Кэтрин от природы не была склонна к сидячему образу жизни, да и трудолюбием никогда не отличалось; но какими бы ни были ее недостатки до сих пор, мать не могла не заметить, что теперь они значительно усугубились. Она не могла усидеть на месте или заниматься чем-либо хотя бы в течение десяти минут, постоянно прогуливаясь по парку и фруктовому саду, словно все, что ее занимало, было одно лишь движение; казалось, она могла даже бродить по дому, лишь бы не оставаться на какое-то время в гостиной. Еще более серьезным изменением стал упадок духа. В своем бесцельном движении и ничегонеделании она, возможно, была лишь пародией на самое себя; но в своем молчании и печали она была полной противоположностью той, какой была раньше.

Два дня миссис Морланд терпела все это, даже намеком не проявляя своего беспокойства, но когда третья ночь отдыха не восстановила бодрости дочери, не сделала белее полезной ее деятельность и не оживила склонность к рукоделию, она больше не могла удержаться от мягкого упрека:

– Дорогая Кэтрин, боюсь, ты становишься настоящей леди. Не знаю, когда бы бедный Ричард получил свои галстуки, если бы у него не было такого друга, как ты. Ты слишком много думаешь о Бате, но всему свое время – есть время балов и спектаклей, а есть время для работы. Ты долго развлекалась, и теперь должна постараться быть полезной.

Кэтрин немедленно взялась за работу, лишь вымолвив удрученным голосом, что «ее мысли почти не обращаются к Бату».

– Значит, ты переживаешь из-за генерала Тилни, и это слишком наивно с твоей стороны; вероятность того, что ты когда-нибудь снова его увидишь, равна одному против десяти. Никогда не стоит переживать из-за пустяков.

После недолгого молчания:

– Надеюсь, моя Кэтрин, ты не расстраиваешься из-за нашего дома, из-за того, что он не такой величественный, как Нортенгер. Такой взгляд превратил бы твой визит в настоящее зло. Где бы ты ни оказывалась, ты всегда должны быть довольной, но особенно дома, потому что здесь тебе придется проводить большую часть своего времени. Мне не очень понравилось за завтраком слышать, что ты так много говорила о французских багетах в Нортенгере.

– Я уверена, что хлеб мне безразличен. Я не обращаю внимания на то, что ем.

– В одной из книг наверху есть очень остроумное эссе на эту тему, о молодых девушках, избалованных дома обилием знакомых – кажется, это из журнала «Зеркало». Я поищу его для тебя как-нибудь, потому что уверена, что оно тебе пригодится.

Кэтрин ничего не сказала в ответ и, стараясь все сделать правильно, принялась за работу; но через несколько минут, сама того не осознавая, снова впала в вялость и апатию, ерзая в кресле от раздражения своим состоянием гораздо чаще, чем делала стежки иголкой. Миссис Морланд наблюдала за развитием этого процесса и, увидев в отсутствующем и недовольном взгляде дочери полное подтверждение того упадка духа, которому она теперь начала приписывать отсутствие бодрости, поспешно вышла из комнаты за нужной книгой, стремясь как можно скорее приступить к борьбе с этим ужасным недугом. Прошло некоторое время, прежде чем она нашла то, что искала; и, поскольку еще и другие семейные дела отвлекли ее, прошло четверть часа, прежде чем она вернулась вниз с томом, на который возлагались такие надежды. Занимаясь своими делами, она заглушала весь шум, кроме того, который создавала сама, и поэтому не была в курсе того, что за последние несколько минут к ним явился посетитель, пока, войдя в комнату, первым делом не увидела молодого человека, которого никогда раньше не встречала. С выражением глубокого уважения он тут же поднялся и, будучи представлен ее дочерью как «мистер Генри Тилни», с ярко выраженной неловкостью начал извиняться за свое появление, признавая, что после всего произошедшего он не имел права ожидать радушного приема в Фуллертоне, и заявляя, что причиной его вторжения стало его непреодолимое желание узнать, благополучно ли добралась мисс Морланд до дома. Он не выражал ни неискреннего осуждения, ни обиды. Совершенно не представляя роль его самого или его сестры в проступке их отца, миссис Морланд была по-прежнему расположена к каждому из них и, мгновенно обрадовавшись его появлению, приняла его с простыми выражениями искренней доброжелательности, поблагодарив за такое внимание к ее дочери, заверив, что друзья ее детей всегда желанные гости, и умоляя его больше не говорить ни слова о прошлом.

Он не возражал против этой просьбы, ибо, хотя его сердце и было значительно облегчено столь неожиданной мягкостью, в тот момент ему было нечего сказать по этому поводу. Молча вернувшись на свое место, он несколько минут вежливо отвечал на все обычные замечания миссис Морланд о погоде и дорогах. Кэтрин же – встревоженная, взволнованная, радостная, трепещущая Кэтрин – не произнесла ни слова; но ее зарумянившиеся щеки и сияющие глаза заставили мать поверить, что этот великодушный визит хотя бы на время успокоит дочь, и поэтому она с радостью отложила первый том «Зеркала» на другое время.

Желая получить поддержку супруга, а также подбодрить и найти собеседника для своего гостя, которого она искренне жалела из-за проступка отца, миссис Морланд сразу отправила одного из детей позвать мистера Морланда; но того не оказалось в доме, и, оставшись без такой важной поддержки, уже через пятнадцать минут ей нечего было сказать. После нескольких минут полного безмолвия Генри, впервые с момента прихода ее матери обратившись к Кэтрин, с внезапной быстротой спросил ее, находятся ли мистер и миссис Аллен сейчас в Фуллертоне? И, уловив из всего ее путанного ответа лишь смысл, который можно было бы выразить одним коротким «да», сразу же изъявил намерение выразить им свое почтение и, покраснев, спросил, не соизволит ли она показать ему дорогу.

– Их дом легко увидеть из этого окна, сэр, – подсказала Сара, на что джентльмен ответил лишь одобрительным поклоном, а мать молча кивнула; миссис Морланд, посчитав вероятным, в качестве второстепенного соображения о его желании увидеть их достойных соседей, что он мог бы дать какое-то объяснение поведению отца, о котором ему было удобнее рассказать только Кэтрин, ни в коем случае не стала препятствовать дочери сопровождать его. Они тронулись в путь, и миссис Морланд не совсем ошибалась в понимании его желания. Он действительно объяснил что-то относительно отца, но прежде всего он хотел объясниться сам, и еще до того, как они добрались до поместья мистера Аллена, он сделал это так замечательно, что Кэтрин подумала, что впредь ей вряд ли удастся выслушивать такое часто. Ее уверили в его безоговорочной привязанности; и он умолял ответить ему взаимностью, и, возможно, они оба прекрасно понимали, что ее сердце уже полностью отдано ему; ибо, хотя Генри теперь был вне всяких сомнений к ней привязан, хотя он осознавал и восхищался всеми достоинствами ее характера и искренне обожал ее общество, я, однако, должна признать, что его привязанность происходила не из чего иного, как из благодарности, или, другими словами, что убеждение в ее симпатии к нему и было единственной причиной, побудившей его обратить серьезное внимание на нее. Это, признаю, новый взгляд в романтической литературе, и ужасно унизительный для достоинства героини, но если это так же ново в обычной жизни, то заслуга столь бурной фантазии, по крайней мере, будет принадлежать мне.

Очень короткий визит к миссис Аллен, во время которого Генри говорил бессвязно, без смысла и логики, а Кэтрин, поглощенная переживанием собственного невыразимого счастья, едва открыв рот, тут же погрузилась в экстаз предвкушения очередной беседы один на один; и прежде чем ей пришлось закрыть его, она смогла оценить, насколько серьезно его предложение ей было осуждено родительским авторитетом. По возвращении из Вудстона, двумя днями ранее, его встретил возле аббатства раздраженный отец, который в спешке и гневе сообщил об отъезде мисс Морланд и приказал больше о ней даже не думать.

Именно это и сподвигло его на то, чтобы предложить ей свою руку. Испуганная Кэтрин, среди всех ужасов ожидания, слушая этот рассказ, не могла не радоваться бережной осторожности, с которой Генри избавил ее от необходимости добровольного отказа, заручившись ее доверием еще до того, как затронул эту тему; и когда он приступил к подробностям и объяснению причин поведения своего отца, ее чувства вскоре переросли даже в торжествующую радость. Генералу не в чем было ее обвинить, не в чем было ее заподозрить, кроме того, что она стала невольным, бессознательным объектом обмана, который его гордость не могла перенести, и в котором большая спесь устыдилась бы признаться. Она была виновна лишь в том, что была менее богата, чем он предполагал. Ошибочно оценивая ее имущество и наследственные права, он ухаживал за ней в Бате, добивался ее общества в Нортенгере и назначил ей место своей невестки. Обнаружив свою ошибку, он решил выгнать ее из дома, хотя это и не являлось хотя бы каким-то доказательством его неприязни к ней и презрения к ее семье.

Для начала его ввел в заблуждение Джон Торп. Генерал, заметив однажды вечером в театре, что его сын уделяет мисс Морланд немало внимания, спросил подвернувшегося под руку Торпа, знает ли он о ней что-нибудь, кроме ее имени. Торп, очень довольный вниманием человека такого высокого положения, как генерал Тилни, был оживлен и горд, и, будучи в то время не только в ежедневном ожидании помолвки очаровательной Изабеллы с Морландом, но и твердо решив жениться на Кэтрин, под влиянием собственного самомнения решил представить семью Морланд еще более богатой, чем ему рисовали его тщеславие и алчность. С кем бы Торп ни общался или мог быть связан, представление о его собственном положении всегда требовало, чтобы и их статус был еще более высоким, и по мере того, как росла его близость с любым из знакомых, их богатство неуклонно возрастало в его глазах. Поэтому оценка состояния его друга Морланда, изначально уже завышенная, с момента его знакомства с Изабеллой постепенно возрастала; и, просто удвоив для пущей важности размер состояния мистера Морланда, которое он сам же и придумал, заодно утроив личное состояние своего друга, придумав богатую тетю и лишив половину детей наследства, он смог представить генералу всю семью Морланд в самом выгодном свете. Однако Кэтрин, особый объект любопытства генерала и его собственных замыслов, он оставил в запасе для себя, и десять или пятнадцать тысяч фунтов, которые мог дать ей отец, стали бы неплохим дополнением к имению мистера Аллена. Близость к ней заставила его всерьез решить, что в будущем ее ждет щедрое наследство, поэтому говорить о ней как о почти признанной будущей наследнице Фуллертона было вполне естественно. На основании этих сведений генерал и стал действовать; ему никогда не приходило в голову усомниться в их достоверности. Интерес Торпа к семье Морланд, из-за сближении сестры с одним из ее членов, а также его собственный замысел относительно другого (обстоятельствами которого он хвастался почти с такой же откровенностью), казались достаточными доказательствами его правдивости; к этому добавились неопровержимые факты: Аллены были богаты и бездетны, мисс Морланд находилась под их опекой, и – насколько знакомство позволило ему судить – они относились к ней с родительской добротой. Решимость генерала быстро сформировалась. Он уже заметил симпатию к мисс Морланд своего сына; и, благодарный за сообщение мистера Торпа, он почти мгновенно решил не жалеть усилий, чтобы ослабить его хвастливый интерес и разрушить его самые заветные надежды. Сама Кэтрин в то время была в полном неведении, как и его собственные дети. Генри и Элеонора, не видя в ее положении ничего, что могло бы вызвать особый интерес отца, с изумлением наблюдали за внезапностью, продолжительностью и масштабом его внимания; и хотя впоследствии, из некоторых намеков, сопровождавших почти непреклонное указание сыну сделать все возможное, чтобы завоевать ее расположение, Генри был убежден, что отец считает это выгодной партией, только после недавнего объяснения в Нортенгере они получили хоть какое-то представление о ложных расчетах, которые подтолкнули его к этому.

Генерал узнал, что эти утверждения ложны, от самого Торпа, с которым он случайно снова встретился в городе. Торп, находясь под влиянием совершенно противоположных чувств, раздраженный отказом Кэтрин, а еще больше – неудачей недавней попытки примирить Морланда и Изабеллу, убежденный в том, что они теперь разлучены навсегда, и отвергающий дружбу, которая больше не может быть полезной, поспешил опровергнуть все, что он говорил ранее о Морландах – признался, что совершенно ошибался в своем мнении об их обстоятельствах и характере, введенный в заблуждение красноречием друга, который представил своего отца состоятельным и заслуживающим доверия человеком, тогда как события последних двух-трех недель доказали, что он таковым не являлся; ибо, с энтузиазмом откликнувшись на предложение о браке между семьями и предложив самые щедрые условия, он, когда дело дошло до конкретных пунктов, был вынужден признать свою неспособность обеспечить молодым людям даже достойное содержание. По сути, это была семья весьма скромного достатка, к тому же многочисленная – всех не перечесть; отнюдь не пользующаяся уважением в своих краях, в чем он недавно убедился на собственном опыте; стремящаяся к образу жизни, который не мог быть обеспечен их доходами, пытающаяся улучшить свое положение за счет связей с состоятельными людьми; в общем, наглая, хвастливая, коварная публика.

Впавший в прострацию генерал с вопрошающим взглядом произнес имя Аллена; и здесь Торп тоже признал свою ошибку. Он считал, что Аллены всего лишь долго жили неподалеку, но узнал про молодого человека, которому должно достаться поместье Фуллертон. Генералу больше ничего не было нужно. Обозлившийся почти на всех в мире, кроме себя самого, он на следующий день отправился в аббатство, где и состоялось его представление.

Я оставляю читателю самому решить, насколько Генри ясно смог рассказать всю эту историю Кэтрин, что он вообще мог узнать от отца, в каких моментах его собственные догадки смогли бы ему помочь, и какая часть еще должна быть рассказана в письме от Джеймса. Я объединила здесь то, чем им предстоит поделиться со мной. Кэтрин, во всяком случае, услышала достаточно, чтобы почувствовать, что, подозревая генерала Тилни в убийстве или в том, что он держал взаперти свою жену, она едва ли очернила его репутацию или преувеличила его жестокость.

Генри, рассказывая о таких вещах, связанных с отцом, был почти столь же несчастен, как и в своем первом признании самому себе. Он краснел из-за отсутствия наблюдательности, которое был вынужден проявить. Разговор между ними в Нортенгере был крайне недружелюбным. Негодование Генри, услышавшего о том, как обошлись с Кэтрин, осознавшего резоны отца и получившего приказ с ними согласиться, было открытым и дерзким. Генерал, привыкший в любой обычной ситуации диктовать свою волю в семье, не ожидавший никакого отпора, кроме, может быть, глубоко скрытого недовольства, никакого противодействия, которое осмелилось бы облечься в слова, не мог смириться с противостоянием сына, непоколебимого, насколько это позволяли разум и веления совести. Но в таком деле его гнев, хотя и должен был произвести впечатление, не мог запугать Генри, которого в его намерении поддерживала убежденность в собственной правоте. Он чувствовал себя связанным с мисс Морланд как честью, так и любовью, и, веря, что ее сердце принадлежит ему, сердце, которое ему было назначено завоевать, и никакое недостойное отречение в форме молчаливого согласия, никакое отменяющее решение, принятое в результате неоправданного гнева, не могло поколебать его верность или повлиять на решения, к которым оно его призывало.

Он категорически отказался сопровождать отца в Херефордшир, решив так почти сразу же после известия об изгнании Кэтрин, и столь же категорично заявил о своем намерении предложить ей свою руку. Генерал был в ярости, и они расстались в состоянии ужасного раздора. Генри, в душевном смятении, на успокоение которого потребовалось много часов уединения, почти сразу вернулся в Вудстон и на следующий день после обеда отправился в Фуллертон.