С того дня трое молодых людей часто обсуждали это событие; и Кэтрин с некоторым удивлением обнаружила, что ее новые друзья полностью сходятся во мнении, что отсутствие у Изабеллы положения и состояния может создать большие трудности на пути к ее браку с их братом. Их убеждение в том, что генерал, только по этой причине, независимо от возражений, которые могли бы быть выдвинуты против ее характера, воспротивится этому союзу, вызвало у нее, кроме того, определенную тревогу. Она сама была столь же незначительной, а возможно, и такой же бесприданницей, как Изабелла; и если даже сам наследник состояния Тилни не обладал достаточным положением и богатством, то на каком же уровне должны основываться претензии его младшего брата? Мучительные размышления, к которым привела эта мысль, могли быть развеяны только благодаря влиянию той особой благосклонности, которую, как она поняла из его слов и поступков, ей с самого начала посчастливилось вызвать в обществе; а также благодаря воспоминанию о некоторых весьма великодушных и бескорыстных высказываниях о деньгах, которые она не раз слышала от генерала и которые заставляли ее думать, что его отношение к таким вопросам его дети понимают неправильно.

Однако они были настолько убеждены, что у их брата не хватит смелости лично обратиться за согласием отца, и так настоятельно заверяли ее, что вероятность его приезда в Нортенгер никогда не была столь мала, как сейчас, что она успокоилась относительно необходимости внезапного отъезда. Но поскольку нельзя было предположить, что капитан Тилни, когда бы он ни обратился с просьбой, даст отцу истинное представление о поведении Изабеллы, ей показалось весьма целесообразным, чтобы Генри изложил ему всю ситуацию такой, каковой она является на самом деле, что позволило бы генералу, благодаря этому, составить хладнокровное и беспристрастное мнение и подготовить свои возражения на более справедливом основании, чем неравенство положений. Она предложила ему это, но он не воспринял это предложение с таким энтузиазмом, как она ожидала.

– Нет, – ответил он, – мой отец не нуждается ни в чьем мнении, чтобы составить свое собственное, и признание Фредерика в безрассудстве не нужно откладывать. Он должен сам изложить свою собственную историю.

– Но он расскажет только половину ее.

– Даже четверти будет достаточно.

Прошли день или два, но никаких известий о капитане Тилни не было. Его брат и сестра не знали, что и думать. Иногда им казалось, что его молчание – естественное следствие сомнительной помолвки, а иногда – что оно совершенно несовместимо с ней. Генерал же, хотя каждое утро и раздражался из-за нежелания Фредерика писать, не испытывал никакой реальной тревоги по его поводу и не имел более насущной заботы, чем сделать так, чтобы пребывание мисс Морланд в Нортенгере проходило приятно. Он часто выражал свою обеспокоенность по этому поводу, опасался, что однообразие повседневной жизни и занятий вызовет у нее отвращение к этому месту, желал, чтобы леди Фрейзер была в деревне, время от времени заводил разговор о том, чтобы устроить большой обед, и пару раз даже начинал подсчитывать количество молодых танцоров в округе. Но это был по-настоящему мертвый сезон, никакой дичи, никаких развлечений, и леди Фрейзер не было в поместье. И все закончилось, в конце концов, тем, что однажды утром он сказал Генри, что когда тот в следующий раз будет в Вудстоне, они нагрянут туда, чтобы отдать должное тамошней баранине. Генри был в высшей степени польщен и безмерно рад, а Кэтрин была в полном восторге от этой затеи.

– А когда, сэр, я могу рассчитывать на это удовольствие? В понедельник я должен быть в Вудстоне на приходском собрании и, вероятно, буду вынужден остаться на два или три дня.

– Ну что ж, мы постараемся быть в один из этих дней. Нет необходимости что-то планировать. Тебе ни в коем случае не стоит отвлекаться от дел. Того, что у тебя есть дома, будет достаточно. Думаю, я могу рассчитывать на снисходительность молодых леди относительно меню холостяцкого стола. Давайте прикинем: понедельник у тебя будет напряженным, в понедельник не приедем; а вторник будет напряженным днем у меня. Я жду отчета от моего землемера из Брокхема утром; а после этого я не могу, по соображениям приличий, не посетить клуб. Я действительно не могу проигнорировать встречу, если не нахожусь вдали от дома; а поскольку, как всем известно, сейчас я в поместье, это было бы воспринято крайне негативно; а у меня, мисс Морланд, есть правило никогда не обижать своих соседей, если этого можно избежать, пожертвовав малой толикой времени и внимания. Это очень достойные люди. Они получают половину туши оленя из Нортенгера два раза в год; и я обедаю с ними всякий раз, когда могу. Поэтому вторник, можно сказать, исключен. Но в среду, я думаю, Генри, ты можешь нас ожидать; и мы прибудем к тебе рано, чтобы у нас было время осмотреться. За два с лишним часа, я полагаю, мы доберемся до Вудстона; экипаж будет подан к десяти, так что примерно без четверти час в среду ты можешь нас ожидать.

Даже бал не мог бы быть для Кэтрин более желанным событием, чем эта короткая поездка, настолько сильным было ее желание познакомиться с Вудстоном; и ее сердце все еще переполнялось радостью, когда Генри, примерно через час, уже в сапогах и плаще, вошел в комнату, где сидели она и Элеонора, и сказал:

– Я пришел, юные леди, в философском настроении, чтобы заметить, что за наши удовольствия в этом мире всегда приходится платить, и что часто они стоят нам очень дорого, ставя нас в положение, когда их цена вполне реальна сейчас, а счастье обещано лишь в будущем, которого может и не случиться. Это как раз мой случай. Поскольку я надеюсь увидеть вас в Вудстоне в среду, а этому может помешать плохая погода или еще двадцать других причин, я должен немедленно уехать, на два дня раньше, чем планировал.

– Уехать! – вымолвила Кэтрин с унылым выражением лица. – И почему?

– Почему! Как вы можете задавать такой вопрос? Потому что я не хочу терять время и до смерти напугать мою старую экономку, поэтому мне следует мчаться, чтобы приготовить все для вашего обеда, это уж точно.

– Ах! Неужели это так серьезно!

– Да, и к моему сожалению – ведь я бы предпочел остаться.

– Но как вы можете думать о таком после того, что сказал генерал? Ведь он специально просил вас не создавать себе никаких хлопот, потому что все подойдет.

Генри лишь улыбнулся.

– Уверена, это совершенно излишне ради вашей сестры и меня. Вы должны это понимать; и генерал особо подчеркнул, что вы не должны предлагать ничего необычного: к тому же, если бы он не сказал и половины того, что сказал, у него дома всегда такой превосходный обед, что оказаться за небогатым столом в какой-то один из дней было бы не такой уж большой бедой.

– Как бы мне хотелось рассуждать так же, как вы, ради него и ради себя. До свидания. Поскольку завтра уже воскресенье, Элеонора, я не вернусь.

Он ушел; и, поскольку Кэтрин в любой момент было гораздо проще усомниться в собственном суждении, чем в суждении Генри, она очень скоро была вынуждена признать его правоту, как бы ей ни был неприятен его отъезд. Но необъяснимость поведения генерала безмерно занимала ее мысли. Она уже обнаружила, благодаря собственным наблюдениям, что он очень привередлив в еде; но почему он говорил одно так уверенно, а имел в виду совсем другое, было совершенно непонятно! Как с такой непоследовательностью можно было понимать людей? Кто, кроме Генри, мог знать, что имеет в виду его отец?

Однако с субботы по среду им предстояло остаться без Генри. Это был печальный финал всех размышлений: письмо капитана Тилни непременно придет в его отсутствие; и она была уверена, что в среду пойдет дождь. Прошлое, настоящее и будущее были одинаково мрачны. Ее брат несчастен, и потеря Изабеллы так велика; и настроение Элеоноры тоже всегда омрачалось в отсутствие Генри! Что могло бы ее заинтересовать или развлечь? Ей надоели леса и кустарники – всегда такие ухоженные и сухие; а само аббатство теперь было для нее не более чем любым другим домом. Болезненное воспоминание о той глупости, взращиванию и совершенствованию которой оно способствовало, было единственным чувством, возникающим при размышлении о здании. Какая революция в ее представлениях! В представлениях той, кто так жаждал жить в аббатстве! Теперь в ее воображении не было ничего более очаровательного, чем скромный комфорт пасторского дома, в котором обитал хорошо известный персонаж, что-то вроде Фуллертона, но лучше: у Фуллертона были свои недостатки, а у Вудстона, вероятно, их не было. Если, конечно, среда когда-нибудь наступит!

И она действительно наступила, и именно тогда, когда ее можно было разумно ожидать. Она пришла – все было прекрасно – и Кэтрин парила в воздухе. К десяти часам экипаж с впряженными четырьмя лошадьми вывез их из аббатства; и после приятной поездки длиной почти в двадцать миль они въехали в Вудстон, большое и густонаселенное поселение, расположившееся в довольно живописном месте. Кэтрин стыдилась признаться, как оно ей понравилось, поскольку генерал, казалось, считал необходимым извиниться за равнинный рельеф местности и размеры поселения; но в глубине души она предпочитала его любому месту, где когда-либо бывала, и с большим восхищением рассматривала каждый аккуратный дом выше уровня коттеджа, и все маленькие лавки, мимо которых они проезжали. В дальнем конце деревни, довольно обособленно от остальной ее части, стоял дом священника, недавно построенный, внушительный каменный дом с полукруглым фасадом и зелеными воротами; и, когда они подъехали к ним, Генри, со своими друзьями, разделявшими его одиночество – большим щенком ньюфаундленда и двумя или тремя терьерами, был готов приветствовать их и оказать им всяческое внимание. Когда Кэтрин вошла в дом, ее мысли настолько смешались, что она не могла ни что-либо заметить, ни что-либо выразить; и до того, как генерал спросил ее мнение о доме, она почти не представляла себе даже в какой комнате находится. Оглядев ее, она в одно мгновение поняла, что это самая уютная комната в мире, но она была слишком сдержанна, чтобы сказать об этом вслух, и сдержанность ее похвалы разочаровала его.

– Мы не называем это хорошим домом, – признался генерал. – Мы не сравниваем его с Фуллертоном и Нортенгером – мы рассматриваем его как обычное пристанище священника, небольшое и, признаем, тесноватое, но, возможно, приличное и пригодное для жизни; и в целом не уступающее большинству подобных; или, другими словами, я считаю, что в Англии мало приходских домов священников хотя бы наполовину таких же хороших. Однако его можно улучшить. Я далек от того, чтобы утверждать обратное; все в разумных пределах, – вот, пожалуй, эта арка, хотя, между нами говоря, если есть что-то, что мне не нравится больше всего, так это эта самая арка.

Кэтрин не услышала достаточно, чтобы понять эту речь или расстроиться; и поскольку Генри старательно затрагивал и поддерживал другие темы, а слуга принес поднос с угощениями, генерал вскоре одумался, а Кэтрин обрела свое обычное спокойствие.

Речь шла о просторной, хорошо обустроенной комнате – прекрасно оформленной столовой; когда они вышли из нее, чтобы посмотреть и другие помещения, ее сначала провели в меньшую по размерам комнату, принадлежавшую исключительно хозяину дома и тщательно прибранную по этому случаю; а затем в то, что должно было стать гостиной, видом которой, хотя она и не была обставлена, Кэтрин была настолько впечатлена, что даже рассеяла сомнения генерала. Это была комната идеальных пропорций, окна доходили до пола, и вид из них был приятным, пусть лишь на зеленые луга; и она выразила свое восхищение в тот же момент со всей искренней простотой, с которой она это чувствовала.

– А почему вы не обустроите эту комнату, мистер Тилни? Как жаль, что вы этого не сделали! Это самая красивая комната, которую я когда-либо видела; это самая красивая комната в мире!

– Уверен, – сказал генерал с самой довольной улыбкой, – ее очень быстро обставят: она ждет только женского пригляда!

– Что ж, если бы это был мой дом, я бы никогда не проводила время нигде более. Ах! Какой милый домик среди деревьев – да еще и яблонь! Это самый красивый домик!

– Он вам нравится – вы одобряете его – этого достаточно. Генри, напомни, что нужно поговорить с Робинсоном. Решено, домик остается.

Такая реакция напомнила Кэтрин о всех ее сомнениях и заставила ее замолчать; и, хотя генерал со значением спросил, каков был бы ее выбор цвета обоев и занавесок, от нее не удалось получить никакого совета по этому поводу. Однако влияние новой обстановки и свежего воздуха очень помогло рассеять эти неприятные ассоциации; и, добравшись до декорированной части территории, представляющей собой дорожку для прогулок по двум сторонам луга, над которой гений Генри начал работать около полугода назад, она достаточно оправилась, чтобы посчитать ее красивее любого места для прогулок, где она когда-либо бывала, хотя там не было ни одного куста возвышающегося над зеленой скамейкой в углу.

Прогулка по другим лугам и части деревни, посещение конюшен для осмотра некоторых улучшений, а также забавная игра с выводком щенков, едва умеющих передвигаться по земле, продлилась до четырех часов, хотя Кэтрин с трудом могла поверить, что уже больше трех. В четыре они должны были пообедать, а в шесть отправиться обратно. Никогда еще день не пролетал так быстро!

Она не могла не заметить, что обилие блюд нисколько не удивило присутствующих; более того, генерал даже искал на приставном столике холодное мясо, которого там не оказалось. Впечатления его сына и дочери были иного рода. Они редко видели, чтобы он с таким аппетитом ел за каким-либо другим столом, кроме своего собственного, и никогда прежде не видели его так мало обеспокоенным тем, что приходится намазывать на хлеб подтаявшее масло.

В шесть часов, после того как генерал выпил кофе, карета снова приняла их; и настолько приятным было его поведение на протяжении всего визита, и настолько уверенной она была в его ожиданиях, что, если бы она была так же уверена в желаниях его сына, Кэтрин покинула бы Вудстон, почти не беспокоясь о том, как и когда она сможет вернуться туда.