собственное настроение:

«Я сижу в крепости, это слово наводит на вас ужас, не бойтесь — крепостной режим гораздо лучше тюремного. Кормят довольно хорошо, не хуже, чем в [Елизаветинском женском] институте <...> Прогулки раз в день 10 минут. Камера большая, почти совсем пустая: посреди стоит кровать, привинченная к стене, около нее стол, также неподвижно укрепленный, около двери направо от кровати туалетный уголок. Окно маленькое под потолком, выходит на каменную стену, и только в верхний ряд стекла виден клочок серого неба. Часто вспоминаю лучезарную Италию, голубое небо Венеции. Такой переход — летом в Италии, зимой за решеткой — отразился несколько на мне. Мой здоровый аппетит исчез. Надо ко всему привыкать, быть может, долго придется сидеть...»²²⁰⁸

То, что тюремная обстановка была именно такой, какой ее изобразила Стуре, видно из воспоминаний Фельдмана. Трубецкой бастион, наверное, был самой гуманной тюрьмой царской России. Заключенных кормили прекрасным обедом, на ужин часто давали яичницу, водили в баню²²⁰⁹ (смотритель Г. А. Иванишин пишет, что это делалось по субботам²²¹⁰). Но, конечно, для жаждущих свободы и любящих жизнь тюрьма всё равно оставалась тюрьмой, т. е. не самым лучшим местом на свете.

Лебединцев, арестованный как Кальвино, никому не открывал, кто он такой. 12 февраля председатель Петербургского военно-окружного суда генерал-майор П. П. Мухин зашел к нему

в камеру, чтобы вручить копию обвинительного акта. На вопрос Мухина об имени и фамилии он заявил, «что не хочет назвать себя». Когда же Мухин спросил Лебединцева, «знают ли его в итальянском посольстве или консульстве», тот ответил — он не настаивает на том, что действительно является итальянским подданным Кальвино. Лебединцев также добавил, что не желает принимать никакого участия в процессе и отказывается от адвоката²²¹¹.

В отличие от Лебединцева, некоторые другие обвиняемые, в частности Распутина и Стуре, пожелали иметь защитников. Ими стали присяжные поверенные А. А. Леонтьев, А. Т. Земель и Н. Н. Шнитников²²¹². Земель также — по назначению — стал защищать и Лебединцева²²¹³.

Адвокат Распутиной Леонтьев встретился с ней в тюрьме 13 февраля, за день до намеченного суда. Протянув ему руку, Распутина так объяснила свое положение: «Мне защитник, в сущности, не нужен. Жестокий приговор предрешен. Это несомненно. Но я избрала вас защитником, дорогой Александр Александрович, лишь потому, что я вам глубоко доверяю и надеюсь, что вы не откажете передать мой последний привет моим друзьям».

Распутина говорила медленно, спокойным, деловым тоном, как будто ничего не произошло²²¹⁴.

Леонтьев начал задавать ей вопросы по существу дела, но она отвечала вскользь, автоматически и не подыскивая для себя никакого оправдания. У нее даже вырвалось: «Скорей бы кончились все эти формальности...» Тогда адвокат напомнил Распутиной о других подсудимых, в частности о 17-летней Янчевской. Распутина стала умолять защитника добиться исключения Янчевской из процесса: «Она совсем ребенок и попала случайно. Мы не посвящали ее во всю работу. Она многого в этом деле совершенно не знает. <...> Примите все меры к освобождению ее, она должна жить...»

Потом, согласно мемуарам Л. А. Леонтьевой, Распутина заявила: «Всех нас выдал провокатор, мы даже подозреваем — кто.

Охранка предупредила события, вернее, даже сама направила, назначив день и час покушения. Как это у них хорошо организовано». «Голос Распутиной задрожал, она вся съежилась, еще больше побледнела и стала быстро прощаться. Протянутая рука была влажна и холодна, пальцы беспомощно вытянулись»²²¹⁵. Несмотря на неоднократные просьбы, ни на этой, ни на следующих встречах Распутина не назвала фамилию провокатора.

Леонтьева сообщает, что, в отличие от Распутиной, Стуре открыто обвиняла Азефа в выдаче отряда²²¹⁶. Мы с большим сомнением относимся к этим свидетельствам, и вот почему.

Весной 1908 г. член ЦК ПСР А. А. Аргунов по поручению партийного руководства расследовал обстоятельства разгрома ЛБО именно на предмет выяснения возможного предательства со стороны кого-либо из видных эсеров. Он встречался с Земелем, Шнитниковым и, по всей видимости, с Леонтьевым, а также с отдельными защитниками на более позднем суде над Траубергом и оставшимися членами отряда. И никто из адвокатов не говорил об обвинениях в адрес Азефа со стороны подсудимых. Подсудимые по делу «семи повешенных» вообще не намекали на какого-либо конкретного провокатора, хотя сугубо абстрактная мысль о провокации действительно возникала. А некоторые осужденные по процессу Карла подозревали некоего Е. (зятя эсера Г. М. Фриденсона), проживавшего в Мюнхене²²¹⁷.

Так что, по всей видимости, утверждения Стуре об Азефе и слова Распутиной, что «мы даже подозреваем — кто» предатель, являются продуктом более поздних самовнушений мемуаристки, когда роль Азефа уже стала известна. Маловероятно, что защитники в 1908 г. не решились сообщить Аргунову всё, что они слышали от подсудимых.

Нервная и порывистая Стуре перед самым судом вновь предположила, что ее могут приговорить к смертной казни. Не будучи уверена, что ее родители успеют приехать в Петербург для свидания с ней, она утром 14 февраля написала им прощальное письмо. В нем, в частности, были следующие слова:

«Дорогие мои, сейчас будет суд. Я вполне спокойна. Если будет смерть — встречу ее бодро. На всякий случай — прощайте. Мне жаль тебя, мамочка, но исполни мою просьбу — будь сильной, не падай духом. Перенеси свою любовь на Мишуню (племянник Стуре, сын ее старшей сестры. - Г. К.). <...> Передайте сердечный привет всем, кто вспомнит меня <...>

Целую вас всех много раз. Бабушка и Маша (видимо, родственница. — Г. К.), не плачьте. Папа, милый, поддержи их, подскажи, как надо принимать удары жизни. Мишутка, деточка дорогая, ты скоро забудешь свою Лидишку. Целую твою курчавую головку. Не поймешь ты общего горя. Будут еще и в твоей жизни свои радости и горести, а теперь пока спи спокойно»²²¹⁸.

Заседание Петербургского военно-окружного суда над десятью членами ЛБО началось 14 февраля около 12 часов дня. Оно проходило в самом Трубецком бастионе под председательством генерал-майора П. Д. Никифорова²²¹⁹.

Согласно обвинительному акту, всем подсудимым инкриминировались: 1) принадлежность к организации, ставящей целью насильственное ниспровержение власти, 2) покушение на убийство великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Щегловитова, не доведенное до конца по обстоятельствам, не зависевшим от воли обвиняемых. Кроме того, Лебедева (она фигурировала в документе под кличкой Казанская, данной филерами), Смирнов и Стуре обвинялись в посягательстве на жизнь представителей полиции при своем задержании²²²⁰.

Лебединцев отказался при опросе подсудимых назвать свою фамилию и указать свой возраст²²²¹. При этом, по свидетельству помощника командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфа, он говорил на чистом русском языке

«с едва заметным еврейским акцентом»²²²². Есть подтверждение того, что Газенкампф не выдумал и не преувеличил этот факт. Когда Земель обратил внимание председательствующего на то, что среди подвергающихся суду — иностранный подданный, Никифоров довольно грубо ответил: не называющий своего имени Кальвино должен считаться русским подданным хотя бы «из Шклова или Бердичева»²²²³. По-видимому, Лебединцеву был свойствен некоторый одесский акцент, который могли принимать то за еврейский, то за польский. О своем итальянском подданстве он на заседании не упоминал и не поддержал Земеля, когда тот вспомнил об этом²²²⁴.

Лебедева, как и Лебединцев, не пожелала назвать себя на процессе. Затем девять из десяти подсудимых были удалены из зала, и в их отсутствие суд выслушал объяснения Константинова, который полностью подтвердил свои показания на следствии. Потом все обвиняемые были возвращены на заседание и ответили на вопросы судей. Лебединцев, Распутина, Баранов, Лебедева, Синегуб, Стуре и Смирнов признали свое членство в ЛБО и намерение отряда убить Щегловитова, но отрицали замысел устроить покушение на Николая Николаевича (о возможных мотивах такого поведения писалось выше). Николаев и Янчевская отвергали свою принадлежность к ЛБО и какую-либо причастность к делам отряда²²²⁵.

Некоторые конкретные эпизоды, относящиеся к 6-7 февраля, подсудимые объясняли по-своему. Баранов заявил, что, зная о плане убийства министра юстиции, он лично в этом деле участия не принимал и 6 февраля находился около подъезда министерства из любопытства. Стуре сказала, что «она не имела намерения стрелять в городового, а хотела дать сигнальный выстрел вверх <...> но в борьбе рука ее была отклонена, и выстрел последовал в сторону...» Смирнов же объявил, что «стрелял в агентов, принципиально считая это своей обязанностью»²²²⁶.

Почему Баранов и Стуре не захотели брать на себя ответственность за некоторые свои действия? Возможно, это была временная

слабость, ведь при отрицании самых тяжелых обвинений оставалась еще призрачная надежда, что они избегнут смертной казни. А может быть, они просто не желали подыгрывать обвинению.

После этого выступали свидетели обвинения — заведующий наружным наблюдением Петербургского охранного отделения Сельцов и десять агентов полиции, рассказавшие о сношениях подсудимых между собой, отдельных эпизодах наблюдения и вооруженном сопротивлении нескольких боевиков. Вслед за этим допросили девятерых свидетелей защиты, которыми были родственники и знакомые Константинова, Николаева и Янчевской. В их числе находилась и мать Янчевской — Александра Яковлевна, содержавшаяся под стражей. Она так волновалась, что во время переклички свидетелей с ней случилась истерика. Когда ее допрос закончился, Янчевская-старшая попросила разрешения остаться в зале. Несмотря на то что начальник тюрьмы, где она содержалась, дал по телефону свое согласие, конвоир отвез ее обратно²²²⁷.

Затем помощник военного прокурора Петербургского военно-окружного суда полковник Б. В. Шавров произнес короткую, продолжительностью около десяти минут, обвинительную речь. В ней он поддерживал обвинение по всем пунктам обвинительного акта, настаивая на том, что действия ЛБО против великого князя и Щегловитова нужно рассматривать именно как покушение на убийство, а не как приготовление к таковому. Кроме того, Шавров коснулся и нравственного облика подсудимых, заявив, что в их психике отсутствуют какие-либо возвышенные чувства²²²⁸.

Помощник прокурора добавил также: «В этих людях убит инстинкт жизни, и поэтому они не дорожат жизнью других». 15 февраля Распутина в разговоре с Иванишиным так высказалась по поводу этой фразы Шаврова — он напал на верную мысль, но неточно ее выразил: «У нас убит инстинкт смерти, подобно тому как убит он у храброго офицера, идущего в бой»²²²⁹. Думается, что Распутина была ближе к истине, чем Шавров.

Леонтьева со слов мужа передает, что Распутина с особым вниманием слушала, как отвечают на вопросы ее товарищи, не боятся ли они, не дрожат ли их голоса, и торопилась поддержать каждого своим взглядом²²³⁰. На следующий день после

процесса Распутина скажет Иванишину: «...Все наши держатся бодро; из всех нас наиболее экзальтированная — это Стуре, но и она держится хорошо»²²³¹.

Леонтьева также сообщает, что Янчевская, несмотря на неполных 18 лет, хорошо владела собой. По какой-то причине за облегчение ее участи активно ходатайствовал граф Бобринский, представитель фракции правых в III Государственной Думе (неясно, о ком из двух Бобринских идет речь — Алексее Александровиче или Владимире Алексеевиче). Он обещал вынуть Янчевскую из петли, звонил во все концы и, по словам Леонтьевой, даже добился аудиенции у Николая II. В результате Янчевская избежала смертной казни.

Впрочем, в рассказе мемуаристки есть и явные неточности: у нее выходит, что Янчевская была 14 февраля приговорена к смерти, а ночью — перед окончательным утверждением приговора 15 февраля — помилована²²³². Между тем уже в ее первоначальном приговоре фигурировала не казнь, а десять лет каторги²²³³. По всей видимости, Леонтьеву подвела память, и хлопоты Бобринского имели место накануне и во время самого суда.

Вообще, как свидетельствует Леонтьева, «по сухости и жесткости вопросов, по резкости, с которой суд останавливал красноречие защитников, по беспощадности речи прокурора можно было заранее судить о беспощадности приговора»²²³⁴.

Возвращаемся к ходу процесса. Адвокаты, выступая после Шаврова, развивали те же положения, что и подсудимые, отвергая умысел против Николая Николаевича и находя, что Николаев и Янчевская должны быть оправданы. Наиболее ярко говорил Земель — защитник Лебединцева и Стуре. Возражая помощнику прокурора насчет отсутствия у обвиняемых возвышенных чувств, он заявил, «что они действовали, увлеченные страстной любовью к России, понимая пользу своего отечества — быть может, превратно». Взывая к судьям, Земель закончил свою речь словами: «Рука русского офицера не поднимется на женщину»²²³⁵.

В последнем слове все подсудимые, кроме Константинова, ничего нового по сравнению со своими предыдущими

объяснениями не сказали. Константинов же просил пощадить его молодую жизнь, «которой он надеется принести еще много пользы своему отечеству»²²³⁶.

В 8 часов вечера суд удалился на совещание о вынесении приговора. В 9 часов 20 минут возвратившиеся судьи объявили подсудимым свое решение: Лебединцев, Распутина, Баранов, Лебедева, Синегуб, Стуре и Смирнов были приговорены к смертной казни через повешение, Константинов и Николаев — к 15, а Янчевская — к 10 годам каторжных работ²²³⁷. Этот приговор на следующий день еще подлежал конфирмации, т. е. утверждению со стороны Газенкампфа, и оставалась надежда на его смягчение для некоторых лиц.

Все приговоренные к смерти хладнокровно встретили это известие, и лишь одна Стуре не могла смириться с насильственным отнятием своей жизни. Она громко крикнула своим звонким голосом: «Я молода, я жить хочу». Подхваченные эхом, эти слова еще долго слышались под сводами тюрьмы — «точно вопль умирающего в тяжелых пытках» (выражение Леонтьевой)²²³⁸.

Впрочем, эта слабость длилась недолго. Вернувшись в свою камеру, Стуре спокойно простучала Фельдману: «Смерть... Смерть...»

Фельдман, хотя и ожидавший такого исхода, был потрясен: «Я впал в состояние какого-то оцепенения. Тишина мертвая. Временами чувствуешь ощущение могилы. Вдыхаешь запах сырой земли. Смерть... Смерть... Не переставая ни на минуту, я всю ночь скакал по камере»²²³⁹.

15 февраля в 3 часа дня Никифоров объявил подсудимым и защитникам утвержденный Газенкампфом окончательный приговор. Единственным его отличием от первоначального стало уменьшение срока каторги для Янчевской — с 10 до 5 лет²²⁴⁰.

И на сей раз все члены ЛБО, которых ожидала виселица (включая Стуре), выслушали вердикт спокойно, даже с улыбкой,

как будто им сообщили благую весть. Земель обратил на это внимание Иванишина: «Вы видите, что смертная казнь не достигает своей цели, — их лица веселые и радостные».

Вслед за тем осужденные и адвокаты выразили желание подать кассационную жалобу, т. е. обжаловать приговор по формальным основаниям. Никифоров дал им на это два часа²²⁴¹. Документ был действительно подготовлен²²⁴², но мы не будем здесь вдаваться во все связанные с ним юридические тонкости и скажем только, что никаких последствий он, конечно же, не имел.

Главным смыслом этих двухчасовых консультаций было вовсе не составление кассационной жалобы, а общение между собой узников и адвокатов. Иванишин пишет: «...Осужденные с некоторыми защитниками уселись в тесный кружок и оживленно между собой беседовали; раздавался от времени до времени смех, лица оживились, разрумянились, по-видимому, рассказывались подроб[ности] покушения...»

В 5 часов Иванишин прекратил совещание и приказал отвести заключенных в камеры. «Все они начали целоваться друг с другом и с защитниками и прощаться. После этого они стали в круг, крепко схватили друг друга за талию, присоединили к себе защитника Лидии Стуре [Земеля] и начали выдавать по одному для отвода осужденных. Сначала отпустили каторжан, затем по одному других, кольцо всё суживалось и наконец, последнею ушла Стуре, крепко и любовно расцеловавшись со своим защитником, который всё время изображал из себя влюбленного в нее человека, хотя на руке было обручальное кольцо»²²⁴³.

14 февраля в Петербург из Двинска приехали родители Стуре — Август Иванович и Елизавета Николаевна. Леонтьева, видевшая отца Стуре, вспоминала, что на него было тяжело смотреть: он «то старался бодриться, то поддавался безумному отчаянию»²²⁴⁴.

Общее его впечатление Иванишина от родителей Стуре: «...Я встретил двух несчастных старичков, старенького небольшого роста отставн[ого] подполковника и худенькую с длинным личиком старушку мать».

В этот момент за дверью раздался нервный крик Стуре, услышавшей голос матери: «Мама, мама, что же ты не идешь?» Иванишин впустил стариков в комнату — их отделяли от дочери две решетки, между которыми находился он сам. Отец зашатался, и смотритель бастиона приказал подать ему стул; мать устояла на ногах. То, что было дальше, Иванишин так изобразил в своем дневнике:

«„Вот я, видите, какая счастливая и довольная, — воскликнула дочь, — вот, папа, и я военная“. При этом глаза ее горели, лицо разрумянилось <...> она вся была какая-то экзальтированная. Отец со стоном опустился на стул и глухо, беспомощно произнес: „В чем же твое счастье?“ Она начала упрекать отца, какой же он военный, если со слезами не может справиться, матери запретила плакать, погрозила, что если будут слезы, то прекратит свидание. Мать крепилась. Но какое было у нее лицо! Дочь сказала: „Счастье мое состоит в том, что [что] я хотела, то и сделала, хотя и ничего не успела сделать“. Старички простонали: „Какое же тут счастье!“»²²⁴⁷

Смотритель продолжает:

«„Разбила ты нашу жизнь, Лида, окончательно разбила“, — простонал отец. „Да что ее разбивать! Вы уже старенькие, пора вам и умирать“. Мать сказала дочери: „Да, скоро, скоро и я уйду за тобой“. — „Ну, вот и хорошо, мы с тобою и встретимся“. — „Да как же мы встретимся? Я верующая, а ты нет“. — «Ну, всё равно, — ответила дочь. — Вы еще будете... пусть вам будет утешением племянник <...> вы находите его феноменом. Таким же феноменом, каким находили и меня. Знаете, — сказала она неожиданно, — я пробовала руками кожу на своей шее и связки; такая она тоненькая

и нежная; затянут веревкой, хрустнут связки и конец“. <...> Свидание кончилось, на него я дал времени полчаса и разрешил поцеловать в окно в решетке»²²⁴⁸.

Непонятную жестокость Стуре по отношению к родителям, проявленную в этом эпизоде, можно извинить тем, что после утверждения смертного приговора она, вероятно, находилась в таком возбужденном состоянии, что вообще не понимала, что говорит и как ее слово отзовется.

Во время второго свидания — 16 февраля — Стуре вышла к отцу и матери уже другая — утомленная и с упавшим голосом, без всякой экзальтации. Она делала последние распоряжения о своих вещах и книгах. И почти что по-детски пожаловалась: «Как мне ужасно хочется шоколаду, но мне не на что купить»²²⁴⁹.

В этот же день Стуре виделась и со своим адвокатом — Зе-мелем²²⁵⁰. По свидетельству Леонтьевой, она постоянно доказывала «всю несправедливость и нецелесообразность казни». Утверждала, в частности: «На мое место явятся сотни и тысячи других, которые окончат начатое дело. Гибель самодержавия неизбежна»²²⁵¹.

15 февраля состоялась встреча Синегуба со своей тетей — В. В. Чемодановой (сестрой матери). Это свидание было, по выражению Иванишина, «самое спокойное, точно не перед смертью»²²⁵².

Неизвестно, виделся ли с кем-нибудь из родных Баранов. Его племянница И. В. Райло поведала нам весной 2007 г., что с ним встречалась мать — Юлия Ивановна. Отец — Гавриил Петрович — отказался прощаться с сыном. Однако в архивном деле, посвященном отряду под руководством Лебединцева²²⁵³, нет никаких упоминаний о свидании Баранова с матерью, поэтому вопрос, насколько точны сведения Райло, остается открытым.

«Дорогая Катя!

Посылаю через тебя свой последний привет всем близким. Когда вы получите и прочтете это письмо, меня уже не будет

в живых. Жаль, что после долгой разлуки мне приходится давать о себе такое тяжелое для вас известие, но это уже не моя вина.

Прощайте, мои дорогие, не плачьте, не горюйте, а главное, не осуждайте меня. Утешьте маму и папу. Крепко целую всех. Сергей»²²⁵⁴.

Из этого послания видно, что, по крайней мере к моменту его написания, никаких встреч ни с кем из родных у Баранова не было.

Лебедева, так и не назвавшая свое подлинное имя, еще до суда — 11 февраля — написала три письма, которые просила отослать родным, когда будет установлена ее личность²²⁵⁵.

Первое послание — к родителям:

«Дорогие, милые старички, не огорчайтесь, если узнаете, что я покончила свое земное существование. Ведь рано или поздно мы все умрем! Что из того, что я молода? Разве мало умирают молодых? Я не боюсь смерти, дорогие!

Одно мучит меня, что на земле так много, много горя и совсем ненужных страданий, и уничтожить их трудно.

Прощайте, я не подписываюсь, надеясь, что вы не узнаете о моей смерти и не получите письма, но если получите, то узнаете хитрую лисичку, вашу непослушную дочь.

Вспомните, к[а]к часто смерть мучила мою жизнь, но теперь я в ее руках и ничего не сделаю, чтоб вырываться.

Мамуся, ты помнишь, к[а]к я бегала по длинной веревке, так к[а]к меня ничем укротить было нельзя, и я рвалась к дикому табуну; я и теперь такая же.

Прощайте, дорогие, прощайте, поймите меня и не вините за те муки, какие я доставила вам»²²⁵⁶.

Второе письмо — к братьям:

«Ну, маленькие каннибальчики, пишу вам. Желаю вам всего лучшего. Иногда вспоминайте свою сестру. По правде сказать, была я хорошая сестра и товарищ, так к[а]к вы доверяли мне больше, чем маме»²²⁵⁷.

Третье послание — к неназванным друзьям:

«Дорогие черти, я уверена, что меня казнят, и потому могу сказать „finita la comedia“, вам же от всей души желаю „жить и веселиться, полной чашей радость пить“.

Последний привет всем моим знакомым. Вот я так и сложила свою буйную головушку»²²⁵⁸.

Анна Распутина, согласно мемуарам Леонтьевой, имела 16 февраля свидание со своим адвокатом. Он принес ей красную розу. «Распутина встретила Александра Александровича (Леонтьева. — Г. К.) молча, совершенно отрешенная от жизни, но роза вывела ее из оцепенения. Она жадно вдыхала в себя нежный аромат и крепко прижала ее к груди. Два опавших лепестка упали ей на руку, точно две капли крови. Она вздрогнула, но сейчас же начала спокойно передавать Александру Александровичу поручения — привет матери, ряд заветов и поручений Н. В. Мешкову и другим друзьям. <...> При воспоминании о матери, которая была далеко <...> на глазах Распутиной блеснули слёзы». Про дочерей она ничего не говорила — вероятно, это было для нее слишком болезненно.

Настал момент прощания. Распутина встала, вплотную подошла к защитнику и крепко поцеловала его, сказав: «Прощайте. <...> Оставьте меня одну, мне надо успокоиться». Она вынула из волос роговую пряжку, служившую заколкой, и отдала адвокату со словами: «Передайте вашей жене на память». Леонтьева носила эту пряжку вплоть до революционных событий 1917 г., после чего отдала ее в Музей революции в Петрограде²²⁵⁹.

Из них до нас дошло только одно послание — дочерям Кате и Наташе. Приведем из него наиболее существенные места:

«Мои дорогие птички!

Ваша мама обнимает и целует вас крепко-крепко. Не забывайте меня. Мне так хочется почувствовать на своей шее ваши маленькие ручки и услышать ваши голоса, зовущие меня таким приятным именем — мама, но мне никак нельзя приехать теперь к вам. Катюшечка, учись, моя дочурка. Научись поскорее писать и читать письменные буквы, чтобы мы с тобой могли переписываться. <...>

Ребятишки вы мои родные! Я так и вижу, как вы скачете по платформе в ожидании поезда, который увез вас от мамы. Будьте веселенькими, добрыми и умными. Я вас очень-очень люблю и ношу ваши образки на шее. Поцелуйте от меня бабушку Сашу и ваших новых знакомых. <...>

Еще раз целую моих ненаглядных детишек. Мама»²²⁶¹.

* * *

Между тем дело обрело международный размах и затронуло ключевые интересы мировой политики. Уже 21 февраля (8 февраля ст. ст.) крупнейшая итальянская газета «Коррьере делла сера» публикует сообщение своего российского корреспондента А. Альбертини о том, что в Петербурге наряду с другими организаторами предотвращенного террористического акта арестован итальянский журналист Марио Кальвино. Эта ошеломляющая новость была чревата серьезным политическим кризисом.

С 1904 г. итальянская и российская дипломатия совместно работали над подготовкой визита Николая II в Италию. Он был очень важен для обеих сторон. Осенью 1909 г. российский император наконец приедет в Италию, и в ходе его визита в замке Раккониджи под Турином министрами иностранных дел Т. Титтони и А. П. Извольским будет подписано секретное соглашение, фактически означавшее отход Италии от Тройственного союза и ее переориентацию в сторону Антанты.

Сближение с Россией происходило вопреки итальянскому общественному мнению, обличавшему реакционную политику царизма и симпатизировавшему русскому революционному движению. В этой ситуации возможная казнь итальянского

журналиста российскими властями могла разом подорвать все усилия дипломатии.

В итальянской прессе мгновенно стали раздаваться голоса с требованием к итальянскому правительству выступить в защиту соотечественника и добиться от российских властей его помилования. Газета «Аванти» 25 (12) февраля возмущается тем, что «монархическая Италия слишком услужлива по отношению к российскому самодержавию, слишком часто она отрекалась от собственного достоинства, сдавая русских беженцев, слишком часто изменяла славному итальянскому гостеприимству, отправляя на виселицу к тирану спасшихся бунтарей...»²²⁶² В Палате депутатов один из лидеров социалистов Л. Биссолати выступил с депутатским запросом, требуя установить личность Марио Кальвино²²⁶³.

Когда до Италии доходит известие о том, что военный суд приговорил Марио Кальвино к смертной казни, которая должна состояться в ближайшие три дня, итальянская общественность мобилизует на его защиту все силы. 27 (14) февраля главе итальянского правительства Джованни Джолитти направляется письмо за подписью сорока известных журналистов с просьбой предпринять самые энергичные меры, которые спасли бы жизнь их коллеге. С подобными же заявлениями выступают Миланский синдикат газетных корреспондентов, Ломбардская и Лигурийская ассоциации журналистов, городской совет Сиены и т.д. 29 (16) февраля в редакции республиканской газеты «Ла Раджоне» состоялось собрание с участием представителей радикальных партий, которые пытаются мобилизовать массы для давления на правительство²²⁶⁴.

Но как минимум три человека в Италии с самого начала были прекрасно осведомлены, кто на самом деле был арестован в Петербурге под именем Марио Кальвино: секретарь министерства сельского хозяйства Гвидо Пардо, секретарь министерства финансов Арриго Риццини и... сам настоящий профессор Марио Кальвино. Пардо мгновенно встретился с Риццини и, обменявшись с ним несколькими словами, убедился, что и тому всё известно. Они сошлись на том, что единственную надежду на спасение их общего друга дает кампания, развернутая в его поддержку²²⁶⁵.

Пардо выбирает следующую линию поведения: он заявляет, что хорошо знает Кальвино и не сомневается в том, что тот не может быть причастен к инкриминируемому ему преступлению. 23 (10) февраля в газете «Ла Вита» он публикует статью, в которой подтверждает, что хорошо известный ему Марио Кальвино — итальянец, а значит, вправе рассчитывать на помощь своего правительства; вмешательство итальянских властей должно быть немедленным и решительным, призывает Пардо²²⁶⁶. 28 (15) февраля он передает в редакцию той же газеты два письма, которые получил от Кальвино незадолго до террористического акта в Петербурге. В письме от 15 февраля тот сообщает, что собирается уехать в Берлин, и добавляет: «...Подробнее напишу из Берлина; я заработал сотню рублей переводом с итальянского языка известного романа Нотари. Бедолага я!.. Но без этих 100 рублей я не смог бы идти дальше». Письмо заканчивается следующими словами: «Не пиши мне больше в Петербург». Второе письмо, от 18 февраля, следующего содержания: «Дорогой Гвидо. Мой отъезд постоянно откладывается, я думал, что сегодня утром смогу разрешить этот вопрос, но нужно ждать до завтра. Мой нынешний отъезд не слабость, а необходимость немного перевести дух и отдохнуть. Обнимаю тебя. Твой Марио». Комментируя эти письма, Пардо восклицает: «Разве это слова террориста накануне покушения, которое будет стоить ему жизни?! Кальвино невиновен в том террористическом акте, в котором его обвиняют; я знаю его как себя самого, я убежден в его невиновности и надеюсь, что убедятся и другие»²²⁶⁷.

Лебединцев действительно поначалу не планировал принимать участия в покушении на Николая Николаевича и Щегловитова и сразу после террористического акта — удачного или неудачного — намеревался уехать на какое-то время в Париж. Денег, заработанных переводом романа У. Нотари, на дорогу не хватало, поэтому оставшуюся сумму он занял у Полякова²²⁶⁸. При этом нет сомнения, что Пардо хорошо понимал, какой вопрос Лебединцев собирался «разрешить» перед отъездом за границу.

Итальянская полиция проводит спешное расследование. В газете «Ла Вита» подтверждают, что Марио Кальвино является

их внештатным корреспондентом в Петербурге и что принят он был на работу при посредничестве Пардо. Попытки что-то выяснить через местную ассоциацию прессы ни к чему не приводят: здесь Кальвино оказался никому не известен. В профсоюзе журналистов, однако, его знает Риццини, который отзывается о нем как о «прекрасно образованном молодом человеке кроткого нрава» и к этой «спонтанной характеристике» добавляет ряд сведений, которые позволяют полиции выйти на 33-летнего агронома Марио Кальвино, проживающего в Порто Маурицио. Полиция детально изучает его биографию, допрашивает профессоров в Пизанском университете. Не остается сомнений, что тезка террориста никогда не был в России. Далее выясняется, что заграничный паспорт на имя Кальвино, отобранный у арестованного террориста в Петербурге, подлинный, что он действительно был выдан префектурой Порто Маурицио и завизирован российским консулом в Генуе. Значит, террорист выдает себя за другого. У полиции возникают естественные вопросы: знаком ли настоящий Кальвино с этим псевдо-Кальвино? знал ли он о том, что этот человек выдает себя за него? наконец, каким образом паспорт попал в чужие руки?²²⁶⁹

Допрошенный префектом Порто Маурицио, Кальвино ответил, что ничего не может сказать о личности арестованного в Петербурге террориста. На повторном допросе в Риме он, очевидно уже подготовившись, изложил долгую историю о том, как познакомился в поезде с одним русским, который хотел выращивать на юге России виноград. Суть истории сводилась к тому, что этот русский вначале уговорил Кальвино поехать в Россию, чтобы оказать ему там профессиональную агрономическую помощь, а через некоторое время, когда Кальвино завизировал паспорт для будущей поездки, выкрал этот паспорт из кармана его пиджака. Эти объяснения вызвали у полиции законные сомнения: «Представляется маловероятным, что он, случайно познакомившись в дороге с иностранцем, без всяких колебаний согласился на предложение отправиться в Россию, оставив свои занятия и работу в Лигурии и даже не позаботившись узнать имя того, кто сделал ему это предложение, а также не получив хоть какое-нибудь подтверждение серьезности сделанного предложения. Он утверждает, что дал иностранцу свою визитную карточку; почему же он не получил такую же в ответ? Почему несерьезное предложение,

сделанное во время железнодорожной поездки, заставило синьора Кальвино, который сетует на огромную занятость, тут же заняться получением паспорта для поездки в Россию, несмотря на потерю времени и денежные траты? И как можно поверить, что он не запомнил даты первой и последующих встреч с российским господином, хотя бы приблизительно?» Вызывает недоумение также нынешнее поведение Кальвино: «в то время как все газеты распространяли новость об итальянском публицисте профессоре Марио Кальвино, приговоренном к смерти, и призывали правительство вмешаться, чтобы смертная казнь соотечественника была отменена, настоящий профессор Марио Кальвино не посчитал нужным сообщить, что преступник из Петербурга присвоил его имя; и когда 24 февраля он был вызван на допрос префектом Порто Маурицио, он даже не подумал рассказать об обстоятельствах своей встречи с русским господином», тогда как соображения «о краже его паспорта должны были мгновенно прийти ему на ум, как только газетная публика и власти подняли вопрос, кто такой Марио Кальвино, арестованный в Петербурге. <...> Он сколько было возможно хранил молчание об этом обстоятельстве, до тех пор пока не был вынужден дать публичное объяснение». В силу всего этого у лиц, расследовавших дело, появились подозрения, что показания Кальвино лживы, что он добровольно передал будущему террористу свой паспорт, что тот на самом деле является русским и что прочие люди, заявлявшие о своем знакомстве с журналистом Кальвино (Пардо, Риццини), знали настоящую личность человека, арестованного в Петербурге, и пытались спасти его, напирая на его итальянское гражданство²²⁷⁰.

Эти справедливые предположения вывели полицию на нужный след. Один из полицейских комиссаров вспомнил, что в прошлом году занимался расследованием, касавшимся русского «нигилиста» Лебединцева, который был другом Риццини и после отъезда из Рима обнаружился в Лигурии, т. е. как раз там, где проживает Кальвино. Кальвино, «должным образом допрошенный», как сказано в полицейском рапорте, признался, что дружен с Риццини, а сам Риццини, когда во время допроса ему показали фотографию Лебединцева, находившуюся в распоряжении полиции с прошлого года, «пришел в смятение и не смог скрыть своего глубокого беспокойства; в этом состоянии беспокойства он вынужден был признать, что арестованный в Петербурге под именем

Кальвино не кто иной, как его близкий друг Лебединцев, которого он любил как родного брата». Вызванный затем на допрос Пардо также сознался, что является близким другом Лебединцева и что именно его он пристроил в газету «Ла Вита» под именем Марио Кальвино²²⁷¹.

На следующих допросах Кальвино пытался еще отпираться, ссылаясь на плохую память, но в конце концов 2 марта, уже после казни Лебединцева, признался, что сам передал ему свой паспорт и что был осведомлен о его политических и террористических идеях, хотя и не предвидел, что он предпримет в России. Если ложь Риццини и Пардо не могла быть поставлена им в вину, то над головой Кальвино нависли тучи. Полиция начала подозревать также масонский след во всей этой истории, поскольку российский вице-консул в Сан-Ремо Аугусто Рубино был членом той же ложи, что и Кальвино²²⁷². В этой ситуации Кальвино принимает решение уехать из Италии. В январе 1909 г. он через Гавр уплывает в Америку и достигает Мексики. Там он проведет девять лет, примет участие в мексиканской революции, затем уедет на Кубу и лишь в 1925 г. вернется в Италию.

Завершая тему полицейского расследования, связанного с «делом Кальвино», приведем один любопытный документ — донесение тайного полицейского агента из Берна от 5 марта 1908 г.:

«Ваше Превосходительство, господин комиссар!

Я нахожусь в Берне по делу специального отдела, который и направил меня сюда, и сегодня утром у меня был незапланированный разговор с группой российских граждан в ресторане, где я завтракал. Узнав, что я итальянец, они выказали свое возмущение синьором Марио Кальвино (настоящим) из-за его слов о краже паспорта. „Он сам его дал, — воскликнул один из них, — ведь мы, русские, не воруем“. Посчитав меня журналистом левых взглядов, они поведали мне, что в том же 1907 г. около сотни итальянских паспортов были добровольно (они упирают на это) переданы им от товарищей. Они добавляют, что профессор Орано, депутат Моргари, Балабанова и другие знают об этом.

Во время этого разговора один юноша примерно 20-летнего возраста добавил: „Смотрите, даже у меня есть итальянский паспорт“ — и продемонстрировал мне один из наших паспортов, но я не смог прочитать, на кого он выписан!!!

Как можно скорее спешу сообщить Вашему Превосходительству об этих важных новостях, а также сообщить Вам, что очень хорошо знал этого ложного Кальвино, который под именем Кирилл часто встречался мне в Сан-Ремо и Вентимилье вместе с группой русских, постоянно ездивших туда-обратно из Канн в Сан-Ремо, и я намерен допросить слуг тех состоятельных русских, что проживали на итальянско-французском побережье.

С огромным почтением,

покорнейше Ваш Джованни Виволе»²²⁷³.

* * *

Внешнеполитическое ведомство Италии и в особенности итальянский посол в России Дж. Мелегари, разумеется, проявили немалый интерес к фигуре Кальвино. По этому вопросу между министром иностранных дел России Извольским и Столыпиным завязалась интереснейшая переписка, очень ярко характеризующая личность премьера. Процитируем из нее самые важные фрагменты.

Уведомив Столыпина о телеграмме своего итальянского коллеги по поводу Кальвино, Извольский пишет 15 февраля:

«Из нее Вы изволите усмотреть, что дело Кальвино приобретает немаловажное политическое значение. В Италии смертная казнь отменена. Применение ее к Кальвино подаст повод к возбуждению умов, которое, по заявлению итальянского правительства, не преминуло бы отразиться на политических отношениях между Россией и Италией, становящихся именно теперь, с пользою для нас, всё более дружескими и сердечными.

Ввиду вышеизложенных соображений вменяю себя в обязанность поставить Вас, Милостивый Государь, в известность о вышеупомянутом ходатайстве итальянского посла на случай, если бы Вы изволили признать возможным повергнуть ходатайство о смягчении участи Кальвино на благовоззрение Его Императорского Величества.

К сему имею честь присовокупить, что в препроводительном к упомянутой телеграмме письме г[осподин] Мелегари спрашивает меня, нельзя ли бы, в случае конфирмации смертного приговора Кальвино, отложить приведение оного в исполнение до выяснения личности обвиняемого»²²⁷⁴.

Написанный в тот же день ответ премьера гласил:

«...Я не имею ни возможности, ни повода повергнуть на благо-воззрение Его Императорского Величества ходатайство о смягчении участи итальянского подданного Марио Кальвино ввиду того, что виновность его идентична с виновностью участвовавших в одном с ним преступлении русских подданных, вместе с ним приговоренных к смертной казни порядком, установленном нашими законами.

К сему не могу не присовокупить, что и у нас точно так же, как и в Италии, смертная казнь по закону в нормальное время не применяется, но что, твердо решивши положить конец революции, поддерживаемой, к сожалению, и иностранными подданными, правительство имеет для этого одно только законное средство — пользоваться правами, предоставляемыми ему военным положением и положением о чрезвычайной охране. Колебаний никаких в этом вопросе я не допускаю и потому и отсрочку в приведении приговора в исполнение считаю излишнею»²²⁷⁵.

Итальянскому посольству было выражено сомнение в том, что арестованный — итальянец, иначе «почему ничего не известно о его живых родственниках, к тому же он сам не заявил о своей национальности, при том что это могло бы спасти ему жизнь». Эти соображения были приняты во внимание посольством в Петербурге и «привели к твердому мнению, что псевдо-Кальвино не итальянец, а, быть может, поляк и, вероятно, еврейский поляк»²²⁷⁶.

Однако полученная 16 февраля телеграмма из Рима о том, что настоящий Марио Кальвино находится в Италии, заставила Мелегари проявить настойчивость в попытке идентификации личности террориста. Извольский известил Столыпина, что «итальянскому правительству представляется чрезвычайно желательным установить личность осужденного. Вследствие этого итальянский посол ходатайствует об отсрочке приведения приговора в исполнение до установления личности осужденного»²²⁷⁷.

Премьер остался непоколебим: «...Спешу уведомить, что требование итальянского правительства об установлении личности именующего себя итальянским подданным Марио Кальвино и приостановлении вследствие сего исполнения над ним

судебного приговора представляется мне совершенно непонятным. Это явится прецедентом к тому, чтобы все преступники и убийцы начали называть себя иностранными подданными в видах замедления действия правосудия»²²⁷⁸.

Но посольство всё же достигло договоренности с российскими властями о допросе заключенного итальянским представителем. По поручению Мелегари управляющий канцелярией посольства вице-консул А. Герци 16 февраля встретился с Лебединцевым в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Свидание проходило в присутствии коменданта Душкевича и делопроизводителя Департамента полиции К. К. Заккита²²⁷⁹.

«Коррьере делла сера» так излагает происходившее на этой встрече:

«Осужденный, ранее отклонивший посещение нашего представителя, согласился на беседу. Нашего представителя сопровождали начальник крепости и два полицейских чиновника. Кальвино начал было весьма бурную революционную речь, но начальник крепости прервал его и призвал отвечать на вопросы Герци.

— Кто вы такой? Вы итальянец? Вы иностранец? Мы здесь в ваших интересах, если не хотите отвечать, дайте хотя бы письменный отказ от показаний.

Осужденный ответил:

— Я ничего не собираюсь менять в своих показаниях, я не буду отвечать и ничего не хочу писать.

Разговор проходил на русском языке, которым осужденный владел превосходно. Когда кавалер Герци покидал помещение, заключенный произнес по-итальянски: „Спасибо за всё, и всего наилучшего“ („Grazie ugualmente e tante belle cose“). <...> Что думать на этот счет? Российские власти выражают уверенность, что так называемый итальянец является поляком и главным организатором заговора. У меня нет фактов, — добавляет корреспондент, — чтобы опровергнуть эти гипотезы, но в моих ушах еще звучит его превосходный итальянский с легким римским произношением. Я помню, что он говорил мне, что в Риме у него мать и два брата, более того, есть утверждения хорошо знавших его иностранных коллег, которые уловили в его правильном французском заметный итальянский акцент. Сейчас превосходный

полиглот отрицает свою национальность. Одно не вызывает сомнений, что Марио Кальвино — это не Марио Кальвино»²²⁸⁰.

Адвокат Земель незадолго до казни Лебединцева — вероятнее всего, 16 февраля — имел с ним свидание. Лебединцев раскрыл перед ним, кто он такой, и просил, когда его тайна обнаружится, передать родителям следующее: «Смерти не боюсь, избегнуть ее не желаю. По-прежнему вас люблю. Скорблю, что так вышло, но иначе поступить не мог»²²⁸¹.

Уже 19 февраля 1908 г. благодаря сообщению российского посольства в Италии стало понятно, что Кальвино — это Лебединцев²²⁸². Окончательно тождество Кальвино и Лебединцева было установлено дознанием чиновника особых поручений при министре внутренних дел Губонина 24 апреля 1908 г.²²⁸³ После этого Земель исполнил просьбу Лебединцева, написав письмо его отцу²²⁸⁴.

И еще одно послание оставил Лебединцев — возможно, тоже через защитника. Это коротенькая записка для близкого ему итальянского семейства: «Saluti Del altrove (Привет из потустороннего мира)²²⁸⁵.

Казнь семи членов ЛБО должна была совершиться ранним утром 17 февраля в Лисьем Носу. Накануне — 16 февраля — все они вымылись в бане²²⁸⁶ и последний раз встретились с родными или адвокатами²²⁸⁷. Ближе к ночи Стуре простучала Фельдману:

«Принесли черную материю и накрыли ею стол. Значит, пора. Наступает конец. Передай товарищам наш горячий привет»²²⁸⁸.

Обстоятельства того, как узники покидали Трубецкой бастион, описываются по-разному в различных источниках.

Фельдман так освещает этот момент:

«...Я услышал приближающиеся громкие и бодрые голоса, которые пели:

Смело, друзья, не теряйте Бодрость в неравном бою.

<...> Открылась дверь камеры Лидии, и ее жизнерадостный, полный восторга и жертвенности голос слился с голосами шести остальных»²²⁸⁹.

Леонтьева говорит, что, выйдя в коридор Трубецкого бастиона, семь смертников запели знаменитый похоронный марш «Вы жертвою пали...»²²⁹⁰. Зильберштейн тоже пишет о пении похоронного марша семью арестантами, идущими на казнь²²⁹¹.

Иванишин в своих записных книжках приводит много подробностей, но данных о каком-либо пении у него нет:

«Выдача осужденных началась в 1 час ночи и окончилась в 2 1/₄ час [а] ночи.

Мужчины были отправлены в ножных и ручных кандалах, а женщины только в ручных, причем у Стуре такие были маленькие руки, что кандалы свалились.

Со стороны осужденных Иванишин «не видел никакого озлобления к исполнителям правосудия и заметил поразительную бодрость духа»²²⁹⁴.

Всех смертников везли под конвоем жандармских унтер-офицеров: сначала каждого в отдельной карете до станции Новая

Деревня Приморской железной дороги, а затем поездом до Лисьего Носа. Распоряжался конвойными и отвечал за исполнение казни жандармский подполковник М. Н. Собещанский.

Иванишин передает любопытную информацию о Стуре: «17 февраля она ждала на свидание родителей, а потому перед каретой сказала мне: „Придут мои старички, скажите им, что бодро и радостно встречаю смерть“. А у самой в углах глаз блестели слезы. Слезы у Стуре в углах глаз блестели и при переезде с Собещанским в карете, когда она разговаривала с ним».

Смотритель также, основываясь на устном сообщении подполковника, рассказывает: «В поезде все они (члены ЛБО. — Г. К.) болтали, смеялись и перекликались, как будто ехали на пикник»²²⁹⁵.

Казнь состоялась в 6 часов 20 минут утра в Лисьем Носу²²⁹⁶. Вместе с семью боевиками повесили некоего эстонского крестьянина А. Вебера, признанного виновным «в разбойном нападении по предварительному соглашению с другими лицами и изнасиловании замужней женщины»²²⁹⁷. Тела повешенных были преданы земле на месте казни²²⁹⁸.

Иванишин — опять-таки по рассказам Собещанского — сообщает: «Казнили попарно. Пары быстро прощались друг с дружкой и целовались: „Прощай, Михаил, прощай, Анна“»²²⁹⁹.

Наконец, Герасимов в своих мемуарах цитирует прокурора, присутствовавшего на казни членов ЛБО 17 февраля: «Как эти люди умирали... Ни вздоха, ни сожаления, никаких просьб, никаких признаков слабости... С улыбкой на устах они шли на казнь. Это были настоящие герои»²³⁰⁰.

Нам нечего добавить к этой характеристике.