Кэтрин была слишком несчастна, чтобы бояться. Само путешествие не заставляло ее испытывать никакого ужаса, и она начала его, не страшась ни его протяженности, ни собственной беззащитности. Забившись в угол кареты, в приступе рыданий, она проехала несколько миль подальше от стен аббатства, прежде чем подняла голову; и самая высокая точка парка почти скрылась вдали, прежде чем она смогла обратить на нее взгляд. К несчастью, дорога, по которой она теперь ехала, была той же самой, по которой всего десять дней назад она так счастливо направлялась в Вудстон и обратно; и на протяжении четырнадцати миль горькое чувство усиливалось при виде мест, на которые она тогда смотрела с совершенно иными ощущениями. Каждая миля, приближая ее к Вудстону, добавляла страданий, и когда расстояние составляло пять миль, она проехала поворот, ведущий к нему, и подумала о Генри, таком близком, но таком теперь далеком, что ее горе и волнение стали чрезмерными.

День, проведенный ею в Вудстоне, был одним из самых счастливых в ее жизни. Именно там, именно в тот день, генерал говорил такие слова в отношении Генри и ее самой, говорил и смотрел так, что у нее возникло самое твердое убеждение в том, что он действительно желает их брака. Да, всего десять дней назад он очаровал ее своим многозначительным взглядом – он даже смутил ее своим слишком многообещающим замечанием! А теперь – что она совершила или что упустила, чтобы заслужить такую перемену?

Единственное преступление против него, в котором она могла себя обвинить, было таким, о котором он едва ли мог узнать. Только Генри и ее собственное сердце были посвящены в ужасающие подозрения, которые она так легкомысленно взрастила; и она одинаково спокойно верила в сохранение тайны каждым из них. По крайней мере, Генри намеренно не мог ее выдать. Если же, по какой-то странной случайности, его отец узнал о чем она осмелилась думать и мечтать, о ее беспричинных фантазиях и вредных догадках, она, конечно, не могла удивляться его негодованию. Помня, что считала его убийцей, она вообще не могла удивляться тому, что он выгнал ее из своего дома. Но она верила, что оправдание, причиняющее ей столько мучений, не станет известным ему.

Как бы ни были тревожны все ее предположения по этому поводу, это не было самым важным из того, о чем она больше всего думала. Была еще одна мысль ближе, более навязчивая, вызывающая более импульсивную тревогу. Что Генри подумает, почувствует и как будет выглядеть, когда вернется завтра в Нортенгер и узнает о ее отъезде – это был вопрос, который был важнее всех остальных, который постоянно возникал, попеременно раздражая и успокаивая; иногда он отражал страх перед его спокойным покорным согласием, а иногда – сладчайшую уверенность в его сожалении и обиде. Конечно, генералу он не осмелился бы все высказать, но Элеоноре – что он мог бы сказать о ней?

В этом непрекращающемся потоке сомнений и вопросов, от которых ее разум не мог отвлечься ни на мгновение, часы пролетали незаметно, и ее путешествие пролетало гораздо быстрее, чем она ожидала. Навязчивые мысли, мешавшие ей замечать что-либо вокруг, когда она уже выехала за пределы Вудстона, одновременно избавляли ее от необходимости следить за своим продвижением; и хотя ничто на дороге не могло отвлечь ее внимание ни на мгновение, ни один этап пути не показался ей утомительным. От этого ее спасала и другая причина: она не испытывала сильного желания завершать свое путешествие; ведь возвращение в Фуллертон таким вот манером сводило на нет радость встречи с теми, кого она любила больше всего, даже после столь долгого своего отсутствия – целых одиннадцати недель. Что ей было рассказать такого, что не унизило бы ее и не причинило бы боли ее семье, что признанием не усугубило бы ее собственное горе, не породило бы бесполезную обиду и, по возможности, не вовлекло бы невинных в неприязнь к виновным? Она никогда не могла в полной мере оценить Генри и Элеонору и сожалела об этом слишком сильно, чтобы выразить словами; и если бы к ним кто-то испытывал неприязнь, если бы о них думали плохо из-за их отца, это ранило бы ее до глубины души.

С такими чувствами она скорее боялась, чем стремилась увидеть хорошо известный шпиль, который должен был возвестить, что до дома осталось всего двадцать миль. Солсбери был ее конечной точкой при отъезде из Нортенгера; но после первого этапа она должна была выяснить у почтовых служащих названия мест, куда ей следовало направиться, настолько велико было ее незнание маршрута. Однако она не встретила ничего, что могло бы ее огорчить или напугать. Ее молодость, вежливость и щедрая плата обеспечили ей все внимание, которое только могло потребоваться путешественнице, подобной ей; таким образом, останавливаясь только для смены лошадей, она ехала около одиннадцати часов без происшествий и тревог, и между шестью и семью часами вечера оказалась в Фуллертоне.

Возвращение героини романа в конце своего приключения в родные места, с полным триумфом восстановленной репутации, с титулом и величественным достоинством графини, в сопровождении длинной вереницы знатных родственников в фаэтонах, трех фрейлин в дорожной карете, запряженной четверкой лошадей, – событие, на котором перо автора может с удовольствием остановиться; это придает достоверность любому заключению, и автор должен разделить славу, которую такой финал щедро ему дарует. Но моя история совершенно иная; я возвращаю свою героиню домой в одиночестве и позоре; и никакая сладкая радость не может заставить меня уделять внимание деталям. Героиня в казенной почтовой карете – это такой удар по чувствам, который не могут смягчить ни словесное величие, ни пафос. Поэтому почтовый кучер быстро провезет ее через деревню под пристальными взглядами праздных зевак, и она без промедления покинет карету.

Но, какими бы ни были душевные терзания Кэтрин, когда она направлялась к пасторскому дому, и каким бы унижением ни изображал возвращение ее биограф, она готовила для тех, к кому ехала, удовольствие от чего-то далекого от повседневности: во-первых, самим появлением кареты, а во-вторых, явлением себя самой. Поскольку почтовая карета была редким зрелищем в Фуллертоне, вся семья тут же оказалась у окна; и то, что она остановилась у их калитки, доставляло удовольствие всем и занимало всеобщее воображение – удовольствие, совершенно неожиданное для всех, кроме двух младших детей, шестилетнего мальчика и четырехлетней девочки, которые не сомневались, что узреют брата или сестру во всякой карете. Полон счастья был тот взгляд, который первым узнал Кэтрин! Полон счастья был тот голос, который возвестил об этом открытии! Но было ли это счастье законным достоянием Джорджа или Гарриет, никогда нельзя было точно понять.

Ее отец, мать, Сара, Джордж и Гарриет, толпившиеся в дверях, чтобы приветствовать ее с нежной радостью, – зрелище, пробудившее самые нежные чувства в сердце Кэтрин; и в объятиях каждого, когда она вышла из кареты, она почувствовала такое умиротворение, о котором и не мечтала. В окружении таких ласк, она была даже счастлива! В радости семейной любви на короткое время все утихло, и удовольствие от встречи с ней, оставившее им поначалу мало времени для спокойного любопытства, но вот все они расселись за чайным столиком, который миссис Морланд поспешно приготовила для несчастной путешественницы, чей бледный и усталый вид сразу привлек ее внимание, прежде чем к ней обратились с каким-либо прямым вопросом, требующим положительного ответа.

С неохотой и большими колебаниями она начала то, что, возможно, через полчаса слушатели сочли бы объяснением; но едва ли за это время им удалось выяснить причину или узнать подробности ее внезапного возвращения. Они были далеки от болезненного нетерпения, далеки от быстроты в восприятии оскорблений и горечи в обиде: но потом, когда все раскрылось, это было несомненное оскорбление, которое невозможно было игнорировать и которое в первые полчаса нельзя было легко простить. Не испытывая романтической тревоги, размышляя о долгом и одиноком путешествии своей дочери, мистер и миссис Морланд не могли не чувствовать, что оно могло причинить ей много неприятностей; что они никогда не смогли бы добровольно на это пойти; и что, вынуждая ее к такому шагу, генерал Тилни поступил ни честно, ни с сочувствием – ни как джентльмен, ни как родитель. Почему он это сделал, что могло подвигнуть его на такое нарушение гостеприимства и так внезапно превратить всю его привязанность как к дочери в настоящую враждебность, – это вопрос, который для них, мягко говоря, был далек от разгадки, как и для самой Кэтрин; но это не угнетало их слишком долго; и после необходимого сеанса бесполезных догадок, мысль о том, что это очень странное дело, и что он, должно быть, очень странный человек, стала достаточной для их негодования и удивления; хотя Сара, конечно, все еще наслаждалась сладостью непостижимого, восклицая и высказывая с юношеским пылом догадки.

– Дорогая, ты загружаешь себя слишком многими бесполезными хлопотами, – заметила наконец ее мать. – Можешь быть уверена, это не стоит того, чтобы в нем разбираться.

– Я могу понять, почему он, подумав о предположительной помолвке, хотел забыть о Кэтрин, – сказала Сара, – но почему бы не сделать это вежливо?

– Мне жаль молодых людей, – ответила миссис Морланд, – им, должно быть, сейчас тяжело; но что касается всего остального, это уже неважно – Кэтрин дома в безопасности, и наш покой не зависит от генерала Тилни.

Кэтрин вздохнула.

– Что ж, – продолжила ее философски настроенная мать, – я рада, что ничего не знала о твоей поездке; но теперь, когда она закончилась, можно сказать, ничего страшного не произошло. Молодым людям всегда полезно подвергаться испытаниям; и ты знаешь, моя дорогая Кэтрин, ты всегда была печальным, немного рассеянным существом; но сейчас тебе, должно быть, все время  пришлось быть во внимании, столько пересадок и тому подобного, и я надеюсь, окажется, что ты не забыла чего-нибудь ни в одной из карет.

Кэтрин тоже надеялась на это и пыталась почувствовать интерес к поднятию собственного духа, но душа ее была совершенно измучена; и, поскольку тишина и уединение вскоре стали ее единственным устремлением, она с готовностью согласилась на следующий совет матери – лечь спать пораньше. Родители ее, не видя в ее измученном виде и волнении ничего, кроме естественных последствий оскорбленных чувств, необыкновенного напряжения и усталости от такого путешествия, расстались с ней, не сомневаясь, что и сами скоро уснут; и хотя, когда они все встретились на следующее утро, дочь не порадовала их своим полным излечением, они все еще совершенно не подозревали, что существует какое-то более глубоко запрятанное зло. Они ни разу не подумали о ее сердце, что для родителей семнадцатилетней девушки, только что вернувшейся домой после первого самостоятельного путешествия, было довольно странно!

Как только завтрак закончился, она села, чтобы исполнить свое обещание, данное мисс Тилни, чья вера во влияние времени и расстояния на характер ее подруги уже оправдывалась, ибо Кэтрин упрекала себя в том, что рассталась с Элеонорой холодно, да и в том, что никогда не ценила в достаточной мере ее заслуги и доброту и никогда не сочувствовала ей за то, что той пришлось вчера пережить. Однако сила этих чувств далеко не помогла ее перу, и никогда ей не было писать так трудно, как обращаясь к Элеоноре Тилни. Сочинить письмо, которое могло бы сразу отдать должное ее чувствам и ее положению, выразить благодарность без униженного сожаления, быть осторожным без холодности и быть честным без обиды – письмо, чтение которого не причинило бы Элеоноре боли и, прежде всего, из-за которого самой ей не пришлось бы краснеть, если бы его случайно увидел Генри, – это было попыткой сосредоточить все ее способности; и после долгих раздумий и больших сомнений она смогла с уверенностью заключить, что написать надо очень кратко. Поэтому к деньгам, которые одолжила Элеонора, прилагались лишь благодарственные слова и тысячи добрых пожеланий самого нежного свойства.

– Это было странное знакомство – заметила миссис Морланд, когда Кэтрин закончила письмо, – неожиданно состоялось и неожиданно закончилось. Мне очень жаль, что так получилось, потому что миссис Аллен считала их очень симпатичными молодыми людьми, а вам, к сожалению, тоже не повезло с вашей Изабеллой. Ах! Бедный Джеймс! Что ж, нам надо жить и учиться; надеюсь, что следующие новые друзья, которых ты заведешь, будут стоить того, чтобы с ними не расставаться.

Кэтрин покраснела и ответила с теплотой:

– Нет подруги лучше, чем Элеонора.

– Если так, моя дорогая, то я осмелюсь сказать, что когда-нибудь вы непременно снова встретитесь, не беспокойся. Десять против одного, что вы снова встретитесь в течение ближайших нескольких лет; и тогда какое это будет удовольствие!

Миссис Морланд не была довольна своей попыткой утешения. Надежда на новую встречу через несколько лет могла только породить у Кэтрин мысли о том, как много может случиться за это время, и сделать эту встречу ужасной для нее. Она никогда не сможет забыть Генри Тилни и думать о нем с меньшей нежностью, чем в тот момент; но он может забыть ее; и в таком случае встретиться…! Глаза ее наполнились слезами, когда она представила такое возобновление знакомства; и мать, видя, что ее приятные предложения не принесли положительного эффекта, предложила в качестве еще одного средства для восстановления ее настроения навестить миссис Аллен.

Дома их находились всего в четверти мили друг от друга; и пока они шли, миссис Морланд быстро объяснила все свои чувства по поводу разочарования Джеймса.

– Нам жаль его, – сказала она, – но в остальном нет ничего плохого в том, что брак не состоится; совершенно нежелательно, чтобы он был помолвлен с девушкой, которую мы совсем не знали и которая не имела никакого состояния; и теперь, после таких ее поступков, мы не можем думать о ней хорошо. Просто сейчас бедному Джеймсу приходится тяжело, но это не продлится вечно; и я осмелюсь сказать, что он станет рассудительным человеком на всю свою жизнь благодаря глупости своего первого выбора.

Это было именно то резюме события, которое Кэтрин способна была выслушать; более длинное изложение могло бы поставить под угрозу ее терпение и сделать ее ответ менее рациональным, ибо вскоре все ее мысли были поглощены размышлениями о перемене собственных чувств и настроения с тех пор, как она в последний раз шла по этой хорошо знакомой дороге. Не прошло и трех месяцев с той поры, когда, охваченная радостным ожиданием, она бегала туда и назад раз по десять на день, с легким сердцем, веселая и независимая, ожидая удовольствий непритязательных и чистых, свободных как от предчувствия зла, так и от познания его. Три месяца тому назад взгляд ее был именно таким, а теперь, насколько иным существом она вернулась!

Аллены приняли ее со всей той добротой, обусловленной их привязанностью, которую могло вызвать ее неожиданное появление; и велико было их удивление и недовольство, когда они услышали, как с ней обошлись, хотя сообщение миссис Морланд не было преувеличенным рассказом или намеренным обращением к их чувствам.

– Кэтрин застала нас врасплох вчера вечером, – сказала она. – Она проделала весь путь одна и ничего не знала о своем отъезде до вечера субботы, потому что генералу Тилни, по какой-то странной фантазии, внезапно надоело ее присутствие, и он почти выгнал ее из дома. Конечно, это крайне недружелюбно; и он, должно быть, очень странный человек; но мы так рады, что она снова с нами! И это большое утешение – узнать, что она не бедное беспомощное существо и способна прекрасно позаботиться о себе.

Мистер Аллен высказался по этому поводу с разумным негодованием здравомыслящего друга; и миссис Аллен сочла, что его выражения достаточно хороши, чтобы немедленно использовать их в дальнейшей беседе. Выраженные им удивление, догадки и объяснения тут же перешли к ней, с добавлением единственного замечания:

– Я действительно терпеть не могу генерала, – чтобы заполнить любую случайно возникшую паузу. «В самом деле, терпеть не могу генерала» было произнесено дважды после того, как мистер Аллен вышел из комнаты, с неослабевающим гневом и без какого-либо существенного отклонения от этой мысли. Третье повторение сопровождалось более значительной степенью блуждания мысли; а произнеся в четвертый раз, она тут же добавила:

– Только подумайте, моя дорогая, прежде чем я покинула Бат, мне так удачно заштопали прореху в моих лучших кружевах, что теперь едва ли можно увидеть, где она была. Я должна показать их вам как-нибудь. Бат, Кэтрин, – хорошее место, в конце концов. Уверяю тебя, мне не очень-то хотелось уезжать. Присутствие миссис Торп было для нас таким утешением, не так ли? Знаешь, мы с тобой поначалу были совершенно несчастны.

– Да, но это продолжалось недолго, – ответила Кэтрин, и ее глаза засияли при воспоминании о том, что впервые придало смысл ее пребыванию там.

– Совершенно верно: вскоре мы встретились с миссис Торп, а потом нам нечего было желать. Моя дорогая, тебе не кажется, что эти шелковые перчатки очень практичны? Я надела их новыми, когда мы впервые пошли в Нижние Залы и, ты знаешь, с тех пор я часто их носила. Ты помнишь тот вечер?

– Я! Прекрасно помню.

– Это было очень приятно, не так ли? Мистер Тилни пил с нами чай, я всегда считал его прекрасным дополнением, он очень приятный. Мне кажется, что вы танцевали с ним, но не совсем уверена. Я помню, что на мне было мое любимое платье.

Кэтрин не смогла вспомнить; и, после недолгого обсуждения других тем, миссис Аллен снова вернулась к…:

– Я действительно терпеть не могу генерала! Он казался таким приятным и достойным человеком! Я не думаю, миссис Морланд, что вы когда-либо встречали в своей жизни более воспитанного человека. Его квартиру, Кэтрин, сняли в тот же день как он съехал. Что неудивительно – Милсом-стрит, знаете ли.

Когда они возвращались домой, миссис Морланд старалась внушить дочери, что она счастлива иметь таких неизменных доброжелателей, как мистер и миссис Аллен, и как мало внимания должна она уделять пренебрежению или недоброжелательности со стороны таких случайных знакомых, как Тилни, в то время как она может сохранить хорошее мнение и привязанность своих давних друзей. Во всем этом было много здравого смысла, но человеческий разум иногда оказывается в ситуациях, когда здравый смысл имеет очень малое влияние; и чувства Кэтрин противились почти каждому утверждению матери. Именно от поведения этих весьма незначительных знакомых зависело все ее нынешнее счастье; и пока миссис Морланд успешно подтверждала свое мнение справедливостью своих представлений, Кэтрин молча размышляла о том, что теперь Генри, должно быть, прибыл в Нортенгер; теперь он, должно быть, услышал о ее отъезде; и теперь, возможно, они все направлялись в Херефорд.