С. А. Бородулин и тюрьмы Нерчинской каторги в 1907 г.

Бородулин пришел в тюремное ведомство, когда ему исполнился 31 год, — в 1898 г. В 1901-1905 гг. служил начальником Псковской губернской тюрьмы¹²⁶⁸. На этом посту он казался человеком гуманным. Политические заключенные в этой тюрьме составляли тогда меньшинство, и отношение к ним было доброжелательным¹²⁶⁹.

В 1905 г. Бородулина перевели в Ригу, где он занял должность начальника Лифляндской губернской тюрьмы¹²⁷⁰. Нравы здесь были суровые, и под их влиянием характер Бородулина тоже начал меняться. Есть сведения, что он лично принимал участие в жестоких пытках местных арестантов¹²⁷¹.

Осенью 1906 г. Бородулина назначают начальником Алгачинской тюрьмы Нерчинской каторги¹²⁷².

Алгачинская тюрьма находилась в селе Алгачи Нерчинского горного округа Забайкальского края. Условия жизни в ней оставляли желать лучшего. Депутат II Государственной Думы эсер В. П. Успенский на заседании 7 мая 1907 г. процитировал письмо

одного политического заключенного, ездившего в Алгачи в феврале 1907 г. на два дня для медицинского осмотра. Вот что тот сообщал: «Все 4 корпуса тюрьмы вместе с больницей не более как старые прогнившие сараи, без всяких приспособлений к человеческому жилью. Ни умывальников, ни клозетов. В особом отделении коридора стоит колода (вместо таза) для мытья — колода, каких хороший хозяин не поставит даже в конюшне; рядом устроены отхожие места, но чтобы зайти туда, нужно гражданское мужество: стульчаков нет, все экскременты - на полу и на ногах арестантов вносятся в камеры, на нары... На ночь в камеру вносятся огромные зловонные „параши“». И далее следует вывод: «Достойнее человека быть расстрелянным, чем томиться в этой гнилой, зараженной атмосфере, питаясь помоями и будучи отдан в бесконтрольную власть такому явно помешанному, как Бородулин»¹²⁷³.

В другой — Акатуйской — тюрьме Нерчинской каторги, напротив, в 1906 г. процветал крайний либерализм. Заключенные носили собственную (не арестантскую) одежду, ходили без кандалов и наручников, двери камер не закрывались, велась свободная переписка с внешним миром, и беспрепятственно получались журналы и газеты. Для улучшения питания каторжане учредили свою коммуну, завели кухню и лавку с товарами и продуктами. Всё это устраивалось на средства арестантов и их семей в размере 3000 рублей¹²⁷⁴. По меткому выражению эсерки А. А. Измайлович, «тюрьма и каторга были похожи скорее на университет или на вольную коммуну, чем на карательное учреждение»¹²⁷⁵.

Е. С. Созонов — член БО, 15 июля 1904 г. убивший бомбой министра внутренних дел В. К. Плеве, — оставил яркую зарисовку Акатуя того времени: «Не чувствовалось тюрьмы. Дошло до того, что ежедневно половина тюрьмы уходила в город и без всякой охраны, только на честное слово. С утра до вечера у нас в тюрьме

торчали жены семейных, могли даже ночевать... Сообщение с волей, пронос всяких вещей были, конечно, вполне свободны»¹²⁷⁶.

Менялись начальники тюрьмы и вместе с ними порядки. Заключенных перестали выпускать за ворота тюремного комплекса¹²⁷⁷. И тут — 13 октября 1906 г. — уже сами эсеры-каторжане организовали (при помощи с воли) побег наиболее видной фигуры — Г. А. Гершуни, первого главы БО и одного из лидеров ПСР. Разумеется, они прекрасно понимали, что столь вызывающее, можно даже сказать — скандальное событие повлечет за собой ужесточение порядков на всей каторге. Но Гершуни был слишком крупной революционной величиной, поэтому риск в этом вопросе казался оправданным¹²⁷⁸.

Согласно данным министерства юстиции, с 17 июля по 27 октября 1906 г. из Акатуя бежали 15 человек¹²⁷⁹.

Как и следовало ожидать, арестантские вольности сократились. Всех родственников заключенных отселили от тюрьмы. Свидания допускались только в присутствии надзирателей. Охрана была усилена ротой солдат. Конвой увеличился в несколько раз. Всё приносимое в тюрьму подвергалось тщательному досмотру. В камерах начались регулярные обыски¹²⁸⁰. Лавка для каторжан исчезла, и питание значительно ухудшилось. Официальной едой были мясные щи один раз в день и 2 фунта (0,9 кг) хлеба. На одного человека в месяц выделялось полтора рубля, и на эти деньги

надо было покупать все оставшиеся продукты — чай, сахар и т.д.¹²⁸¹ Началось хроническое недоедание, арестанты часто сидели без чая, сахара, к вечеру не хватало казенного черного хлеба. 29 декабря 1906 г. Созонов писал своей матери: «...Население нашей тюрьмы в 2 раза превышает норму, поэтому воздуху не хватает, особенно вечером и ночью, когда мы замкнуты в четырех стенах». Однако всё же и тогда режим еще оставался сносным: заключенные не голодали, и их условия жизни не были особенно тяжелы¹²⁸².

Происходящее в Акатуе вызывало всё большее недовольство властей: как местных — администрации Забайкальской области, так и центральных — Главного тюремного управления министерства юстиции¹²⁸³. В сентябре 1906 г. исполнять обязанности начальника Нерчинской каторги стал Ю. И. Метус, в феврале 1907 г. утвержденный в должности самим императором¹²⁸⁴. Забайкальский губернатор М. И. Эбелов в начале 1907 г. поручил ему «ввести строгий порядок во всех каторжных тюрьмах, в особенности, где содержатся политические». Метус, полагавший, что на каторге «процветает режим клуба и возмутительное издевательство над законом», ретиво принялся за наведение дисциплины¹²⁸⁵.

Если подходить к делу сугубо формально — исходя из «Устава о содержании под стражей», — то все поблажки и послабления, разрешавшиеся для заключенных в Акатуе в 1906 г., действительно «не могут и не должны быть терпимы» (слова Щегловитова из его выступления во II Думе 7 мая 1907 г.)¹²⁸⁶. Тем более что из Акатуя произошло столько побегов. И, разумеется, ни одно, даже самое демократическое государство не могло допускать в местах заключения тех вольностей, которые существовали в Акатуе в указанный период. Но тут стоит сделать две существенные оговорки.

Во-первых, излишне либеральные нормы Акатуйской тюрьмы к концу 1906 г. уже были отменены и побеги прекратились.

Во-вторых, нарушая существующие правила, каторжане, среди которых было много политических арестантов, обеспечивали себе достойное человеческое существование. И установленные ими — при попустительстве тюремного начальства — гуманные порядки хоть и расходились с правовыми актами о каторге, могли всё же иметь нравственное оправдание.

Эбелов, Метус и их подчиненный Бородулин считали по-другому. Начальник каторги обрушил на И. А. Зубковского — с октября 1906 г. руководившего Акатуем — целый поток циркуляров и телеграмм с требованием закрывать камеры, заковать заключенных-мужчин в кандалы, а женщин отправить в специально для них предназначенную Мальцевскую тюрьму.

Зубковский, с момента своего назначения во многом ужесточивший режим Акатуя, под разными предлогами отказывался исполнять распоряжения Метуса. Тот становился всё настойчивее. Чтобы снять напряжение, Зубковский договорился с коллективом тюрьмы о переводе женщин из Акатуя. Однако и тут он пошел на компромисс с арестантами — две больные каторжанки: знаменитая эсерка-террористка М. А. Спиридонова (будущий лидер левых эсеров) и М. М. Школьник (тоже член ПСР, участница террористических актов)¹²⁸⁷ — оставались в Акатуе¹²⁸⁸. У обеих имелись серьезные заболевания легких, и ехать зимой в другую тюрьму действительно было опасно для их жизни¹²⁸⁹.

Прибывшая в Акатуй врачебная комиссия во главе с помощником начальника каторги подтвердила болезненное состояние Спиридоновой и Школьник и признала их переезд невозможным. 12 февраля 1907 г. все женщины, кроме них, были отправлены в Мальцевскую тюрьму. Но Метусу, приведенному в бешенство фактическим саботажем его приказов со стороны Зубковского, этого показалось мало¹²⁹⁰. В тот же день он направил в Акатуй Бородулина с предписанием выполнить все его распоряжения

«с железной твердостью», «невзирая ни на какие препятствия»¹²⁹¹. На время его пребывания в тюрьме Зубковский временно отстранялся от ее руководства.

После этого Бородулин пробыл в Акатуе еще пять дней. Новоявленный начальник постоянно «играл браунингом» и сыпал угрозами: «Моя специальность — наводить лоск по тюрьмам. <...> Я знаю, что меня могут убить, но я не боюсь и пройду по вашим трупам». Об итогах его пребывания Созонов 19 февраля 1907 г. писал матери: «Нас заковали, переодели в арестантское платье, заперли по камерам, пуская на прогулку часа на 2-3 в день»¹²⁹⁵.

Бородулин уехал. Зубковский, вернувшись к исполнению своих обязанностей, оставил в силе введенные им правила. 26 февраля Бородулин вновь приехал в Акатуй — на сей раз вместе с Метусом и, разумеется, солдатами. А уже на следующий день разгорелась новая история. Заключенные, не согласные с новым режимом, отказались выходить на прогулку. Тогда их на пять минут вывели гулять под конвоем, причем в отношении некоторых

использовалась хитрость — намекалось, что их камеры нужно обыскать.

Созонов, проходя мимо Бородулина, сказал: «Хоть бы вы были настолько храбры, чтобы вывести нас открыто, а то обманом». На обратном пути, когда Созонов достал из кармана носовой платок, Бородулин выхватил браунинг и направил его на арестанта. Тот так описывал свои впечатления: «Мне было очень противно, не страшно, при виде этого обнаглевшего мерзавца, и я удостоил его замечанием: „Этим меня вы не испугаете — и храбры же вы с револьвером в руках“».

* * *

2 марта 1907 г. Бородулин забрал Созонова и 14 наиболее непокорных акатуйцев на исправление в свою вотчину — Алгачи¹²⁹⁷.

По приказу начальника тюрьмы их стригли и переодевали насильно. Бородулин всё время кричал, что при малейшем сопротивлении от них «костей не останется», приказывал бить непокорных прикладами в голову. Двоих — эсеров А. Штильмана и М. К. Рыбникова — действительно избили (первого особенно сильно).

После этого всех привезенных посадили в одну камеру. К ним обращались на «ты», принуждали снимать шапку при появлении начальства, вскакивать по команде «смирно» и строиться на поверку. Эти процедуры также были в рамках закона, но заключенные находили их унизительными. Они каждый день ждали появления Бородулина и готовились к самому худшему.

Созонов в ночь с 3 на 4 марта предпринял попытку самоубийства, выпив морфий. Он полагал, что его смерть спасет товарищей от избиения и возможной порки. Однако имевшаяся у него доза оказалась слишком мала, и убийца Плеве всего лишь проснулся с сильной головной болью и рвотой.

Наконец 5 марта начальник Алгачей явился. Случайно встретив в коридоре Рыбникова, он за неснятую шапку тут же отправил его в карцер. Предполагая, что Рыбникова в карцере могут избить или еще как-нибудь унизить, вся камера позвала к себе Бородулина. Войдя в сопровождении солдат, он скомандовал встать и снять шапки. Арестанты отказались это сделать. Они заявили, что так же виновны, как и Рыбников, и потребовали: «Верните нам его или возьмите всех нас в карцер». Начальник приказал им молчать и объявил: «Возьму, кого захочу», указав солдатам на сидящих с краю.

Все акатуйцы немедленно бросились к ним, образовав единую цепь. Солдаты начали бить их прикладами, а Бородулин велел принести розги. Узники закричали: «Убей нас, палач, расстреляй, но ты не посмеешь оскорбить нас» (в разных документах эта фраза приводится по-разному, но смысл всегда один и тот же). Солдаты снова кинулись на заключенных и, помимо прикладов, били их кулаками и топтали ногами.

У бундовца (впоследствии меньшевика) И. Я. Кунина было залито кровью лицо, у эсера И. С. Ошко — прикладами повреждена голова (содрана кожа на затылке). Самые серьезные травмы оказались у С. И. Винокурова (его партийная принадлежность нам неизвестна): он получил сильные удары в грудь, после чего у него начались мучительные боли в боку, кровохарканье и судороги на нервной почве. Раны Ошко и Кунина зажили через несколько недель, а Винокуров страдал от последствий избиения длительное время.

Затем начальник забрал в карцер Латина, которого по дороге несколько раз ударили прикладами, а потом заковали в ручные кандалы. Рыбников в карцере был закован не только в ручные, но и в ножные кандалы. Бородулин также распорядился отнять у всех мятежных арестантов постель, лишить их чая, сахара, горячей пищи и прогулок. В камеру на целый день ставилась «параша». Применить порку он не решился.

Через неделю кончился срок всех этих наказаний, и они перестали действовать. Тогда же к сокамерникам вернулся Рыбников. Поскольку в карцере было очень холодно, он долго болел лихорадкой. Латин вышел из карцера 15 марта, причем Бородулин, уже начавший думать о последствиях своих действий, имел с ним продолжительный разговор. Начальник сказал Латину, что узники зря считают его палачом, ибо он всего лишь простой исполнитель воли Метуса и всё им содеянное было выполнением указаний вышестоящих властей.

Поскольку бывшие акатуйцы по-прежнему не вставали перед начальством, Бородулин лишил их переписки и права пользовался собственными деньгами и книгами. Но на большее он не шел. Такая неопределенная ситуация продолжалась чуть больше месяца — до 18 апреля 1907 г.

Всё произошедшее в Алгачах получило широкую огласку. Уже упоминавшийся депутат Успенский на заседании Думы 6 апреля процитировал письмо Созонова к Якубовичу и телеграмму проживавшей в Благовещенске эсерки С. Г. Клитчоглу с описанием событий¹²⁹⁸. В Думу был внесен соответствующий запрос от имени группы эсеров¹²⁹⁹. Кроме того, сам Якубович вместе с В. Г. Короленко пошли на прием к Щегловитову, и тот обещал расследовать дело¹³⁰⁰.

Бюрократический механизм завертелся. В Алгачи приехал Метус, которому 8-9 апреля каторжане дали подробное описание случившегося в письменном виде¹³⁰¹. Глава каторги имел и устную беседу с двумя уполномоченными от тюремного коллектива —

Созоновым и анархистом М. А. Магазинером¹³⁰². Метус признал, что в действиях Бородулина не всё было законно, а солдаты по отношению к арестантам 2 и 5 марта «зарвались». Вместе с тем начальник каторги настаивал на строжайшем соблюдении всех тюремных инструкций.

Созонов и Магазинер ответили, что на корректность будут отвечать корректностью, но не потерпят унижающего заключенных обращения, даже если оно освящено законом. Метус остался при своем мнении, подтвердив, что многие действия Бородулина, в том числе и принудительная прогулка в Акатуе, совершались по его — главы каторги — приказу. Уполномоченные поблагодарили Метуса за откровенность, которая, как написал Созонов, «доказала нам, что мы не ошибались, считая его главным виновником всего происшедшего».

12 апреля в Алгачи для расследования также приезжал прокурор Читинского окружного суда, допросивший все стороны конфликта¹³⁰³.

После отъезда всех гостей Бородулин пошел на примирение с политическими арестантами. Он заявил Созонову: «Я не требую, чтобы вы забыли мне старое. Но нам надо жить вместе <...> От старой политики я отказываюсь. Я не буду делать того, что вас оскорбляет, буду вежлив, корректен. За это рассчитываю на вашу вежливость». О Метусе отзывался со злобой: «Моими руками хотел жар загребать»¹³⁰⁴.

18 апреля между начальником тюрьмы и узниками был заключен негласный мирный договор. В нем содержались следующие пункты.

Заключенные свободно получают литературу и ведут переписку. Им перестают говорить «ты», командовать «смирно» и «встать». Бородулин, входя в камеру, снимает шапку и вежливо здоровается. Арестанты отвечают той же вежливостью и встречают начальника стоя (за исключением больных, которые могут сидеть или лежать). При встрече с Бородулиным вне камеры узники здороваются с ним лишь в первый раз, на что он им обязательно отвечает*.

Обе стороны соблюдали договор безукоризненно. Созонов находил, что Бородулину стоило громадного труда сдерживать себя, и дал ему такую оценку: «Это настоящий дрессированный волк, с ласковыми подозрительными манерами»¹³⁰⁵. Тем не менее он всё-таки смог измениться хотя бы внешне, сделавшись по отношению к «политикам» вежливым и корректным¹³⁰⁶.

Между тем Щегловитов, выступая в Думе 7 мая 1907 г., полностью оправдывал действия Бородулина. Опираясь на расследование прокурора Читинского окружного суда, министр юстиции изложил следующую версию случившегося. Все принятые Бородулиным меры были необходимы для восстановления правильного течения тюремной жизни, являясь адекватной реакцией на отказ заключенных исполнять законные требования начальства. Никакого превышения власти с его стороны не наблюдалось. Он никогда не угрожал узникам. Штильману, Кунину, Ошко и Винокурову наносились — ввиду их неподчинения — незначительные удары прикладами, которые быстро зажили. Залитый кровью пол, находящиеся — вследствие побоев — в бессознательном состоянии люди, их тяжелые травмы — выдумка раздувающих общественное недовольство политических арестантов¹³⁰⁷.

Созонов в письме к политическим каторжанкам Мальцевской тюрьмы в июне 1907 г. назвал «министерский ответ» «бесстыднолживым»¹³⁰⁸. Вероятно, опасаясь, что после заявлений министра юстиции на Нерчинской каторге возобновятся издевательства над заключенными, сибирские эсеры (скорее всего, с ведома ЦК ПСР) принимают решение об убийстве Метуса и Бородулина. Реализацией этого занялся Летучий боевой отряд Сибирской области¹³⁰⁹.

Начальник каторги, в тюрьмах окружавший себя большой охраной, во время поездок в сибирские города ею не пользовался. Судя по всему, он был храбрым человеком. 28 мая 1907 г. девушка-боевик А. Е. Козловская сняла номер в Новоцентральной гостинице в Чите, где остановился Метус. Вызвав к себе гостиничного служащего В. В. Киттера, она заявила, что хочет видеть начальника каторги

На следующий день, 29 мая, произошло нападение на Бородулина. Под его непосредственным управлением была еще одна — Покровская — тюрьма, располагавшаяся на расстоянии семи верст (7,5 км) от Алгачинской. 29 мая он вместе с одним из надзирателей поехал туда по делам. На пути имелся высокий хребет, с которого открывался хороший вид на Алгачи. Там около 2 часов дня тюремный начальник остановился и, взяв бинокль, стал смотреть, нет ли вокруг чего-нибудь подозрительного. В этот момент раздались два выстрела, не попавшие в цель. Бородулин увидел на расстоянии 35 саженей (около 75 м) двух мужчин. По его словам, он отстреливался из револьвера, но ни в кого не попал. Начальник и надзи ратель быстро вскочили в тележку и помчались обратно в Алгачи Вдогонку им просвистело еще три или четыре пули, но безрезультатно. Террористы скрылись на лошадях. Позднее по гильзам было выяснено, что выстрелы производились из винтовки¹³¹¹.

На начальника Алгачей это покушение, наряду с гибелью Метуса, произвело сильное впечатление. Он наконец понял, что ему грозит реальная опасность быть убитым. 30 или 31 мая у него состоялся чрезвычайно показательный диалог с Созоновым, который тот почти сразу же воспроизвел в письме к политическим каторжанкам Мальцевской тюрьмы (июнь 1907 г.):

«...Он сказал:

„<...> Я знаю, что меня убьют. Я не боюсь этого — интересно знать, за что же?“

Я ответил: „Вам это так же известно, как всей России“.

Тогда он начал просить, чтоб я написал куда следует, чтоб его убили поскорее:

„Самое мучительное ожидать, уж лучше бы поскорей. Пишите письмо, даю вам слово пропустить“.

Я указал ему: <...>

„Мое письмо или слово ничего не могут изменить. Господином вашей судьбы были вы сами, сами своими действиями заслужили известных последствий, а будут они или нет, это решат люди на воле, а не мы“.

Бор[одули]н, жалко улыбаясь, обратился к присутствующим надзирателям:

„Значит, мне пора заказывать гроб и копать могилу за сопкой“»¹³¹².

Возможно, что, переведясь в Кутаиси, Бородулин бы уцелел. Однако ему не повезло: в Пскове действовала достаточно мощная эсеровская организация во главе с М. А. Елеиевым и Г. П. Жан-дром¹³¹⁶. У них имелись большие связи, и они быстро узнали о пребывании в городе Бородулина. Информация была передана в центр (возможно, в ЦК ПСР), а оттуда — Траубергу. ЛБО решил организовать убийство начальника Алгачей¹³¹⁷. Поскольку об этом свидетельствует Фельдман, всё это происходило не позднее начала августа 1907 г, когда он еще жил в Финляндии. Судьба Бородулина была решена.

П. А. Панов и П. Я. Иванов

В начале августа 1907 г. в Псков приехал¹³¹⁸ незадолго до этого вступивший в ЛБО Павел Анисимович Панов (партийная кличка -Иван Иванович)¹³¹⁹. Он должен был при содействии псковских эсеров подготовить покушение.

Биография самого Панова почти не известна. Неясны ни его возраст, ни социальное происхождение, ни причины прихода в революцию и террор. По свидетельству В. В. Леоновича (лето 1909 г.), Панов родился в Северо-Западном крае и учился в какой-то технической школе. Затем был членом ЦБО, принимал некоторое участие в готовящемся покушении на Николая II, а перед самым разгромом отряда по настоянию товарищей уехал из Петербурга.

В начале апреля 1907 г. Панов явился на явку к Леоновичу (скорее всего, в Финляндии). Боевик рассказал, что незадолго до этого лично убил некоего жандармского ротмистра и выслеживал еще какого-то пристава, но этот террористический акт не удался. Леонович свел его с Гершуни. Тот послал его с поручением в Сибирь¹³²⁰. Н. М. Ростов и В. Н. Фигнер пишут о том, что Иван Иванович ездил в июне 1907 г. в Алгачи и готовил там убийство Бородулина. Однако в связи с отъездом тюремного начальника в европейскую часть России Панов также вернулся назад¹³²¹.

Он прибыл в Териоки и — возможно, по рекомендации Гершуни — связался с Траубергом и вошел в ЛБО. И уже после этого поехал продолжать начатое дело в Псков¹³²².

Леонович высоко оценивал личность Панова: «Смелый, умный и сильный человек». Однако при этом признавал у него недостаток образования¹³²³.

Другой эсер, Н. А. Лазаркевич, общавшийся с Пановым уже после убийства Бородулина в БО, где они оба состояли с осени 1907 по начало 1909 г., напротив, давал ему негативную характеристику: «Я не нашел в „Николае“ (кличка Панова в БО. — Г. К.) внутреннего содержания и того фундамента, на котором он мог бы строить свои револ[юционные] взгляды. <...> Натура „Николая“ стихийная, эгоистичная, грубая; малообразованный»¹³²⁴.

Фигнер, видевшая Панова осенью 1908 г. в Париже, пишет: «Это был молодой человек с наружностью, которую встречаешь у десятков и сотен молодых людей — рабочих; <...> он производил впечатление довольно приятное»¹³²⁵. Впрочем, в другом месте своих мемуаров она добавляет, что Панов ей показался заурядной личностью¹³²⁶.

Кто из них наиболее близок к истине, сказать сложно. Во всяком случае, ни на кого, кроме Лазаркевича, Панов не производил плохого впечатления.

И августа в Псков приехал еще один член ЛБО — Ф. С. Ма-сокин¹³²⁷, а 20 августа к нему присоединился Пётр Иванов. Они поселились в общей квартире и говорили хозяйке, что прибыли держать экзамены в землемерное училище. Панов жил отдельно от них¹³²⁸.

Масокин впоследствии заявлял, что, связавшись с членами ЛБО, не понимал, что вступил в боевой отряд, и прибыл в Псков, не зная, чем он будет там заниматься. И лишь после просьбы Ивана Ивановича проследить за передвижениями Бородулина Масокин

начал догадываться, о чем идет речь¹³²⁹. Между тем Фельдман¹³³⁰ и Трауберг¹³³¹ свидетельствуют, что Масокин осознанно вступил в ЛБО и, конечно же, понимал, для чего его послали в Псков. Версия Масокина вызывает сомнения: после своего ареста 18 октября 1907 г. он дал показания на своих товарищей, ставшие важными уликами для судебного процесса над Карлом и его ближайшими соратниками, но, желая выгородить себя, сообщал в ряде случаев не совсем правдивую информацию.

Пётр Иванов и Масокин пытались выследить Бородулина, но Масокину, по его словам, ни разу не удалось увидеть начальника Алгачинской тюрьмы¹³³². Оказался ли более успешен Пётр Иванов, неясно, однако псковские эсеры смогли собрать много сведений о Бородулине.

Он был так уверен в неизбежности расплаты за свои действия в Сибири, что выглядел приговоренным к смерти. Чрезвычайно оберегал себя. Выходил из дома редко и только днем. Попасть к нему в дом было трудно: каждого приходящего расспрашивали о цели визита, прежде чем отворить дверь. У своих немногих знакомых он всё время спрашивал о безопасности в городе. На улице никогда не расставался с браунингом, держа на нем руку в кармане. Незадолго до гибели высказал одному приятелю такую мысль: «Браунинга я не боюсь, — я убью всякого прежде, чем он подойдет ко мне... Бомба — вот другое дело». И тем не менее как раз пуля из браунинга принесла ему смерть.

Эсеровские щупальца проникли и в частное пространство начальника Алгачинской тюрьмы: план квартиры, состав семьи, его привычки — всё подверглось тщательному изучению¹³³³. И в соответствии с этими данными была разработана диспозиция покушения.

24 августа из Петербурга была послана телеграмма в Псков на имя Бородулина¹³³⁴. При этом в фамилии адресата сознательно исказили одну букву. Видимо, у псковских эсеров имелись свои люди на почте, потому что телеграмма, как и было задумано,

оказалась у Панова. Последний передал ее Масокину. Тот должен был, переодевшись в форму почтальона и спрятав в кармане браунинг, позвонить в дверь и вручить депешу. В случае, если выйдет не сам тюремный начальник, а кто-то из членов семьи, предусматривалось два варианта действий: 1) просить, чтобы Бородулин лично посмотрел телеграмму (вероятно, под предлогом уточнения фамилии), а когда он появится, стрелять в него, 2) если Бородулин ни под каким предлогом не выходит, ворваться в квартиру и застрелить его.

Панов лично проинструктировал Масокина, сообщил ему приметы начальника Алгачинской тюрьмы, расположение комнат в квартире, дал револьвер и нужный костюм.

Масокин поведал в своих показаниях, что изначально не собирался убивать Бородулина и боялся ареста, поэтому по пути спрятал браунинг «под забор в укромном месте» и уже без него пошел дальше. При подходе к дому он заметил, что за ним следит его сожитель Пётр Иванов, вероятно по указанию Ивана Ивановича. Боевики переглянулись, и Масокин вошел в подъезд нужного дома¹³³⁵. На звонок вышла жена тюремного начальника и взяла депешу. Затем — по версии Масокина — появился сам Бородулин и заявил, что телеграмма адресована не ему. Масокин забрал телеграмму и ушел, подобрав по дороге револьвер. Панову он сказал, что Бородулин к нему не выходил, мужского голоса он не слышал и поэтому не мог совершить нападение. Объяснения Масокина были полностью приняты на веру¹³³⁶.

Рассказ этот представляется достоверным в основных моментах.

Через три дня после этого, 27 августа, Масокина отправили из Пскова в Териоки¹³³⁷, а план покушения был изменен. Еще ранее псковские эсеры выяснили, что Бородулин иногда ездит в экипаже по Кохановскому бульвару (ныне — Октябрьский проспект) к своим знакомым¹³³⁸, в частности к начальнику Псковского исправительного арестантского отделения П. И. Черлениовскому. Отпуск Бородулина вот-вот заканчивался, и было очевидно, что он обязательно нанесет Черлениовскому прощальный визит.

* * *

Когда Петру исполнилось четыре года, умерла мать¹³⁴¹. После этого отец перевез детей в Читу в семью некоего генерала Кржечковского. Жена генерала была родственницей матери Петра и Агнии Ивановых, и поэтому для Кржечковских они были как родные. Их обоих устроили учиться в местные гимназии¹³⁴².

В 1897 г. отец Петра Иванова ослеп и через год умер, но к тому времени его сестра уже работала фельдшерицей-акушеркой и материально помогала брату¹³⁴³. Кржечковские тоже всячески пеклись о Петре.

Согласно мемуарам эсерки Т. А. Смирновой, Пётр был живым и бойким мальчиком¹³⁴⁴. К 18 годам он со страстью полюбил математику, и занятия ею стали для него наивысшим наслаждением и радостью. В беседах Пётр часто говорил, что будет математиком. Смирнова также пишет о личности Петра Иванова: «Это был

характер необычайно милый, веселый, остроумный. Он одновременно с серьезностью, несвойственной юности, с необыкновенной чуткостью относился к явлениям жизни и людям»¹³⁴⁵.

В Чите в 1890-е — начале 1900-х гг. проживало много политических ссыльных, в том числе народовольцы Г. М. Фриденсон и П. П. Валуев, «шестидесятник» и видный культурный деятель Восточной Сибири А. К. Кузнецов (отец Смирновой), «семидесятник» И. Ф. Волошенко. Со всеми ними Пётр Иванов был хорошо знаком, бывал в гостях и во многом от них проникся оппозиционными настроениями. Интересовался историей революционного движения, читал нелегальную литературу. Однако до определенного момента политика и революция всё же не занимали у него первого места среди жизненных ценностей¹³⁴⁶.

Всё изменила история, приключившаяся в декабре 1902 г., когда до окончания гимназии Петру Иванову оставалось чуть больше полугода. Забайкальский губернатор И. П. Надаров организовал для гимназистов костюмированный бал, поставив при этом условие, чтобы среди приглашенных не было евреев. Большинство учеников в знак протеста отказались пойти на эту вечеринку. Гимназическое начальство устроило репрессии против непокорных: кого-то посадили в карцер, нескольких исключили из гимназии¹³⁴⁷.

Ученики вели горячие дебаты, как реагировать на действия администрации. И Пётр Иванов после долгого обдумывания взял на себя инициативу: подошел к директору и в присутствии других учителей нанес ему «оскорбление действием», т. е. пощечину.

Он был немедленно исключен из гимназии, арестован и просидел в тюрьме три месяца. Потом его освободили: руководство гимназии не захотело раздувать дело¹³⁴⁸.

После этого Иванов бесповоротно отдался революционной деятельности. К тому времени в Чите возникла эсеровская организация и при ней подпольная типография. Иванов примкнул к ПСР и стал работать наборщиком в типографии.

Вскоре он переехал в Иркутск, куда еще ранее перебрался хорошо знакомый ему Фриденсон. Здесь Иванов также связан с тайной типографией, но у него новая роль — он устраивается дворником в доме, где она располагается. Он на редкость органично вписался в свой новый образ. Эсер Л. В. Фрейфельд, знавший его еще по Чите и встретившийся с ним в середине июля 1904 г. в Иркутске, вспоминал: «Предо мною стоял типичный дворник».

К лету 1905 г. типографию в Иркутске ликвидировали, а Пётр Иванов уехал в европейскую часть России¹³⁴⁹. Примерно в июле 1905 г. он был принят Азефом в БО. Савинкову, познакомившемуся с ним тогда же, Иванов показался застенчивым и молчаливым юношей. По поручению Азефа он отправился в Петербург¹³⁵⁰.

Больше года, с августа 1905 до осени 1906 г. (скорее всего, до ноября, когда БО была распущена), Пётр Иванов работает извозчиком, выслеживая передвижения тех чиновников, которых организация собирается убить. Сперва это был петербургский генерал-губернатор Д. Ф. Трепов, потом — министр внутренних дел П. Н. Дурново¹³⁵¹ и в конце концов — Столыпин¹³⁵². Ни одно из этих покушений не было доведено до практического осуществления.

В воспоминаниях Савинкова дается яркая зарисовка Петра Иванова: «По наружному виду даже самый опытный сыщик не заподозрил бы в нем революционера. <...> Он по-извозчичьи сгибался на козлах, по-извозчичьи бранился с полицией и по-извозчичьи торговался с седоками. <...> Не раз я проходил мимо него на явке, не отличая его в длинном ряду других извозчиков. Он более чем кто-либо другой приспособился к своему ремеслу и быту. Он искренне входил в положение своих товарищей по профессии и посещал митинги извозчиков как член извозчичьего союза. Но на дворах и в частных беседах он тщательно скрывал свои истинные убеждения и не шел дальше программы кадет[ов]»¹³⁵³.

Далее Савинков приводит любопытный рассказ Петра Иванова о том, как благодаря ему на митинге извозчиков была провалена кандидатура эсера на пост председателя. Аргументация извозчика-боевика очень показательна для его личности: «Не хозяйский мужик. Извозчик должен быть справен. Лошадь чтобы в порядке.

Пролетка чтобы, значит, блестит, ну и ездить умеет. А он... Известен он мне. Так, извозчишко дрянь, — полтинник разве наездит. Такого можно ли выбирать?»¹³⁵⁴

Стремление выполнять любую работу на отлично, чувство долга были, наверное, самыми характерными чертами Петра Иванова. Это сказалось в одном эпизоде, произошедшем, видимо, в конце октября — декабре 1905 г.

Как известно, после Манифеста 17 октября 1905 г. ПСР прекратила террор и распустила БО. В январе 1906 г. организация была восстановлена, и террор возобновился.

С Петром Ивановым почему-то не связались и не сообщили о принятом решении. Он приезжал на явки, но к нему никто не приходил. Контакты с эсерами были потеряны. Существовать самому и прокармливать лошадь приходилось исключительно на заработок извозчика. Однако в своем извозчичьем деле Иванов был настоящим профессионалом, поэтому смог продержаться всё это время.

Несмотря на такое положение, Пётр Иванов не бросил свою работу и не уехал в Финляндию, чтобы там восстановить связь с партией. Он полагал, что его занятие поможет какому-нибудь предстоящему покушению и колесил по городу, надеясь увидеть кого-то из товарищей. Так продолжалось почти два месяца¹³⁵⁵. Наконец на Невском проспекте он встретил эсера И. С. Бронштейна, которому стал настойчиво предлагать: «Садитесь, барин, довезу». Последний, обратив внимание на назойливого извозчика, узнал в нем хорошо знакомого ему Петра Иванова. Сношения с ПСР были восстановлены¹³⁵⁶.

После роспуска БО в ноябре 1906 г. Пётр Иванов вошел в другую боевую группу — ЦБО¹³⁵⁷. Среди членов этой группы был и Па-

нов, так что оба участника дела Бородулина знали друг друга задолго до вступления в ЛБО.

В отряде Пётр Иванов был хозяином конспиративной квартиры в Петербурге недалеко от Обводного канала, по пути предполагаемого следования Столыпина. Под видом его жены с ним жила М. А. Прокофьева (невеста Созонова, будущий член БО)¹³⁵⁸. Со Столыпиным ничего не вышло, и Иванов сильно переживал по этому поводу¹³⁵⁹.

После ареста главы ЦБО Зильберберга Иванов в середине февраля 1907 г. уехал в Финляндию и жил в том же самом «Отеле туристов» в Иматре, где тогда же скрывался убийца Гудимы. Потом, когда к гостинице стала проявлять интерес российская полиция, Иванов поселился на соседнем хуторе¹³⁶⁰.

Находясь в Финляндии, он не был схвачен полицией при разгроме ЦБО в Петербурге 31 марта 1907 г. Согласно мемуарам Фрейфельда, они с Ивановым собирались ехать для партийной работы на Урал, но из-за ареста Фрейфельда поездку пришлось отменить¹³⁶¹.

Что делал Пётр Иванов последующие несколько месяцев, неясно, однако к августу 1907 г. он уже был членом ЛБО.

Гибель С. А. Бородулина и П. Я. Иванова

28 августа 1907 г. всё шло по намеченному плану. Пётр Иванов и Панов с утра прогуливались по Кохановскому бульвару, дожидаясь проезда Бородулина. Ждать пришлось долго¹³⁶². Наконец около трех часов дня экипаж с начальником Алгачей поехал к зданию Псковского арестантского исправительного отделения. Боевики не стали атаковать его, решив совершить покушение на обратном пути¹³⁶³.

Примерно через 15-20 минут пролетка с Бородулиным двинулась назад¹. Когда экипаж проезжал по бульвару, навстречу ему вышел Панов, поднявший руку. Извозчик Чернецов захотел его объехать и, видимо, слегка притормозил пролетку. В этот момент Панов метнулся к лошади и взял ее за узду, остановив движение.

В ту же минуту Иванов, подбежав к экипажу, с трех-четырех шагов два раза выстрелил в Бородулина из браунинга. Первая пуля пролетела мимо, а вторая попала ему в щеку и через рот вошла в мозг. Начальник Алгачинской тюрьмы был убит наповал.

После этого оба боевика бросились бежать. За Пановым никто не гнался, и он скрылся в городском саду. А вот за Петром Ивановым началась погоня. Он устремился по дороге в сторону железнодорожного вокзала. Его преследовали городовые М. Васильев и С. Захаров. Крестьянин Козырев, оказавшийся на пути боевика, подставил ему ногу. Террорист упал, выронив браунинг, однако тут же поднял его и рукояткой ударил Козырева в грудь. Тот повалился на землю, продолжая держать убийцу. Иванов всё же вырвался и побежал к ближайшим огородам. Городовые стали догонять его. Захаров выстрелил в него, но промахнулся. Боевик пытался отстреливаться, однако гильза от первого же выстрела застряла в стволе браунинга. Тогда он бросил оружие и сдался городовым.

Выбежавший на улицу Черлениовский, подойдя к задержанному, от злости несколько раз ударил его шашкой. Затем Иванов был препровожден в арестантское исправительное отделение.

убийцу (Там же. Л. 66об.-67); 3) показания извозчика Д. И. Чернецова, везшего тюремного начальника (Там же. Л. 73-74об.); 4) показания прочих свидетелей происшедшего (Там же. Л. 65об.-66об.);

протокол допроса Петра Иванова сразу после ареста (Там же. Л. 68-69об.); 6) газетное сообщение (Псковский голос. 31.08.1907. №69. С. 3); 7) статья историка Ростова (Ростов Н. Расплата. С. 167).

и Алгачинской тюрьмах, «каковые беспорядки и вызваны им самим»¹³⁶⁴.

В середине сентября (точную дату установить не удалось) террориста перевезли из Пскова в Петербург, в ДПЗ. 21 сентября Петербургский военно-окружной суд приговорил Петра Иванова к смертной казни через повешение. 22 сентября Газенкампф утвердил приговор¹³⁶⁵.

Казнь состоялась в Лисьем Носу 25 сентября 1907 г. в 8 часов 30 минут утра. Вместе с Петром Ивановым были повешены шесть крестьян, убивших директора Нарвской льнопрядильной фабрики¹³⁶⁶.

Сохранилось описание предсмертных минут Петра Иванова, сделанное неким офицером — очевидцем событий. Иванова должны были вешать последним, и он долго ждал своей участи. Боевик держался спокойно, молча курил и произвел на офицера впечатление интеллигентного человека. Когда пришла его очередь, он пошел к эшафоту, «тяжело ступая ногами, обутыми в резиновые галоши, покашливал и нервно отправлял одежду». Тела всех повешенных были закопаны в яму рядом с местом казни¹³⁶⁷.

Несколько позже в тот же день на имя Столыпина пришла телеграмма из Читы от Агнии — сестры Петра Иванова. Она писала: «Прошу Ваше Высокопревосходительство повергнут[ь] [к] стопам Его Величества мольбу [о] даровании жизни моему брату. <...> Поражена вестью [о] его причастности [к] убийству. <...> Тяжелой каторгой искупится грех его. Дарованием жизни даруется возможность одуматься, сойти [с] ложного преступного пути»¹³⁶⁸. Но изменить что-либо было уже поздно.

Что же касается Панова, то почти сразу же по возвращении из Пскова он покинул ЛБО и ушел во вновь формирующуюся под руководством Азефа и Гершуни БО¹³⁶⁹. Панов, собственно, и был прикомандирован в отряд сверху для руководства одним конкретным делом — убийством Бородулина.