Вечером того же дня в театре Кэтрин была занята не столько ответами на кивки и улыбки мисс Торп, хотя это, безусловно, отнимало у нее много свободного времени, сколько тем, чтобы удержаться от поисков мистера Тилни в каждой ложе, до которой мог дотянуться ее взор; но искала она его напрасно. Мистера Тилни театр привлекал не более, чем галерея минеральных источников. Она надеялась, что на следующий день ей повезет больше; и когда ее пожелания хорошей погоды исполнились, и она увидела, что утро прекрасно, она почти не сомневалась в этом; ведь в такое ясное воскресенье в Бате все дома пустеют, и весь свет собирается в подобные дни, чтобы прогуляться и поделиться со своими знакомыми восторгами по поводу того, какой это великолепный день.

Как только богослужение закончилось, Торпы и Аллены с радостью присоединились друг к другу; и, пробыв достаточно долго в галерее, чтобы убедиться, что толпа невыносима и что здесь не увидишь ни одного благородного лица, что, впрочем, каждый обнаруживает во всякое воскресенье в течение всего сезона, они поспешили в Кресент, чтобы подышать свежим воздухом в более приятной обстановке. Здесь Кэтрин и Изабелла, взявшись за руки, снова вкусили сладость дружбы в непринужденной беседе; они много и с большим удовольствием разговаривали; но Кэтрин снова была разочарована в своей надежде опять встретить своего партнера по танцам. Его нигде не было видно; все поиски его были одинаково безуспешны: в утренних залах или на вечерних собраниях; ни в Верхнем, ни в Нижнем залах, ни на балах для публики изысканной, ни в собраниях попроще; не было его ни среди гуляющей публики, ни среди гарцующих верхом, ни среди двигавшихся в экипажах. Его имени не было в книге посетителей галереи, и любопытство ничего более предложить не могло. Должно быть, его уже нет в Бате. И все же он не упоминал, что его пребывание будет столь коротким! Эта таинственность, всегда столь подобающая герою, еще более способствовала в воображении Кэтрин привлекательности его личности и манер, и разожгла ее желание разузнать о нем побольше. От Торпов она ничего не смогла узнать, поскольку они пробыли в Бате всего два дня, прежде чем встретились с миссис Аллен. Однако это была тема, которую она часто затрагивала в разговорах со своей прекрасной подругой, от которой, в свою очередь, получала всяческое поощрение продолжать думать о нем; и поэтому впечатление от него на ее воображение не ослабевало. Изабелла была совершенно уверена, что он, должно быть, очаровательный молодой человек, и была также уверена, что он, должно быть, был в восторге от ее дорогой Кэтрин и поэтому скоро вернется. Ей он нравился больше от того, что был священником, – ибо она должна признаться, что очень симпатизирует такому занятию; и что-то вроде вздоха вырвалось у нее, когда она это сказала. Возможно, Кэтрин ошибалась, не спросив о причине такого нежного чувства, – но ей не хватало опыта в тонкостях любви или обязательствах дружбы, чтобы знать, когда уместна деликатная насмешка, а когда следует полагаться на доверие.

Миссис Аллен теперь была совершенно счастлива – ее вполне устраивал Бат. Она нашла знакомых, и ей повезло встретить среди них семью очень достойной старой подруги; и, как вершина удачи, эти друзья были одеты далеко не так дорого, как она сама. Ее ежедневными выражениями больше не были: «Как жаль, что у нас нет знакомых в Бате!», они сменились на: «Как я рада, что мы встретились с миссис Торп!», и она с таким же рвением способствовала общению двух семей, как и ее юная подопечная и сама Изабелла; она не бывала удовлетворена прошедшим днем, если не проводила большую его часть рядом с миссис Торп в том, что они полагали беседой, но в которой почти никогда не было обмена мнениями и редко обнаруживалась хоть какая-то интересующая обеих тема, потому что миссис Торп говорила в основном о своих детях, а миссис Аллен – о своих платьях.

Дружба между Кэтрин и Изабеллой развивалась быстро, как и началась, и они так стремительно переходили от одной градации нежности к другой, что вскоре у них не оставалось новых доказательств этой дружбы ни перед друзьями, ни перед самими собой. Они называли друг друга по имени, всегда шли рука об руку, подкалывали друг другу шлейфы на танцах и не расставались будучи в компании; и даже если дождливое утро лишало их других удовольствий, они оставались непреклонны в своем стремлении встретиться, несмотря на сырость и грязь, и уединялись, чтобы вместе читать романы.

Да-да, романы; ибо я не приму неблагородный и неразумный обычай, столь распространенный среди романистов, унижать своими презрительными осуждениями такие произведения, часть которых они сами же и создают, присоединяясь к своим злейшим врагам в присвоении самых резких эпитетов таким творениям и почти никогда не позволяя их читать своей героине, которая, если случайно возьмет в руки роман, непременно с отвращением отвергнет его безвкусно написанные страницы. Увы! Если героиня одного романа не пользуется покровительством героини другого, то от кого она может ожидать защиты и уважения? Я не могу это одобрить. Оставим критикам право по своему усмотрению изливать подобные фантазии и, комментируя каждый новый роман, произносить избитые фразы о том мусоре, который сейчас обсуждает пресса. Давайте не будем лишать друг друга уважения; мы – раненные существа. Хотя наши произведения доставили больше беспредельного и искреннего удовольствия, чем произведения любой другой литературной корпорации в мире, ни один вид творчества не подвергался столь беспощадной критике. Наши враги, ведомые гордостью, невежеством или модой, почти так же многочисленны, как и наши читатели. И хотя способности девятисотого сочинителя сокращенной версии «Истории Англии» или человека, который собирает и публикует в одном томе около дюжины строк из Мильтона, Поупа и Прайора, добавляя статью из «Очевидца» и главу из Стерна, восхваляются тысячами перьев, кажется, существует почти всеобщее желание принизить способности и недооценить труд романиста, а также принизить те произведения, которые могут похвастаться лишь оригинальностью, остроумием и вкусом. «Я не любительница романов – я редко заглядываю в романы – не думайте, что я часто читаю романы – это действительно очень неплохо для романа». Такова распространенная риторика. «А что вы читаете, мисс…?» – «О! Это всего лишь роман!» – отвечает молодая леди, откладывая книгу с притворным безразличием или мимолетным стыдом. «Это всего лишь «Цецилия», или «Камилла», или Белинда»[9]; или, короче говоря, всего лишь какое-то произведение, в котором проявляются величайшие умственные способности, в котором видно наиболее глубокое знание человеческой природы, наиболее удачное описание ее многообразия, самые живые излияния остроумия и юмора передаются миру самым изысканным языком. Теперь, если бы эта молодая леди держала в руках выпуск журнала «Очевидец» вместо подобного романа, как бы гордо она показала книгу и объявила ее название; хотя шансы на то, что она заинтересуется какой-либо частью этого объемного издания, содержание и манера которого не вызовут отвращения у молодого человека со вкусом, невелики: суть его статей так часто состоит в изложении невероятных обстоятельств, неестественных персонажей и тем для обсуждений, которые больше никого из ныне живущих не интересуют; а язык их зачастую настолько груб, что не дает никакого благоприятного представления о том времени, которое можно было бы стойко перенести.