Прежде чем писать о подготовке к третьему из намеченных в июне 1906 г. террористических актов - убийству Редигера, необходимо рассказать о важном деле, связанном с железнодорожным инженером Белоцерковцем. Тем более что эта история пересеклась с провалом и арестом Резовской, который едва не стоил свободы руководству ЛБО — Траубергу и Фельдману.

Где-то в конце мая или в самом начале июня 1907 г.¹⁰⁶³ Трауберг получил от кого-то из эсеров известие, что с ним хочет связаться группа молодых инженеров, желающих помочь ЛБО в боевой работе. Он поручил Фельдману повидаться с их представителем¹⁰⁶⁴. На встречу явился 27-летний¹⁰⁶⁵ заведующий электрической станцией Санкт-Петербург Северо-Западных железных дорог¹⁰⁶⁶ Анатолий Петрович Белоцерковец. Он поведал, что хотя и не входит в ПСР, но сочувствует террору и готов своими сведениями помогать отряду. Фельдман дал ему адрес явочной квартиры Резовской¹⁰⁶⁷, где

Белоцерковец бывал в июне несколько раз¹⁰⁶⁸, возможно встречаясь там и с руководителями ЛБО.

Поясним также насчет явочных квартир. Таковыми назывались квартиры, в которых жили либо полностью легальные лица, либо нелегальные с такими хорошими паспортами, что к ним невозможно было придраться. Название «квартира», как правило, было условным: чаще всего речь шла об одной или нескольких комнатах. Смысл существования этих квартир состоял в том, что при посредничестве лиц, в них живших, члены революционной группы обменивались информацией, передавая ее письменно или устно. Там же часто хранились взрывчатые вещества и устраивались свидания с людьми, оказывавшими услуги организации. Революционер, заведовавший этой квартирой, не занимался никакой другой деятельностью и должен был вести себя как простой обыватель, не вызывая ни малейших подозрений.

Как мы уже писали, у отряда имелись две явочные квартиры в Петербурге — на станции Удельная Финляндской железной дороги и на Широкой улице. Обеими квартирами заведовала Резов-ская¹⁰⁷⁰, проживавшая, по всей видимости, то в одном, то в другом месте. При этом она жила по своим подлинным документам.

В силу каких-то причин она съехала с Широкой улицы и 19 мая 1907 г. поселилась по новому адресу: Екатерингофский проспект (ныне — Римского-Корсакова), д. 15, кв. 14¹, сняв одну комнату у хозяйки квартиры, австрийской подданной В. Д. Шмидт, за 15 рублей в месяц.

Резовская сказала Шмидт, что занимается уроками, но та ни разу не замечала этого². Вообще эта квартирная хозяйка была очень любопытна и хотела знать о своей квартирантке как можно больше. Этим же отличалась и ее служанка Е. А. Зильбер. Они заметили много интересного.

К Резовской приходило немало людей. В частности — ее родственники (сестра, брат), латыш средних лет с черной бородой в круглой шляпе (Трауберг), молодой человек с небольшими черными усами (Фельдман) и инженер в форменной фуражке (Белоцерковец). Карл заходил на квартиру почти каждый день, принося завернутые в газетную бумагу пакеты и разговаривая с девушкой по-латышски. На ее имя также присылалось множество писем.

Через некоторое время Резовская уехала на две недели (предположительно — в Удельную с заездами в Финляндию), сославшись на необходимость поправить здоровье. Вслед за этим к хозяйке зашла сестра квартирантки — Альма — и от имени больной попросила разрешить всем ее знакомым беспрепятственно входить в занимаемую ей комнату. Шмидт согласилась. В результате Трауберг, Фельдман и Белоцерковец продолжали посещать квартиру, вскрывая пришедшие послания и забирая их с собой³.

По возвращении Резовской хозяйка обратила внимание на ее цветущий вид, что никак не вязалось с версией о ее болезни. Кроме того, все разговоры с пришедшими она вела очень тихо, так что Зильбер, любившая подслушивать, ничего не смогла услышать. Когда не было гостей, Резовская по целым дням читала книги. Шмидт стало очевидно, что Резовская нигде не работает и при этом странным образом не нуждается в деньгах.

Подозрительность Шмидт не осталась тайной для Резовской. Уехав 30 июня 1907 г. в Териоки, она на следующий день сообщила Фельдману, что собирается съезжать со своей квартиры и ее новым адресом станет набережная Мойки, д. 36, кв. 28. Резовская попросила Фельдмана навещать ее теперь в Петербурге только на новом месте. Фельдман должен был передать эти сведения Белоцерковцу¹⁰⁷².

Но вслед за этим Резовская допустила два серьезнейших конспиративных промаха. Во-первых, она собиралась еще вернуться на старую квартиру — возможно, чтобы забрать свои документы и два метательных снаряда. И, во-вторых, что самое важное, Резовская вообще повела себя не как боевик, а как потерявшая голову влюбленная девушка. Вместо того чтобы немедленно встретиться с Траубергом и сообщить ему о предполагавшихся изменениях, она после свидания с Фельдманом отправилась... к своему сердечному другу — Калашникову.

Приехав на дачу в Териоки, где жили Калашников и Измайлов, Резовская заявила, что пробудет с ними целый день и здесь же переночует. Калашников вспоминает: «Мы были в восторге. Поскольку погода была отличной, мы приготовили обед на троих и отправились в лес. Это был пикник не конспираторов, а обычных людей, наслаждающихся в выходной день всеми красотами природы. Вечером, по возвращении домой, мы пели народные песни и говорили о будущем, когда свершившаяся революция вернет нас к нормальной трудовой жизни. Утешительные мечты были подобны мыльным пузырям, которые дети для забавы пускают в воздух».

Калашников продолжает: «...Это был восхитительный вечер, не омраченный ни единой мыслью об опасности. Потом, когда Измайлов ушел спать, мы с Эммой сидели вдвоем на веранде на низеньком соломенном диване, слушали голоса леса и наслаждались нашей близостью. Мы просидели там до утра, до восхода солнца, спать совсем не хотелось. Потом она ушла. На перекрестке дорог она обернулась, послала мне воздушный поцелуй и улыбнулась. <...> У меня не было никакого предчувствия беды»¹⁰⁷³.

Между тем вечером 30 июня Шмидт и Зильбер решили осмотреть вещи Резовской. Они обратили внимание на две странные коробки в шкафу, в которых находились медные трубки, затянутые ватой, и еще какие-то предметы. Дамы позвали местного дворника, и тот предположил, что это взрывчатые устройства¹⁰⁷⁴. Тогда была вызвана полиция, устроившая в комнате настоящий обыск. Выяснилось, что у Резовской действительно хранятся бомбы, вдобавок полностью готовые к использованию¹⁰⁷⁵.

В квартире оставили засаду. И как только 2 июля Резовская вернулась в свое жилище, она тут же была задержана¹⁰⁷⁶. Тем временем Фельдман послал — на железнодорожную станцию Санкт-Петербург — Белоцерковцу открытку с извещением о перемене места встреч (с ним так и было условлено на этот случай). Затем к шести часам вечера 2 июля отправился на свидание с Резовской по ее новому адресу. Однако ему сказали, что здесь такая не проживает. Разыскивая ее, он обошел еще несколько квартир и даже соседние дома, но без результата. Поскольку на половину восьмого вечера у него была назначена встреча с Траубергом на второй явочной квартире, Фельдман поехал туда¹⁰⁷⁷.

Часы пробили восемь, потом девять, десять, но Трауберг не появлялся. Глава ЛБО никогда не опаздывал на явки, поэтому Фельдман сильно волновался и всё более проникался уверенностью в его аресте. Наконец в одиннадцатом часу ночи Фельдман услышал твердые, размеренные шаги Карла. Вспоминая об этом, мемуарист пишет: «Я бросился к нему, и мы крепко обнялись. Наступило долгое, насыщенное радостью молчание»¹⁰⁷⁸.

Что же случилось с Траубергом в этот вечер?

К 6 часам вечера он пришел к Резовской, чтобы дать ей поручение. В комнате его задержал городовой¹⁰⁷⁹. Глава ЛБО показал паспорт на имя Трентовиуса¹⁰⁸⁰ и заявил, что Резовская просто его знакомая. Не подвергаясь личному обыску, он в сопровождении

городового был отправлен в участок, находившийся на Садовой улице. По дороге Карл дал городовому 25 рублей и попросил пустить в ближайшую уборную, на что тот согласился. Трауберг вошел в туалет и уничтожил свой блокнот, где было зашифровано множество важных записей.

Потом они вместе поднялись на второй этаж дома, где располагался участок, и городовой передал Трауберга дежурному помощнику пристава¹⁰⁸¹ (по другим данным — околоточному надзирателю¹⁰⁸²). В глубине комнаты за столом сидела Резовская. Зная, что Фельдман тоже собирался прийти к ней в 6 часов, глава ЛБО ждал, что вот-вот приведут и его. Внезапно зазвонил телефон. Дежурный, повернувшись спиной к задержанному, начал громко кричать в трубку. Карл тихо и спокойно взял со стола свою шляпу, быстрым шагом направился к двери, спустился по лестнице, прошел через двор, пересек Садовую улицу, вышел на Екатерингофский проспект и зашел в первую попавшуюся парикмахерскую¹⁰⁸³.

Там Трауберг побрил себе бороду и, чтобы оставаться подольше, вымыл голову какой-то пахучей жидкостью. Из окна он видел, как городовые бежали по проспекту с криками: «Держи его, держи». Проделав в парикмахерской еще какие-то манипуляции, Альберт вышел на Садовую улицу, сел в трамвай и долго кружил по Петербургу, чтобы замести следы. Убедившись, что за ним нет слежки, он решился прийти на Удельную.

Глава ЛБО стал обсуждать с Фельдманом дальнейшие действия. Оба они понимали, что оставаться в Петербурге Карлу никак нельзя, но и ехать поездом в Териоки было крайне рискованно. Он всё же выбрал второй вариант, так как считал, что охранка не имеет понятия о том, что за человек бежал из участка. На всякий случай он сообщил Фельдману те сведения по делам отряда, которые были известны ему одному. Затем Альберт покинул квартиру, намереваясь уехать первым же — еще ночным — рейсом.

Фельдман не спал всю ночь. Утром он получил «условную открытку» от Карла, говорящую о том, что он находится в полной безопасности в Териоках¹⁰⁸⁴.

Когда Трауберг пришел к Калашникову, тот сразу понял по его лицу, что случилось. Калашников был очень подавлен

и полностью ушел в личное горе. Через несколько дней, наведя справки, Трауберг сказал ему: «Я говорил с одним из адвокатов, специалистом по политическим процессам, рассказал ему об Эмме, и он уверил меня, что ей можно предъявить только пособничество. Никакого прямого обвинения в каком-либо террористическом акте ей не выдвинут. Худшее, что ей грозит, — несколько лет каторги. Это слабое утешение, но всё же не безнадежность. Она молода и выйдет из заключения полной сил — и, может быть, вы снова повстречаетесь»¹⁰⁸⁵.

Так оно и произошло, но быть снова вместе им уже было не суждено.

* * *

Фортуна явно благоволила ЛБО: Трауберг и Фельдман каким-то невероятным образом избежали ареста, и отряд не был обезглавлен. А вот Белоцерковцу не повезло.

В начале июля, взяв, по всей видимости, небольшой отпуск он уехал к родным в Вильно. Встреча с Резовской предполагалась лишь 6 июля 1907 г. Белоцерковец, однако, засиделся в гс стях и поехал на явочную квартиру слишком поздно. Поэтому он не стал заходить в свой кабинет на станции Санкт-Петербург и, естественно, не прочел телеграммы Фельдмана о перемене адреса Резовской¹⁰⁸⁶.

На свидание инженер шел с исключительно важным для будущего террора документом — рукописным планом железнодорожных путей, прилегающих к Петербургу, включая и царскую ветку. Красным карандашом там были обозначены все грунтовые и шоссейные дороги между Петербургом, Царским и Красным Селом, Гатчиной, Петергофом¹⁰⁸⁷. Эту бумагу он спрятал в носок левой ноги.

Придя около полудня¹⁰⁸⁸ в квартиру на Екатерингофском проспекте, незадачливый заговорщик был сразу задержан. Вначале

Положение Белоцерковца еще более осложнилось после того, как подпоручик 1-го железнодорожного батальона В. Ф. Тыртов признал в нем человека, которого он видел 13 февраля 1907 г., когда произошла попытка покушения на великого князя Николая Николаевича¹⁰⁹⁰. Уже неоднократно упоминавшийся член ЦБО (а впоследствии его глава) Б. Н. Никитенко с помощью сочувствующих железнодорожников (надо полагать — того же Белоцерковца) проник к полотну железной дороги и подложил бомбу под рельсы перед самым отходом поезда с великим князем. Уходя, Никитенко был замечен кондуктором, но сумел скрыться. Последний поднял тревогу, поезд задержали, осмотрели пути и нашли снаряд¹⁰⁹¹.

В своих показаниях от 1 августа 1907 г. Белоцерковец говорил, что с Резовской познакомился случайно в вагоне поезда, она между прочим сообщила ему свой адрес и он к ней пару раз заходил, бывая в Петербурге. Относительно плана инженер утверждал, что получил его накануне ареста в парке около станции Александровская Северо-Западных железных дорог, где и проживал. К нему якобы подошел какой-то неизвестный господин и попросил передать некий сверток по указанному адресу. При

этом он предупредил, что пакет «конспиративный». Какой это был адрес, Белоцерковец назвать отказался. Несколько позже инженер вскрыл сверток и находившийся там лист бумаги положил из предосторожности сперва в карман, а затем и «в чулок под ботинок»¹⁰⁹³.

Резовская в тот же день поведала следствию, что коробки, в которых оказались бомбы, ей занес некий пожилой латыш, не объяснив, что в них лежит. Он попросил ее подержать их какое-то время у себя, так как уезжает на три дня в Кронштадт, а по возвращении всё заберет обратно. Откуда этот латыш знал ее имя и почему решил доверить ей свои вещи, для нее осталось загадкой. Знакомство с Белоцерковцем — даже случайное — она полностью отрицала¹⁰⁹⁴.

Разумеется, все эти свидетельства были абсолютной ложью, и следственные власти это прекрасно понимали.

Однако к марту 1908 г. Белоцерковец стал менять свои показания, становясь всё более и более откровенным — впрочем, лишь в отношении самого себя. 4 марта инженер признал, что план железных и прочих дорог предназначался ПСР. Подтвердил Белоцерковец и тот факт, что по данной ему явке встречался — на квартире Резовской — с неким человеком, отказавшись при этом что-либо сообщить о нем¹⁰⁹⁵.

7 марта арестант собственноручно написал свою автобиографию, в которой рассказал, что с ранней юности придерживался революционных убеждений и активно помогал сначала социал-демократам, а потом эсерам. Вместе с другими инженерами он входил в автономную революционную группу, близкую по идеологии к ПСР и признающую террор. Заняв серьезную должность на железной дороге, Белоцерковец начал собирать материалы для осуществления террористического акта против высших сановников страны. Вступив в контакт с эсерами, он и составил план, изъятый у него при аресте¹⁰⁹⁶.

Дальше с Белоцерковцем произошла совсем уж таинственная история, которая имеет две интерпретации.

Согласно первой из них, после официального допроса 7 марта, будучи уже удален в свою камеру, Белоцерковец захотел вновь

увидеть следователя М. С. Тлустовского, чтобы дать ему полностью откровенные объяснения по своему делу. Заключенный заявил, что вместе со своей группой участвовал в выработке проектов покушения на Николая II, великого князя Николая Николаевича, членов правительства и генерала А. А. Орлова (знаменитого усмирителя Лифляндии). Великого князя инженер даже хотел убить лично во время сопровождения его поезда. Затем он пришел к выводу, что у него и у его товарищей не хватит физических сил на террористические акты, и поэтому связался с ЛБО¹⁰⁹⁷.

10 марта Белоцерковец продолжил свои неформальные показания и, рассматривая найденный при нем план, пояснил, что наметил ряд пунктов, где по техническим соображениям легче всего было устроить взрыв поезда или автомобиля с императором и другими сановниками. Подписать протокол со своими объяснениями арестант отказался, поскольку не желал, чтобы он был приобщен к делу¹⁰⁹⁸. Тем не менее именно этот документ, написанный Тлустовским в присутствии товарищей прокурора Петербургской судебной палаты и Петербургского окружного суда (и всеми ими подписанный)¹⁰⁹⁹, стал основанием для предъявления Белоцерковцу самых суровых обвинений — в подготовке убийства царя и высших должностных лиц империи¹¹⁰⁰.

Другую версию случившегося выдвигала мать Белоцерковца Вера Васильевна. В прошении на имя императора о помиловании своего сына (начало мая 1910 г.) она выражала сомнение в правдивости и законности протокола от 10 марта 1908 г.¹¹⁰¹ А в письме в Президиум Всесоюзного общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев от 28 апреля 1926 г. Вера Васильевна прямо утверждает, что Тлустовский из ненависти к ее сыну сфабриковал его признания, едва не приведшие того к виселице¹¹⁰².

Кто тут прав, следователь или мать Белоцерковца, мы сказать затрудняемся. Однако уже через несколько дней, 13 марта 1908 г., Белоцерковец дал новые показания, в которых фактически повторил всё, что официально заявлял 4 и 7 марта. На сеи раз он

не признавал себя виновным в том, что непосредственно готовил убийство Николая II, Николая Николаевича и прочих сановников¹¹⁰³. А позднее на заседании Петербургского военно-окружного суда 11 мая 1908 г. инженер и вовсе объявил, «что никогда и в мыслях не имел намерения совершить покушение на жизнь Государя Императора»¹¹⁰⁴.

О дальнейшей судьбе Белоцерковца и Резовской будет рассказано в последующих разделах нашей книги.