Первоначальный этап дела А. Ф. Редигера

Группу, которая должна была осуществить убийство А. Ф. Редигера, возглавляла, как мы уже писали, А. И. Карташёва.

Для подготовки убийства министра решено было задействовать членов того же Союза военных писарей ПСР, который сыграл ключевую роль в деле Павлова. Карташёва связалась с его руководителем Д. М. Гуменским и попросила найти человека, осведомленного о часах пребывания Редигера в своем ведомстве¹¹⁰⁵. Гуменский в 20-х числах июня 1907 г. обратился за помощью к члену союза писарю канцелярии министерства К. М. Рымше-Бересневичу. Тот в своих позднейших показаниях утверждал, что ему было предложено 1000 рублей (300 наличными и еще 700 в процентных бумагах), но он отказался от денег, притворно согласившись помогать заговорщикам бесплатно¹¹⁰⁶. К 30 июня писарь уже известил о планах террористов секретаря министра А. И. Зотимова (который, разумеется, доложил обо всём шефу)¹¹⁰⁷, а затем и охранку¹¹⁰⁸.

1 июля Рымша посетил квартиру, в которой проживала работавшая портнихой крестьянка А. П. Лисовская, и встретился там с Гуменским, готовившим какую-то белую мазь для предстоящего «дела». Глава военно-писарского союза несколько позже якобы рассказал Рымше, что сам собирался убить Редигера, переодевшись в офицерскую форму, но потом оставил эту мысль¹¹⁰⁹. Кроме того, Гуменский сообщил, что 9 июля к Рымше — он, как и другие

писари, жил в самом министерстве — придет женщина для переговоров о намеченном убийстве. Она должна произнести в качестве пароля: «Маруся больна и очень жалеет, что не может вас навестить».

В указанный день к Рымше пришла Карташёва. В показаниях от 22 июля 1907 г. писарь излагает содержание их беседы следующим образом. Карташёва сказала, что обращается к Рымше по рекомендации Гуменского. Он, Рымша, должен принять участие в террористическом акте, чтобы заслужить доверие организации. В случае успеха писарь прославится так же, как беглый матрос, застреливший Павлова.

Затем Карташёва перешла к разговору о терроре вообще. Она заявила, что боевой отряд решил «убить всех министров и лиц, их заменяющих, причем начать с убийств тех из них, которые наименее себя охраняют». Первой жертвой намечен Редигер, и Рымша должен содействовать этому убийству, указав наиболее удобное для него время¹¹¹⁰.

Писарь уведомил Карташёву, что министр бывает в своем ведомстве по четвергам и субботам. Тогда она предложила такой план: в ближайший четверг, 12 июля, Рымша в 12 часов дня отправляется обедать в столовую, расположенную на Вознесенском проспекте недалеко от здания министерства, занимавшего знаменитый «дом со львами» (Исаакиевская площадь, д. 2). Там среди посетителей будет пить кофе девушка в белой блузе и голубом галстуке. Заказав отдельный стол и вложив нож и ложку между зубцами вилки, писарь тем самым подаст ей сигнал о том, что Редигер находится на рабочем месте¹¹¹¹.

В более поздних показаниях от 22 августа 1907 г. Рымша добавляет весьма существенные подробности этого свидания. Он говорит, что через 10 минут после начала беседы с Карташёвой к ним присоединился Гуменский, и они вместе расспрашивали его о приездах Редигера¹¹¹². Писарь также свидетельствует, что Карташёва поведала ему, что исполнителями убийства будут «молодой человек и барышня». В ответ на недоумение Рымши по поводу участия девушки Карташёва произнесла: «Будьте покойны, эти люди опытные, и барышня промаха не даст»¹¹¹³.

Этими «опытными людьми» были Файнберг и Клапина. Они всё время сидели на скамейке в Александровском саду (рядом с «домом со львами») и изображали влюбленную пару. По выходе министра из дверей своего ведомства они должны были открыть по нему огонь из браунингов. Клапина же была и той барышней в столовой, которой подавал условный знак Рымша¹¹¹⁴.

В рассказе Рымши обращают на себя внимание два момента. Во-первых, вербуя писаря, Карташёва апеллирует не к революционно-идеалистическим мотивам — борьба за свободу и т.п., а к соображениям честолюбия и тщеславия. Это тем более странно, что Н. Егоров, которого она ставит в пример, шел на убийство Павлова явно не из-за желания прославиться и погиб, так и не назвав себя. И, во-вторых, нет никаких данных, что ЛБО в июне-июле 1907 г. собирался «убить всех министров и лиц, их заменяющих», начав с тех, «которые наименее себя охраняют». Столыпин, Щегловитов, Коковцов и Редигер — вот весь список членов правительства, за которыми охотился отряд. Вряд ли Фельдман — второй человек в ЛБО — забыл или умолчал бы в своих мемуарах о смертном приговоре, вынесенном в начале лета 1907 г. сразу всем министрам. Такой приговор был вынесен позднее.

Остается одно из двух. Либо Карташёва по каким-то причинам преувеличивала планы отряда и взывала именно к честолюбию, а не к идеализму писаря, либо Рымша сообщает неправду, повествуя о некоторых аспектах этого разговора. Второй вариант весьма вероятен, ибо он психологически очень выгоден писарю, отвергшему искушение славой и сдавшему членов группы, якобы собравшейся убивать не одного только Редигера, а всех министров.

министерства, бросить бомбу в министра¹¹¹⁵. Сам Русаков в автобиографии 1924 г. засвидетельствовал правдивость этих сведений и даже объявил себя инициатором всего дела¹¹¹⁶. Последнее, конечно же, не соответствует действительности: Русаков вообще, судя по оставшимся от него материалам, чрезвычайно любил прихвастнуть и приписать себе революционные деяния, которые никакими другими источниками не подтверждаются¹¹¹⁷.

Рымша также заявляет, что помимо Русакова весной 1907 г. в ЛБО вошли сам Гуменский, пропагандистка среди писарей, слушательница Женского медицинского института Е. Н. Кальян и писарь Главного интендантского управления А. Н. Нилов¹¹¹⁸.

Гуменский в краткой автобиографии, написанной в 1925 г., действительно подтверждает свое членство в отряде¹¹¹⁹. Информация Рымши о двух других лицах представляется сомнительной. Кальян в автобиографической записке от 5 декабря 1925 г. ничего не пишет о пребывании в ЛБО, а рассказывает лишь о работе в военно-писарском союзе ПСР¹¹²⁰. О членстве в ЛБО Нилова никто помимо Рымши не сообщает. Возможно, Рымша сознательно преувеличил число своих знакомых, ставших боевиками, чтобы в качестве разоблачителя выглядеть более выигрышно в глазах полиции.

что подходящая по приметам девушка заходила, но уже покинула заведение. На следующий день, 13 июля, к Рымше на квартиру вновь пришла Карташёва и объяснила, что «барышня ушла из столовой по недоразумению». Покушение перенесли на следующий четверг — 19 июля¹¹²².

Согласно данным, изложенным в совместном письме Герасимова и петербургского градоначальника Д. В. Драчевского к Столыпину от 18 марта 1909 г., Рымша по указанию охранного отделения сам стремился передвинуть покушение на неделю позже, чтобы полиция могла проследить террористов и лучше подготовиться к их аресту¹¹²³. Тогда резонно предположить, что преждевременный уход Клапиной из столовой был спровоцирован охранкой.

Сперва за Гуменским и Карташёвой, а потом и за Клапиной началась слежка. Были установлены квартиры, которые они посещают, и люди, с которыми они встречаются. В результате полиция вышла еще на троих человек: Файнберга, В. Г. Гельме¹¹²⁴ и Фельдмана (тот дважды виделся с Гуменским на квартире Лисовской). Впрочем, как признавалась сама охранка, Карташёва и Фельдман «часто уезжали в Финляндию и постоянно скрывались от наблюдения»¹¹²⁵. Однако Гуменский, Клапина, Файнберг и Гельме слежку не замечали.

О Гельме необходимо сказать несколько слов. 25-летняя мещанка, ольденбургская подданная, она была членом ИК Союза военных писарей ПСР¹¹²⁶. По сведениям охранного отделения, Гельме входила и в ЛБО, а ее квартира на Среднем проспекте Васильевского острова (д. 40, кв. 4) была конспиративной как для отряда, так и для военно-писарского союза. Туда неоднократно заходила Клапина. Гельме — по данным полиции — принимала участие в обсуждении плана убийства Редигера¹¹²⁷. Последнее обстоятель-

ство, как и факт пребывания Гельме в ЛБО, могло стать известным охранке только от Рымши, которому всё это мог сообщить Гуменский.

Хотя других источников, подтверждающих эти сведения, не имеется, нам — исходя из последующей по-революционному бурной биографии Гельме¹¹²⁸ — кажется вполне правдоподобной точка зрения полицейского ведомства. Но в любом случае Гельме — в отличие от Карташёвой, Клапиной и Файнберга — не была ключевой фигурой в этом деле. О первой уже говорилось, расскажем о двух других боевиках.

Зинаида Клапина

Начнем с «барышни, которая промаха не даст», — Зинаиды Васильевны Клапиной. Она родилась 29 сентября 1885 г. в г. Вязьма Смоленской губернии в мещанской семье¹¹²⁹. Ее отец — Василий Антонович — служил приказчиком в одном из торговых заведений, принадлежавших местным богачам — семейству Ероховых. Мать — Евдокия Николаевна — работала портнихой, у нее была небольшая мастерская по пошиву одежды¹¹³⁰. Помимо Зинаиды у супругов было еще четверо детей, последний из которых появился на свет много позже, в 1906 г. Семья принадлежала к числу обеспеченных: В. А. Клапин имел в Вязьме собственный дом¹¹³¹.

Благосостояние давалось Василию Антоновичу тяжелым трудом: Ероховы, по словам Клапиной, «своим тупоумием, мелочностью, черствостью» отравляли существование. Энергичный и сильный человек, в будние дни он был суров, мрачен, молчалив. Лишь на праздники Клапин расслаблялся и мог, немного выпив, повеселиться. Его взгляды на жизнь носили оттенок скептицизма. Так, рассуждая о студенческих волнениях, он говорил: «Мальчишки, всё хотят перевернуть — лень учиться, а потом хорошее место получат — все идеи к черту пойдут!»

Евдокия Николаевна в юности собиралась идти в монастырь. Но ее мать и брат нуждались в помощи, а деньги, оставленные ей в наследство, можно было получить, лишь выйдя замуж. Брак оказался довольно удачным, и в результате все духовные силы Евдокии Николаевны ушли на семью, на воспитание детей, на создание хорошей моральной атмосферы в доме.

В детстве Клапина была очень религиозной, знала молитвы и подчас молилась в каком-то экстазе. Во время праздников любила бывать в церкви. Но всё впечатление портило обилие нищих у порога храма. Это заставляло задумываться над тем, справедливо ли устроен мир¹¹³². Наступил, как образно напишет она через много лет, «тот час, когда впервые просыпается душа человека, раскрытые глаза его видят обнаженную в своей жестокости жизнь и, м[ожет] б[ыть], плачут»¹¹³³. И она мечтает — когда подрастет и получит образование — помогать бедным, сделавшись учительницей в деревне.

Клапина училась в местной женской гимназии, но ее духовное развитие протекало дома. Она много, хотя и бессистемно, читала. Прочла всего Тургенева, хорошо знала Пушкина, увлекалась «Демоном» Лермонтова, историческими романами. Над описанием казни А. П. Волынского в «Ледяном доме» И. И. Лажечникова «отчаянно плакала». Свои переживания тщательно скрывала от окружающих, боясь, что кто-нибудь грубо прикоснется к ее душе. Вообще, по собственному признанию, имела «сильное самолюбие», которое часто мешало, но иногда и помогало жить. Была чрезвычайно нервной и замкнутой, постоянно копаясь в себе и своих переживаниях.

Она обожала природу, возилась с цветами, камнями, мхами, красивыми наростами коры с деревьев. На столе и стенах ее комнаты размещалась большая коллекция разных предметов из леса (она называла их «картинами»).

Летом 1901 г. Клапина вместе с отцом и двумя сестрами ездила в Псковскую губернию, откуда был родом ее отец. Эта поездка оставила незабываемое впечатление. Целыми днями она бродила по огромным сосновым лесам. Она вспоминала: «Я любила одна забираться в самую глушь: мхи, папоротники уносили куда-то в мир сказок, красивый, полный таинственного и чудесного...» Домой везла целые корзины из мха и вереска для тех «картин»,

в которые «хотелось воплотить таинственный мир волшебных сказок и красоту лесных уголков».

Эстетическими потребностями вызвано и еще одно, самое страстное подростковое увлечение Клапиной — самодеятельный театр, где она выступала в качестве ведущей актрисы и режиссера. На ее постановки, особенно летом, собиралось до ста человек самой разнообразной публики — от почтенных граждан до босяков. В эти спектакли она вкладывала всю свою душу, целыми днями ни о чем думать не могла, кроме репетиций, и так переживала свои роли, что порой теряла грань между реальной жизнью и сценическим образом.

В гимназии Клапина довольно долго не имела подруг и держалась в отдалении от остальных. Но постепенно ситуация изменилась. В шестом классе (1900/01 учебный год) она вместе с другими участвует в выступлениях против преподавателей, совершавших несправедливые — с точки зрения учениц — поступки. Один из таких протестов надолго выбил ее из колеи и оказал влияние на всю последующую жизнь. Из-за каприза учителя одной гимназистке по какой-то дисциплине не хотели поставить «три», и она должна была остаться на второй год, а платить за повторное обучение ей было нечем. Все ученицы страшно возмутились и ходили просить за гимназистку в канцелярию директора, но начальство не прислушалось к их мнению.

Клапина так описывала свою реакцию на эти события: «Помню, горело лицо, сжимались кулаки и поднималась ко всем ним страшная ненависть, злоба, а сознание бессилия доводило до слез. Ненависть эта постепенно росла... Последние годы в гимназии было страшно тяжело; хотелось вырваться поскорее в новую свободную жизнь, и [я] не понимала тех, которые с какой-то жалостью покидали эти душные стены и сухих людей».

В седьмом классе, осенью 1901 г., Клапина в гостях у одной ученицы познакомилась с гимназистами, имевшими широкие духовные интересы, а через некоторое время — с приезжавшими в гости студентами. «Новый мир», новые интересы захлестнули ее. Она узнала о студенческих волнениях в университетских городах, о Максиме Горьком и его романтических произведениях вроде «Песни о Соколе», о требованиях восьмичасового рабочего дня и т.д. Ей захотелось много и серьезно читать, чтобы быть вровень с новыми знакомыми.

И еще тогда, в начале седьмого класса, у Клапиной зародилось, по ее выражению, «мучительное, кошмарное», страстное и,

судя по всему, безответное чувство к одному из гимназистов, которого она называет М. С этим чувством она прожила почти шесть лет и с ним же в душе шла убивать Редигера.

К человек неглупый и начитанный, но неглубокий, был скорее скептиком, а не романтиком наподобие Клапиной. Не было у него и той неуемной жажды деятельности, поиска моральных идеалов и готовности идти во всём до конца, как у влюбленной в него девушки. Клапина и И часто ссорились, говорили друг другу колкости, обижали друг друга. Она чрезвычайно переживала каждый свой разлад с любимым, иногда — по собственному признанию — впадала в истерику и сильно расстроила свои и без того натянутые нервы.

Клапина — пока только теоретически — начинает заражаться оппозиционными настроениями. Она уже уверена, что всему виной «двуглавый орел», однако ей крепко запала в голову фраза отца о том, как люди с возрастом отказываются от убеждений юности ради хорошего места. К отчасти вторил ее отцу, говоря: «...Забывают свои идеи потому, что с жизнью трудно бороться; экономическое положение обязывает».

Клапина возражала на это сама себе: «Мысль, что идейные стремления — болезнь, которую человек должен пережить в молодости, а потом — выздороветь, чтобы „трезво“ смотреть на жизнь, возмущала всю мою душу, и я <...> уверяла кого-то невидимого, что я сумею бороться и докажу всем и прежде всех отцу, что идейные стремления не болезнь, которую мы теперь переживаем, а центр, суть нашей жизни».

В восьмом — последнем — классе гимназии ученицы часто собирались для чтения рефератов по интересующим их темам. А интересовало всех одно и то же — нравственные вопросы о «должном» и «желаемом», альтруизме и эгоизме. Клапина сочинила свою теорию, что надо не ждать, а немедленно делать всё возможное для счастья людей. При этом движущей силой выставлялся альтруизм и та вера в людей, которая двигает горы. Клапина признавалась: «Ненормальность, нечуткость людских отношений мучили меня, и я принялась поправлять эти отношения».

Сперва она помогла одной отстающей гимназистке, которая постоянно болела, нервничала, тосковала и не хотела учиться. Она стала с ней заниматься, воздействовала на нее морально, рассказывая о курсах и будущей самостоятельности, и добилась своего: дело у ее подопечной «пошло к[а]к по маслу».

Затем Клапина решила, что должна оказывать помощь людям во время каких-нибудь несчастий, например пожаров, ибо «к[а]к

можно быть настолько грубым и черствым, чтобы не отозваться на это». Она принялась бегать на пожары, что-то вытаскивать, носить лекарства, и у нее возникло радостное чувство, что она «в самой гуще жизни, а мир — семья товарищей».

Мечты стать сельской учительницей, зародившиеся раньше, остаются в силе. Но она хочет быть каким-то особенным педагогом — «чтобы школа была для меня всё». «Больше всего я боялась „обыкновенного“, „обыденщины“ и „обывательщины“. Сумею ли я создать в деревне что-то выходящее из этих рамок, я не знала».

Для всего этого нужны были знания, и поэтому ближайшая цель — это курсы, и не абстрактные, а конкретные — Московские высшие женские курсы (МВЖК). Речь при этом шла об их историко-филологическом факультете.

Готовясь к продолжению образования, Клапина много читала, увлекалась сочинениями Владимира Соловьёва и Льва Толстого. Отец согласился дать ей деньги для проживания в Москве. В начале лета 1903 г., еще не сдав выпускные экзамены, она в сопровождении отца съездила в Москву и подала заявление о приеме на курсы. Потом, успешно окончив гимназию, поставила свой последний, прощальный спектакль — по пьесе А. Н. Островского «Доходное место», весь сбор от которого шел в пользу студентов-вязьмичей. И, наконец, отдохнув в какой-то деревне, поехала в «землю обетованную» — учиться в Москве на МВЖК.

На курсах Клапиной больше всего интересовала философия. Ее читал известный либеральный юрист и философ П. И. Новгородцев. Его слова «Умейте искать», «Не может найти тот, кто устал искать» воспринимались как моральные максимы. Она слушала рассказы лектора о Гераклите, Платоне, Канте, Гегеле, Ницше, которые так захватывали, что, вспоминает она, «иногда бывали какие-то галлюцинации и идеи Платона приходили ко мне воплощенные».

Однако в целом курсы не показались Клапиной столь замечательными, как она ожидала. Еще больше разочаровала среда студентов и курсисток, где вместо серьезных занятий и горячих споров по морально-общественной проблематике процветала пустопорожняя болтовня и карточная игра. Отец ежемесячно присылал 25 рублей, но она еще давала «маленький урок», зарабатывая дополнительные деньги¹¹³⁴.

Центром жизни Клапиной с декабря 1903 г. сделалась 2-я женская воскресная школа¹¹³⁵ для работниц, в которую она — как и во всё, за что бралась, — вкладывала всю душу. Вообще в Москве ее поразили социальные контрасты: нищета здесь казалась куда более вызывающей, чем в небольшой Вязьме. Она хотела маленьких, но реальных дел, и занятия в воскресной школе были именно таким делом. К тому же она рассматривала их как своего рода репетицию будущей педагогической работы в деревне.

На каникулы Клапина приезжала в Вязьму, и здесь N своим ядовитым скептицизмом колебал ее веру, ее мечтания. Он заявлял: «Попадете в какой-ниб[удь] захолустный угол, и извольте на 15 р[ублей] жить. Т[а]к вот в глуши-то и работать». Она начинала раздражаться и «чувствовала, что сжимается горло». N продолжал: «Ну и работаете, а одеваться надо, шляпы надо! Перчатки надо! Шелковые юбки надо!» Она с трудом удержалась, чтобы не вспыхнуть от гнева. Про себя подумала: «Как человек не понимает, <...> что мне этого ничего не надо, я могу даже не есть». Мысль о преодолении материального начала в людях и будущем построении мира на принципах красоты и добра была в тот момент — да и позднее, когда она уже вступила в ЛБО, — ее любимой мечтой.

На втором курсе МВЖК, осенью 1904 г., Клапина впервые начала интересоваться политикой, читать газеты. Некоторые ее знакомые в декабре 1904 г. ходили на митинги и приносили вести о раненых и избитых. Сама она пока не решалась пойти с ними: «Мне хотелось чего-то грандиозного, что дает какие-то реальные результаты, а демонстрация? Убьют, и всё, не могла я вложить туда душу, всё еще не считала себя годной для этой борьбы».

Накануне Рождества 1904 г. Клапина уехала в Вязьму. Ее мучила мысль, что она подводит отца, который, отправляя дочь на курсы, конечно же, надеялся, что она будет только учиться, а затем встанет на ноги и сможет жить самостоятельно. А она в своих планах уже сильно отвлекалась от учебы, думая то о воскресной школе, то о деревне, то о политике. Она хотела быть самостоятельной в своем выборе и не зависеть морально от каких-либо обязательств перед отцом.

Клапина поговорила с ним откровенно, сказав, что не может дать обещание заниматься одной лишь учебой. Если он сочтет нужным, она заберет документы с курсов и дальше сама с помощью уроков прокормит себя. Отец после некоторых колебаний

предложил ей временно покинуть курсы. Клапина была даже рада этому, чувствуя себя «бесконечно свободной, точно гиря свалилась».

На две недели она съездила в Москву для улаживания всех формальностей и вновь вернулась в Вязьму. Оттуда разослала в разные земские управы (вероятно, Смоленской губернии) свои прошения с просьбой дать ей место сельской учительницы. Из одного земства пришел положительный ответ, и юная энтузиастка отправилась учить крестьянских детей в некую глухую деревню. Она продержалась там два месяца. Впечатлений было много.

Во-первых, Клапина едва не угорела в доме, где поселилась. Она не умела топить печку, как и мальчик-сторож, которого она позвала на помощь. К утру им обоим пришлось вытаскивать обуглившиеся дрова и заливать их водой.

Во-вторых, как и следовало ожидать, чувствительная душа Клапиной пришла в ужас от деревенской нищеты, грязи, невежества и повсеместных болезней. Она вспоминала: «...Я увидала воочию этих грязных ребят, часто что-нибудь ворующих, крестьян, которые говорили: „Не можем больше терпеть и пойдем громить“, которые боялись больницы и осаждали меня со своими болезнями. Я засыпала, представляя себе внутренности этих изб, груды тряпья, грязные тела, измученные души и думала, что создать здесь что-либо светлое так же невозможно, как начать снова жить».

Ей запомнился один грамотный крестьянин, который ходил к ней за газетами, говорил, как ему душно жить среди «скотской», как он выражался, жизни. Клапина как умела объясняла ему, что происходит в России.

В Вязьму она возвратилась с твердым намерением заняться революционной деятельностью для радикального изменения ситуации в стране. Со свойственным ей максимализмом она уже ни о чем не могла думать, кроме как об эсерах и социал-демократах. Изучала труды Каутского, Плеханова, пытаясь понять, какая революционная доктрина ей ближе.

Летом 1905 г. вся семья Клапиных уехала отдыхать на Кавказ, и эта поездка стала для Зинаиды решающей. Ее потрясли красота и мощь гор. Нервы понемногу окрепли. Она познакомилась с молодой и энергичной социал-демократкой, которая уговаривала ее ехать в столицы — Петербург или Москву. И вот в один из вечеров, стоя у подножия окутанного седым туманом Цей-ского ледника на северном склоне Большого Кавказа, Клапина

решила послушаться этого совета и отправиться «именно в центр жизни, сделать всё, что можно, но завоевать себе там право на существование».

Клапина вновь поселилась в Москве, обеспечивая себя уроками. Она вошла в рабочий кружок ПСР, но чувствовала себя там чужой: «Мне хотелось говорить о красоте будущего мира, а тут совали избирательное] право, демократическую] респуб[лику]... Я никак не могла оживить этих бесед, связать их с сущностью своей души».

Зато вооруженное восстание в декабре 1905 г. Клапина встретила с воодушевлением: оно отвечало романтическому строю ее натуры. Она, по собственным словам, «готова была прямо лезть на выстрелы, до того мучительно было ничего не делать». Вместе с новой подругой-эсеркой она носила повстанцам «разные страшные вещи» — надо полагать, револьверы или патроны.

Эта подруга и еще несколько человек казались ей «прямо святыми», но вообще московские эсеры вызвали у нее разочарование. Посвященный этому сюжету отрывок в автобиографии чрезвычайно показателен для ее личности: «...Я с первого же дня встретила в партии такое чиновничество, карьеризм и позже грязь, что никогда не могла уважать партию как целое. Для меня на первом месте были люди, красота их души, справедливость отношений, чистота во всех областях; отсюда, когда я увидала невозможность поправить это культурной работой, явился как средство социализм — средство борьбы и только... Поэтому я как-то не могла никогда слиться с ее (ПСР. — Г. К.) жизнью, чувствовала себя совершенно бессильной бороться против той несправедливости, какая в ней творится отдельными лицами во имя ее же»¹¹³⁶.

Клапина, однако, оставалась эсеркой и понемногу стала неплохой пропагандисткой. Довольно успешно агитировала в Вязьме, где завербовала в ПСР «двух солдатиков», затем — несколько менее удачно — в Москве. Потом, осенью 1906 г., отправилась вести пропаганду среди военных в Севастополь. Там ее первоначально встретили с предубеждением: девушки в солдатской среде в Крыму до нее не работали. Но к весне 1907 г. ей удалось достичь некоторых успехов, она даже не боялась «говорить на массовках, правда, это бывало нечасто».

внешнего подъема духа, нет, а глубокой воспитательной работы, где бы можно было будить энтузиазм, красоту души, беззаветную готовность на борьбу за далекое светлое „завтра“... Но я со своими силами, со своими малыми знаниями и неумением правильно, логично мыслить (ведь у меня всё время воспитывалось рев[олюци-онное] чувство и очень мало ум) часто терялась, раздражалась, „не умела“ работать так, как я это понимаю».

Недовольство пропагандистской работой приводило Клапину к мысли о том, что нужно бороться «другим путем», т. е. террором. Объясняя свое желание быть террористкой, она не скрывала своего стремления к смерти, упоения ею: «Чего я не сделала своей жизнью, я сделаю смертью. Я вложу всю свою душу безраздельно туда, не только ее, но и всю себя». При этом она понимала всю сложность и моральную неоднозначность террора (вспомним ее отзыв о Трауберге со словами о том, что террор — «страшное дело, над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского <...> интеллигента»).

Обращаясь к матери 18 июля 1907 г. — накануне террористического акта — Клапина пишет жестокие и вместе с тем проникновенные слова:

«Мама, ты будешь страдать, отец не перенесет, может быть, этого... но страдание воспитывает красоту... А разве можно жить без нее, разве теперь психология людей, их личные и общественные отношения не изуродованы? Если так, мама, то это страдание даст тебе и силы перенести его и жить дальше, чтобы бороться. Мама, с тех пор как я отдалась этого рода борьбе, я спокойна; я живу полной жизнью, я умираю счастливой¹, а разве в счастье детей не заключается счастье родителей? Пойми и прости меня.

Прощайте все, целую. Последний привет товарищам, N и всем, кто был мне близок, насколько это слово идет по отношению ко мне. Неужели папа не поймет меня?»¹¹³⁷

Экзистенциальная свобода погибающего, полнота жизненных ощущений перед разверзшейся могилой очень характерны для мироощущения людей Серебряного века — той эпохи, в которую жила Клапина. Тонкая, чуткая и страстная девушка искала красивой и очеловеченной жизни и парадоксальным образом нашла ее в убийстве и смерти, браунинге и виселице. И она была только одной из многих на этом тернистом пути.

Самуил Файнберг

Самуил Исаевич Файнберг по своим духовным свойствам был очень похож на свою компаньонку в деле Редигера. Они составляли хотя и фиктивную, но по-своему гармоничную пару.

Самуил Файнберг учился в местной гимназии, где довольно рано увлекся революционными идеями. В 1903 г., находясь в последнем, восьмом классе, был привлечен к дознанию по делу об издании нелегального ученического журнала «Братство» и, по всей видимости, ненадолго задержан. Затем отдан на поруки родителям под залог в 1000 рублей и исключен из учебного заведения¹¹⁴⁰.

Файнберг перебрался в Томск, где стал студентом юридического факультета Томского университета¹¹⁴⁵. В октябре 1905 г., вернувшись в Иркутск, он активный участник дружины, созданной для защиты интеллигенции и евреев от погромов со стороны местных черносотенцев¹¹⁴⁶. Подобно Карташёвой, на один день, с 21 по 22 октября 1905 г., задерживался полицией¹¹⁴⁷. Согласно данным Иркутского охранного отделения, Файнберг «принимал деятельное участие в беспорядках», происходивших в городе в конце 1905 г., но «до применения в отношении его следственных действий» скрылся из Иркутска в январе 1906 г.¹¹⁴⁸ Полицейская агентура также сообщала, что Файнберг был организатором эсеровских кружков среди рабочих и учащейся молодежи, где пользовался большим авторитетом, и «являлся личностью террористического направления»¹¹⁴⁹.

гарнизона, раздавая нм различные брошюры и воззвания, призывающие к неповиновению начальству. 14 июня во время сходки нижних чинов его задержали и отправили в киевскую тюрьму¹¹⁵¹. 9 декабря 1906 г. Киевская судебная палата приговорила его к двум годам заключения в крепости. 22 марта 1907 г., после отклонения Сенатом кассационной жалобы осужденного, приговор был «обращен к исполнению»¹¹⁵². Однако вскоре Файнберга выпустили на свободу под залог. Он немедленно перешел на нелегальное положение, а потом на некоторое время уехал в Германию¹¹⁵³.

Пока Самуил Файнберг находился в заключении, в его семье случилась трагедия: его старший брат, 22-летний Павел, член боевой организации при Иркутском комитете ПСР, был арестован в середине сентября 1906 г. Оказавшись в местной тюрьме, он в ночь с 9 на 10 октября вместе с другими арестантами (среди которых были Левенсон и Измайлов) участвовал в побеге, сопровождавшемся с обеих сторон жестоким насилием. Павла тяжело ранили, и 12 октября он умер от ран¹¹⁵⁴.

К моменту приема в отряд в начале июня 1907 г. у Файнберга имелась гражданская жена — уже упоминавшаяся иркутская эсерка Д. Г. Соловьёва¹¹⁵⁵. В конце 1907 или в начале 1908 г. появилась на свет их дочь — Ольга¹¹⁵⁶.

Согласно воспоминаниям Тимофеева, Файнберг совсем не был одномерным человеком, с ранней юности думавшим лишь о революции и политике. Он любил поэзию, писал грустные лирические стихи, обожал музыку и сам играл на скрипке мелодии своего любимого Шуберта. Терпеть не мог мещанство, «тину и слизь обывательщины». Тимофеев замечает: «Социализм сросся внутренне с ним не своей политической стороной, а своими культурными обещаниями, своими эстетическими возможностями»¹¹⁵⁷.

Жизнь должна быть честнее, чище и красивее, потому что это вытекает из эстетических потребностей человека, из его чувства прекрасного¹¹⁵⁸. Поэтому, подобно своей партнерше по террористическому акту, Файнберг без всякой идеализации и подчас резко критически относится к революционной среде, видя в ней «свое мещанство». Он говорил: «Строим новую жизнь, рушим и проклинаем старое, а сами живем как свиньи»¹¹⁵⁹. Внешне твердый, Файнберг, по словам Тимофеева, «там, в себе, в тайниках и глубинах своей души, — мягкий как воск, всегда колеблющийся, всегда сомневающийся в своих силах, — не только разумом, но и сердцем, и совестью реагирующий на всё»¹¹⁶⁰.

Калашников, друживший с Файнбергом, называл его «необычайно одаренным юношей». Очень показателен для него ответ на высказанное кем-то сомнение, стоит ли евреям принимать участие в боевых структурах, не даст ли это «реакционерам повод к новым погромам»: «Григорий Гершуни — еврей, но осмелится ли кто-нибудь посоветовать ему прекратить борьбу, чтобы не пострадали люди его расы? Не понимаю, почему одни только евреи должны быть освобождены от того, чтобы способствовать наступлению свободы в России. Это было бы несправедливо. Мы все равны, в страданиях и в борьбе»¹¹⁶¹.

Мемуаристы свидетельствуют, что Файнберга любили и уважали все, кто с ним сталкивался. Любили за душевную чуткость, сердечность, готовность выслушать и помочь. А уважали — за вдумчивость, принципиальность, стойкость

в отстаивании своей правды, своего человеческого достоинства, своих убеждений¹¹⁶².

Провал попытки убийства А. Ф. Редигера

Файнберга, проживавшего по подложному паспорту на имя Владимира Сигизмундовича Сущевского, филеры вели с 10 часов утра, когда он прибыл из Выборга на станцию Белоостров. С Клапиной они увиделись в Румянцевском сквере вскоре после ее посещения столовой. Поговорив с Файнбергом всего несколько минут, Клапина пошла на квартиру Гельме в дом 40 на Среднем проспекте, где провела от 40 минут до часу¹¹⁶⁵. Сама Гельме в квартире отсутствовала (за ней 19 июля также наблюдали)¹¹⁶⁶.

Потом Клапина отправилась в Александровский сад и там вновь встретилась с Файнбергом. Они немного погуляли и зашли в небольшой павильон, где продавалось кофе и молоко. Молодые люди сели за столик таким образом, чтобы им были видны ворота здания военного министерства. Боевики ждали момента, когда к выходу будет подан автомобиль Редигера, намереваясь быстро подойти к «дому со львами» и открыть огонь по министру. Наконец в 15 часов 30 минут машина для министра появилась у подъезда ведомства. Клапина и Файнберг поднялись и направились к ней. И тут же к ним подбежали несколько агентов охранки и задержали их¹¹⁶⁷. В целях предосторожности Редигер, как и 12 июля, отсутствовал в этот день в министерстве, однако по совету полиции послал туда свой автомобиль, чтобы ввести в заблуждение террористов¹¹⁶⁸.

Клапина сказала схватившему ее филеру Я. И. Шараху: «Будьте повежливее»¹¹⁶⁹. В это же мгновение она выбросила на мостовую готовый к использованию браунинг, который, впрочем, был немедленно поднят другим полицейским. Уже в охранном отделении неугомонная бунтарка пыталась достать из кармана еще один заряженный браунинг, но была схвачена за руку и обезоружена¹¹⁷⁰. На допросе 26 июля 1907 г. Клапина заявила, что «хотела оказать вооруженное сопротивление», однако, «к сожалению, стрелять мне не пришлось, так как на меня набросились и отняли револьвер»¹¹⁷¹.

19-20 июля 1907 г. были также задержаны Гуменский, Гельме, Русаков и Лисовская¹¹⁷². На допросах никто из арестованных не признал свою вину и не дал сколько-нибудь серьезных показаний¹¹⁷³.

Клапина и Файиберг во время дознания не назвали своих настоящих имен. В материалах следствия Клапина фигурирует как Неизвестная под кличкой Столовая, а Файнберг — как Неизвестный, проживавший по паспорту В. С. Сущевского¹¹⁷⁴. Возможно, таким образом они стремились подольше оградить от тяжких переживаний своих родственников.

3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил Гуменского, Файнберга и Гельме к 15, Русакова — к 12, Клапину — к 10, Лисовскую — к 8, а Рымшу (он тоже проходил по этому процессу) — к 6 годам каторги¹¹⁷⁵. Газенкампф 6 октября утвердил приговор, заменив каторгу Лисовской и Рымше отдачей в исправительные арестантские отделения на 4 года¹¹⁷⁶.

Сама Клапина в послании к матери (также без даты) написала строки, проникнутые горячей любовью: «...Я не хочу и не могу верить, чтобы ты не поняла меня, и не только умом, нет — сердцем... Я всегда представляю тебя рядом со мной к[а]к товарища по делу,

от 26 июля 1907 г.), 44-45 (допрос Гельме от 26 июля 1907 г.), 60-61 (допрос Лисовской от 14 августа 1907 г.), 77-79об. (допросы Клапиной, Файнберга, Гельме, Лисовской, Русакова и Гуменского от 3 сентября 1907 г.).

одинаково дорогому нам, и я знаю, что ты не отказалась бы и сама пойти и в каторгу, и на казнь... Но если бы не было таких матерей как ты, много меньше было бы борцов». И далее — о своем состоянии после приговора: «Если бы мне предоставили выбирать после неудачи между каторжной жизнью и смертью, я затруднилась бы это сделать, потому что не знаю, к[а]к на мне отзовется каторга. Если я оттуда вернусь способной поправлять свои ошибки, тогда я принимаю ее с восторгом. Если она меня обессилит и сделает неработоспособной, скажи сама, что тогда лучше?»¹¹⁷⁹

Через какие-то нелегальные каналы во второй половине октября — первой половине ноября 1907 г. велась переписка между Клапиной и Траубергом. Приведем два наиболее показательных фрагмента:

Трауберг — Клапиной: «Что сказать тебе, милая дева! Плохо жила — хорошо умереть хотела, и тебе не повезло. Сейчас красиво, красиво умерла на Лисьем Носу одна женщина (Е. П. Рогозин-никова, казненная 18 октября 1907 г. — Г. К.)... Перед уходом ее мы долго не спали, сидели всю ночь. Вспоминали тебя... <...> Я рад за нее... А ты не вини себя... Вина на нем (Рымше. — Г. К.). <...> Если будет возможность бежать — помогу»¹¹⁸⁰.

Клапина — Траубергу: «Вы, строитель, должны перешагнуть всех нас и отдать себя последним. Чтобы пережить многих и чувствовать себя всё-таки строителем, нужны нечеловеческие силы... Они есть у Вас, эти могучие силы, которые воспитываются великим страданием и переживанием души... Эти силы побуждают идею не останавливаться ни перед чем, шагая через трупы близких людей... Вам придется перешагнуть через Альвину (Шенберг. — Г. К.), придется растоптать этот нежный цветок. На Ваши плечи ляжет тяжелый гнет. Как бы я хотела тогда быть с Вами, строитель»¹¹⁸¹.

Ввиду ареста 22 ноября 1907 г. Карл не смог организовать побег Клапиной. В одном из писем, обнаруженных при обыске в его доме, она просила членов отряда связаться с ее матерью¹¹⁸². Сношения эти, по-видимому, действительно имели место¹¹⁸³.

Петербургская охранка к тому же располагала сведениями — явно неправильными, — что Евдокия Николаевна прививала Зинаиде «самые крайние революционные воззрения»¹¹⁸⁴. 19 декабря 1907 г. мать Клапиной была арестована в Вязьме. Ее отвезли в Петербург, где почти 3 месяца держали в ДПЗ. Сначала даже предполагалось сослать Евдокию Николаевну на 5 лет в Якутскую область под надзор полиции. Но затем намерения властей изменились. 10 марта 1908 г. дело о ней было прекращено, а 17 марта ее выпустили на свободу¹¹⁸⁵.

Несколько слов о дальнейшей судьбе Рымши. Во избежание немедленного разоблачения своего провокационного поведения в деле Редигера писарь был задержан еще 20 июля 1907 г. и, как указывалось в официальной бумаге, «содержался под стражей при Петербургском охранном отделении»¹¹⁸⁶. В действительности с момента ареста по 10 июля 1909 г. Рымша работал в столичной охранке по специальности — в качестве писца¹¹⁸⁷. Ни в какие исправительные арестантские отделения, вопреки приговору суда, его не отправляли.

18 марта 1909 г. Драчевский и Герасимов обратились к Столыпину со специальным письмом. В нем они просили премьера ходатайствовать перед императором о полном помиловании Рымши, а также — «в целях сокрытия своей личности от преследования со стороны революционеров» — даровать ему право «впредь именоваться Преображенским»¹¹⁸⁶.

В течение апреля 1909 г. положительное решение вопроса о писаре было согласовано со Щегловитовым и Редигером¹¹⁸⁸. 8 мая 1909 г. — по докладу Столыпина — Николай II полностью помиловал Рымшу и разрешил ему взять новую фамилию¹¹⁸⁹.

29 июля 1909 г. новоявленный Преображенский стал полицейским надзирателем в столичном охранном ведомстве. В сентябре 1909 г. Рымша был — по рекомендации Редигера — назначен

помощником пристава I части г. Бердичева Киевской губернии. Здесь он служил с 22 сентября 1909 г. по 26 января 1910 г. Первоначально начальство было очень довольно его усердием. Но потом из-за совпадения его новой фамилии с фамилией одного из действовавших в Петербурге революционеров к нему возникло недоверие. Масло в огонь подлила и газетная публикация, где прямо заявлялось, что помощник пристава ранее участвовал в террористических актах. После этого Рымшу причислили к штату Киевского губернского правления, мотивируя это тем, что он не пригоден к полицейской службе¹¹⁹⁰.

Материальное положение бывшего писаря было, по его словам, крайне тяжелым, ибо на руках у него находились жена и девятилетний сын. К тому же в Бердичеве Рымша влез в долги. В связи с этим в 1910 г. он просил директора Департамента полиции оказать ему материальную поддержку¹¹⁹¹.

Было ли это сделано и что случилось с Рымшей дальше, неизвестно.

Отъезд из Петербурга части боевиков. Арест М. С. Фельдмана и А. И. Карташёвой

Вернемся к Карташёвой и Фельдману. Последний пишет, что именно Карташёва 19 июля 1907 г. получила от Рымши сигнал в столовой о наличии Редигера в министерстве. А затем, вынув носовой платок в Александровском саду, дала знать Клапиной и Файнбергу о появлении автомобиля министра у подъезда ведомства и, не дожидаясь развязки, быстро ушла из сада и уехала в Териоки¹¹⁹².

Относительно присутствия Карташёвой с Рымшей в кофейне Фельдман, безусловно, неправ. Однако и второй эпизод, с платком в саду, кажется нам маловероятным. Клапина с Файнбергом сидели напротив «дома со львами» и без всякого условного знака должны были увидеть автомобиль. К тому же за ними и за всеми окружающими велось плотное наблюдение, и уж Карташёву, хорошо известную филерам, непременно заметили бы. Так что, судя по всему, мемуариста тут серьезно подводит память.

Но то, что он говорит о дальнейших событиях, не противоречит другим источникам. Вечером 19-го и утром 20 июля Карташёва

и Фельдман, жившие в тот момент на даче около Териок отдельно от Трауберга и других членов ЛБО, ждали экстренного выпуска газет с извещением о покушении на Редигера. К их недоумению ни о чем подобном не сообщалось.

Тогда Карташёва поехала в Петербург выяснить, что же произошло. Наступил вечер, потом глубокая ночь, а она не возвращалась. Фельдман сильно разволновался. Последний поезд приходил на рассвете. Он побежал на станцию и наконец увидел жену, выходящую из вагона. Еще один пассажир также пытался выйти в Териоках. Финский кондуктор вначале не пускал его, требуя билета. Боевики поняли, что это агент охранки.

Предположив, что их дача провалена, они добрались до дома, где находился Карл, и остановились у него. Оставаться дальше в Териоках Фельдману и Карташёвой было нельзя, но вовсе не потому, что им угрожало взятие под стражу. Финляндия с поздней осени 1905 г. пользовалась широкой автономией, и вплоть до последней декады ноября 1907 г. российская полиция не могла производить там обыски и аресты. Однако существовала серьезная опасность, что супруги, уже хорошо известные наблюдательным агентам, вновь попадутся им на глаза, а через них охранка могла бы выследить всю организацию.

По совету Трауберга оба боевика решили на время уехать из Финляндии в какое-нибудь тихое место. Они выбрали Николаев¹¹⁹³, где еще раньше поселились мать и брат Карташёвой¹¹⁹⁴. По-видимому, предполагалось, что полиция не идентифицирует личность Карташёвой и у родных она с мужем будет в полной безопасности. Это оказалось грубой ошибкой.

Через Петербург и Москву по железной дороге¹¹⁹⁵ супруги 11 августа 1907 г. прибыли в Николаев. Карташёва поселилась у брата,

объяснив, что приехала лечиться от ревматизма с помощью солнечных ванн. Фельдман жил отдельно по настоящему паспорту члена отряда Н. М. Сухова, снимая комнату за 5 рублей в месяц. Он почти ежедневно заходил к Карташёвым как «молодой человек» Александры, обедал у них¹¹⁹⁶, гулял по Николаеву и, по его выражению, «объедался фруктами». Он также много занимался в местной библиотеке, стремясь пополнить свое образование. Вообще, боевики вели себя тихо¹¹⁹⁷ и о политике ни с кем не говорили¹¹⁹⁸.

Как написал сам Фельдман, которому следователь позднее передавал эти сведения, всё это совершенно не соответствовало действительности. Перед отрядом никогда не ставилось задачи убить Каульбарса¹²⁰¹, а Левенсон (о чем чуть позже) уехал тогда в Омск, а не в Николаев. Так что информатор Герасимова — будь то Азеф (мало что знавший в тот момент об ЛБО) или кто-то другой — правильно сообщил только о пребывании Фельдмана и Карташёвой в Николаеве. Впрочем, это легко могли вычислить и сами

жандармы, установив, что у Карташёвой все близкие родственники живут в этом городе.

Естественно, филеры стали следить за домом, где жили Карташёвы. Уже 5 сентября один из них увидел Фельдмана и Карташёву, державших себя очень осторожно и конспиративно. Наблюдение продолжалось и в последующие дни¹²⁰³. По словам Фельдмана, утром 9 сентября (в тексте ошибочно — 9 августа) по пути к Карташёвым он обратил внимание на подозрительного человека и, будучи опытным конспиратором, узнал в нем «по выражению глаз» охранного агента. Фельдман рассказал обо всём жене, и они при помощи ее родных «срочно отыскали две квартиры, где и собирались засесть на время». Уйти туда супруги планировали поздно вечером¹²⁰⁴.

В начале пятого часа дня Фельдман на 15 минут заглянул в библиотеку. Когда он вышел из нее¹²⁰⁵ и пошел по улице, к нему приблизились двое здоровых мужчин. А далее, по его описанию, произошло следующее: «Подходя ко мне, они очень ловко расступились и в один момент крепко схватили меня за руки». Подъехала пролетка, и Фельдмана увезли в полицейский участок.

У окна стояли солдаты с винтовками. Толпились люди. Какой-то начальник объяснял некоей даме:

«— Здесь сидит видный террорист. Наверное, будет повешен. Ведь они убивают наших министров...

— Бедненький, — пожалела она, — такой молодой и будет повешен!»¹²⁰⁶

Комната, где находился Фельдман, быстро заполнялась разными чинами полиции: все хотели поглядеть на «видного

террориста» как на диковинного зверя. Полицмейстер пытался допросить Фельдмана, но тот отказался отвечать на его вопросы.

Фельдмана повезли в местную тюрьму. Конвой, сопровождавший его, насчитывал 14 конных стражников с горящими факелами (была уже ночь)¹²⁰⁷.

Карташёва была задержана в тот же день в 5 часов вечера на квартире своего брата¹²⁰⁸.

Уже утром следующего дня супругов на поезде в специальном вагоне под охраной шести жандармов отправили в Петербург¹²⁰⁹. Рымша признал в Карташёвой ту женщину, которая встречалась с ним 9 и 13 июля 1907 г. и наряду с Гуменским завлекала его участвовать в убийстве Редигера¹²¹⁰. Сами арестованные боевики давать какие-либо объяснения следствию отказались⁵.

Обоих супругов обвинили в организации покушения на военного министра¹²¹¹. Относительно Карташёвой это подтверждалось Рымшей и действительно было правдой. Однако Фельдману обвинение явно притянули за уши, ибо, кроме данных о двух его встречах с Гуменским, ничего по сути не доказывающих, у следствия не имелось никаких улик против него.

Петербургский военно-окружной суд над супругами проходил 16 февраля 1908 г.¹²¹² Рымша на процессе повторил свои прежние показания¹²¹³. Выступали и некоторые филеры. Оба подсудимых не признали себя виновными¹²¹⁴.

В перерыве заседания адвокат Карташёвой П. Н. Переверзев (на даче которого в ноябре 1906 г. состоялось первое собрание

ЛБО), хорошо знавший прокурора, подошел к нему и спросил о вероятных результатах суда. Обвинитель сказал, что Карташёва очень скомпрометирована и получит большой срок каторжных работ, а Фельдмана привлекли к данному делу зря: он явно не имеет к нему никакого отношения. Но потом добавил, что Моисей тоже будет приговорен к многолетней каторге, ибо Департамент полиции представил следствию материал о его деятельности в Иркутске в конце 1905 — начале 1906 г. Участие в боевой организации, которая осуществила убийство полицмейстера Драгомирова и покушение на вице-губернатора Мишина, в свое время из-за недостатка улик привело всего лишь к ссылке. Зато теперь боевику это зачтется¹²¹⁵ (возможно, у властей появились какие-то новые доказательства прежней террористической деятельности Фельдмана).

Суд дал обоим супругам по 10 лет каторги. Газенкампф 19 февраля 1908 г. утвердил приговор без изменений¹²¹⁶.

* * *

Трауберг не был уверен, что при слежке за Фельдманом и Карташёвой во время и после дела Редигера не были выслежены и их иркутские товарищи — Калашников, Измайлов и Левенсон, тоже жившие в Териоках. Во избежание провала он предложил им, как и ранее Фельдману с Карташёвой, временно покинуть отряд¹²¹⁷. Левенсон давно хотел устроить в Сибири собственную крупную экспроприацию, и на сей раз Карл отпустил его туда вместе с Калашниковым и Измайловым¹²¹⁸.

Больше им не довелось увидеться. 10 августа 1907 г. Калашников, Левенсон и Измайлов, за пару дней до этого приехавшие из Териок в столицу, покинули Петербург. Калашников в самых мрачных красках изображает этот отъезд: «Голодные,

затравленные, без багажа и какого-либо имущества, с деньгами, которых едва хватало на самые необходимые траты, мы были печальными беженцами»¹²¹⁹. Но, вероятно, это всё же некоторое преувеличение. Несмотря на неудачу покушения на Редигера и арест нескольких членов ЛБО, дела в отряде, в том числе и денежные, обстояли неплохо, и наверняка Трауберг дал уезжавшим товарищам достаточную сумму для поездки и на первое время проживания в Сибири.

Трое боевиков остановились в Омске и начали строить планы экспроприации. Сперва имелось в виду ограбить какое-либо из правительственных или банковских учреждений, где выпускались и получались деньги. Но организовать дело силами только троих человек и с теми ограниченными средствами, которые имелись у экспроприаторов, было невозможно; к тому же в день денежных выплат в одних местах была усиленная охрана, а в других (в основном в банках) стояла электрическая аппаратура, при необходимости включавшая сигнализацию. Требовалось еще как минимум пять человек и деньги на лошадь и оружие.

Нужные суммы Левенсон получил от своих родителей, обманув их, что ему угрожает гибель и он должен срочно уехать за границу. Пятерых участников будущей экспроприации Левенсон нашел среди местных эсеров, иногда, впрочем, исключенных из ПСР за авантюризм и отклонение от партийных принципов¹²²⁰. Экспроприация же превратилась скорее в инсценировку: некий чиновник, член ПСР, предложил сымитировать собственное ограбление, когда он получит в банке 10 тысяч рублей. Для правдоподобия он даже настаивал на том, чтобы одна пуля обязательно застряла у него в пальто. Нападать должны были Левенсон и Измайлов, Калашникову было поручено увезти нападавших — вместе с деньгами — на лошади. Остальные пятеро вмешивались в дело лишь при появлении полиции.

15 октября 1907 г. (если только Калашников, как это у него часто бывает, не сдвинул невольно дату на несколько месяцев раньше реальной) попытка экспроприации произошла и закончилась полным провалом, так как чиновник испугался и не взял с собой денег, а после нападения на него внезапно появились конные полицейские. Левенсон был ранен в ногу, и экспроприаторам лишь чудом удалось сбежать от погони, привлеченные же к делу пятеро

посторонних лиц ретировались сразу же, как началась стрельба. Калашников сумел оперативно вывезти всех участников экспроприации из Омска¹²²¹.

Калашников описывает сцену посещения им Левенсона в больнице. Тот уже не был похож на того фанатика, каким казался до экспроприации. Изнуренное лицо и потухшие серые глаза говорили о внутренней боли, что подтвердилось, когда он заговорил: «Я ужасно виноват — виноват перед всеми, но больше всего перед тобою. Прости меня». Калашников воскликнул в порыве чувств: «Мне нечего прощать тебе <...> Во всём, что мы делали, я виноват не меньше тебя. Давай забудем об этом, но извлечем из этого урок»¹²²².

В конце октября 1907 г. Трауберг прислал находившимся в Сибири боевикам письмо, где говорил о предстоящих серьезных делах и выражал надежду, что к концу года они вернутся в отряд¹²²³. Но с возвращением ничего не вышло — и из-за ареста Карла 22 ноября 1907 г., и потому, что сами боевики-экспроприаторы «извлекли урок». Левенсон по выздоровлении отправился за границу, в Париж. Измайлов благодаря своим родителям получил место на шахте в одном из городов Томской губернии. Калашников решил на время отойти от политики и заняться своим образованием¹²²⁴.