Романтические фантазии закончились. Кэтрин полностью пробудилась. Внушение Генри, пусть и короткое, открыло ей глаза на крайности ее прежних вымыслов гораздо глубже, чем все многочисленные испытанные разочарования. Она была глубоко унижена. Она горько плакала. Она упала не только в собственных глазах, но и в мнении Генри. Ее глупость, которая теперь даже казалась не заслуживающей прощения, полностью раскрылась перед ним, и он должен был отныне презирать ее до скончания веков. Сможет ли он когда-нибудь простить ей ту несдержанность, которую ее воображение осмелилось позволить себе в отношении характера его отца? Нелепость ее любопытства и страхов – смогут ли они когда-нибудь быть забыты? Она ненавидела себя больше, чем могла выразить словами. Он, как ей казалось, однажды или дважды до этого рокового утра проявлял к ней что-то вроде привязанности. Но теперь, если коротко, она около получаса старалась сделать себя как можно более несчастной, а когда часы пробили пять, с разбитым сердцем спустилась вниз и едва могла внятно ответить на вопрос Элеоноры о том, здорова ли она. Вскоре в комнату вошел нахмуренный Генри, но единственное отличие в его поведении по отношению к ней заключалось в том, что он уделял ей несколько больше внимания, чем обычно. Кэтрин никогда так сильно не нуждалась в утешении, и, похоже, он это понимал.

Вечер прошел в атмосфере этой успокаивающей вежливости; и ее настроение постепенно поднялось до обнадеживающего спокойствия. Она еще не научилась ни забывать, ни оправдывать прошлое, но уже научилась надеяться, что оно никогда не повторится и что это не будет стоить ей расположения Генри. Поскольку ее мысли все еще были сосредоточены главным образом на том, что она испытала и совершила с таким беспричинным ужасом, вскоре стало ясно, что все это было ничем не обоснованной, созданной ею самой иллюзией, каждая мелочь приобретала значение в ее воображении, ориентированном на тревогу, и все было подчинено одной цели разумом, который до того, как она прибыла в аббатство, жаждал испытать страх. Она вспомнила, с какими чувствами готовилась к знакомству с Нортенгером. Она поняла, что это увлечение возникло, а черные мысли сформировались, задолго до того, как она покинула Бат, и казалось, что все это можно объяснить влиянием того рода чтения, которому она там предавалась.

Какими бы очаровательными ни были все произведения миссис Рэдклифф, и сколь очаровательными ни были произведения всех ее подражателей, возможно, не в них следовало искать объяснения человеческой природы, типичной, по крайней мере, в центральных графствах Англии. Альпы и Пиренеи с их сосновыми лесами и людскими пороками могли бы более соответствовать такому их описанию; а Италия, Швейцария и юг Франции могли бы быть столь богаты ужасами, какими и были представлены. Кэтрин не смела сомневаться в правдивости описаний за пределами своей страны, но даже в ней, если бы ее сильно прижали, она не была теперь уверена в северных и западных окраинах. В центральной же части Англии, несомненно, существовала определенная гарантия выживания даже нелюбимой жены, согласно законам страны и обычаям того времени. Убийства не допускались, слуги не были рабами, и ни яды, ни снотворные зелья нельзя было приобрести, как ревень, у любого аптекаря. В Альпах и Пиренеях, пожалуй, не было промежуточных характеров. Там те, кто не был столь безупречен, как ангел, обладали бы чертами дьявола. Но в Англии-то все было иначе; она считала, что среди англичан, в их сердцах и обычаях существовало общее, хотя и неравномерное, смешение добра и зла. Исходя из этого убеждения, она не удивилась бы, если бы даже в Генри и Элеоноре Тилни впоследствии проявились некоторые незначительные недостатки; и, исходя из этого убеждения, ей не стоило бояться признать наличие некоторых явных пятен в характере их отца, который, хотя и был освобожден от крайне тяжких подозрений, допустив которые она отныне должна была стыдиться этого, при серьезном рассмотрении, все же считался не совсем приятным человеком.

Она приняла решение по этим нескольким пунктам и твердо решила всегда в будущем судить и действовать с максимально здравым смыслом; ей оставалось лишь простить себя и быть счастливее, чем когда-либо; и оберегающая рука времени многое сделала для нее, незаметно, но верно, в течение следующего дня. Удивительная духовная щедрость и благородство Генри, который ни разу не упомянул о случившемся, оказали ей неоценимую помощь; и раньше, чем она могла предположить в начале своего отчаяния, ее настроение значительно улучшилось, и оно, как и прежде, могло постоянно улучшаться благодаря всему, что он говорил. Конечно, оставались некоторые темы, которые, как она считала, должны были всегда вызывать у нее трепет – например, упоминание сундука или шкафа – и она не могла спокойно видеть японский лак в любом виде: но даже она могла признать, что случайное напоминание о прошлых ошибках, какими бы болезненными они ни были, может быть полезным.

Повседневные заботы вскоре сменились тревогами романтической жизни. Ее желание получить весть от Изабеллы росло с каждым днем. Она очень хотела узнать, как проходит жизнь в Бате, посещают ли они залы; но особенно ей хотелось убедиться, что Изабелла подобрала подходящий по цвету хлопчатобумажный материал, который она наметила для платья, и что она продолжает поддерживать наилучшие отношения с Джеймсом. Единственной ее надеждой на получение какой-либо информации была Изабелла. Джеймс противился написанию ей писем до своего возвращения в Оксфорд; а миссис Аллен не давала ей никаких надежд на письмо, пока не вернется в Фуллертон. Но Изабелла обещала и обещала снова и снова; и когда она что-то обещала, она была так тверда в исполнении! Это делало все особенно странным!

Девять дней подряд по утрам Кэтрин мучилась от повторяющегося разочарования, которое с каждым днем становилось все сильнее. Но на десятый день, войдя в столовую, она сразу же увидела письмо, которое протягивал ей Генри. Она поблагодарила его так же горячо, как если бы он написал его сам.

– Однако, это только от Джеймса, – сказала она, глядя в его сторону. Она открыла письмо, оно было из Оксфорда; и вот что в нем говорилось: «Дорогая Кэтрин, хотя, Бог свидетель, у меня мало желания писать, я считаю своим долгом сообщить тебе, что между мной и мисс Торп все кончено. Я уехал вчера от нее и вообще из Бата, и больше никогда ее не увижу. Не буду вдаваться в подробности – это только еще больше тебя огорчит. Скоро ты услышишь достаточно из другого источника, чтобы понять, в чем причина; и я надеюсь, ты оправдаешь своего брата во всем, кроме глупости слишком легкомысленного предположения, что его чувства взаимны. Слава Богу! Я вовремя одумался! Но это тяжелый удар! После того, как отец так любезно дал свое согласие – но хватит уже этого. Она навсегда сделала меня несчастным! Пожалуйста, напиши поскорее, дорогая Кэтрин, ты мой единственный друг; я полагаюсь на твою любовь. Я бы хотел, чтобы твой визит в Нортенгер закончился до того, как капитан Тилни объявит о своей помолвке, иначе ты окажешься в неудобном положении. Бедный Торп в городе: я боюсь его видеть; его честное сердце так страдает. Я написал ему и отцу. Ее двуличие ранит меня больше всего; до самого конца, если я пытался с ней объясниться, она заявляла, что по-прежнему очень ко мне привязана, и смеялась над моими страхами. Мне стыдно думать, как долго я это терпел; но если у какого-то человека и были основания верить, что его любят, то это был я. Я до сих пор не понимаю, что она задумала, ведь не было никакой необходимости в том, чтобы меня обманывать, чтобы быть уверенной в расположении Тилни. В конце концов мы расстались по взаимному согласию – я был бы счастлив, если бы мы никогда не встретились! Я надеюсь никогда больше не встретить подобную женщину! Дорогая Кэтрин, будь осторожна, отдавая свое сердце. Поверь мне и т. д.»

Кэтрин не успела прочитать и трех строк, как внезапное изменение выражения ее лица и короткие удивленные восклицания дали всем понять, что она получила неприятные новости; и Генри, внимательно наблюдая за ней на протяжении чтения, ясно видел, что письмо закончилось не лучше, чем началось. Однако появление отца помешало ему выразить свое удивление. Они сразу же пошли завтракать; но Кэтрин почти ничего не могла есть. Слезы наполнили ее глаза и даже текли по щекам, когда она уже села. Письмо было то у нее в руке, то на коленях, то в кармане; и она выглядела так, словно не понимала, что делает. Генерал, уткнувшись в чашку с какао и газету, к счастью, не успел ничего заметить; но для других ее смятение было очевидным. Как только она осмелилась встать из-за стола, она поспешила в свою комнату; но там все еще были горничные, и ей пришлось спуститься обратно. Она зашла в гостиную, надеясь уединиться, но Генри и Элеонора тоже удалились именно туда и в тот момент были заняты обсуждением произошедшего с ней. Она отступила, пытаясь попросить у них прощения, но, с некоторым усилием, была вынуждена вернуться; а брат и сестра удалились после того, как Элеонора с любовью выразила желание как-то помочь ей или хотя бы оказать поддержку.

После получаса уединения, проведенного в размышлениях и переживаниях, Кэтрин почувствовала себя готовой встретиться с друзьями; но стоит ли ей рассказывать им о своем горе – это был вопрос. Возможно, если ее специально спросят, она могла бы лишь намекнуть, но не более того. Раскрыть правду о подруге, такой подруге, какой была для нее Изабелла, а потом еще и их собственный брат был так тесно связан с этим! Она считала, что должна вообще отказаться от этой темы. Генри и Элеонора были одни в столовой; и каждый из них встретил ее с тревогой во взгляде. Кэтрин села у стола, и после короткого молчания Элеонора сказала:

– Надеюсь, никаких плохих вестей из Фуллертона? Мистер и миссис Морланд – ваши братья и сестры – надеюсь, никто из них не болен?

– Нет, спасибо, – ответила она со вздохом, – у них все хорошо. Письмо было от моего брата из Оксфорда. Несколько минут не было сказано ни слова; затем, сквозь слезы, она добавила: – Думаю, мне больше никогда не захочется получать письма!

– Мне очень жаль, – сказал Генри, закрывая только что открытую книгу, – если бы я подозревал, что письмо содержит что-то неприятное, я бы отдал вам его совсем с другими чувствами.

– В нем содержалось нечто гораздо худшее, чем кто-либо мог предположить! Бедный Джеймс так несчастен! Скоро вы узнаете почему.

– Иметь такую добрую, такую любящую сестру, – с теплотой заметил Генри, – должно быть для него утешением в любые трудные времена.

– У меня к вам одна просьба, – сказала вскоре взволнованно Кэтрин, – если ваш брат приедет сюда, предупредите меня заранее, чтобы я могла уехать.

– Наш брат! Фредерик!

– Да. Я уверена, что мне было бы очень жаль так скоро вас покинуть, но случилось кое-что, из-за чего мне было бы невыносимо находиться в одном доме с капитаном Тилни.

Элеонора отвлеклась от рукоделия и смотрела на происходящее с возрастающим изумлением; но Генри начал подозревать правду, и что-то, в том числе и имя мисс Торп, сорвалось с его губ.

– Как вы догадливы! – воскликнула Кэтрин. – Вы угадали, клянусь! И все же, когда мы говорили об этом в Бате, вы и представить себе не могли, чем все закончится. Изабелла – неудивительно, что я ничего от нее не получала – Изабелла бросила моего брата и собирается выйти замуж за вашего! Могли ли вы поверить в существование таких непостоянства и переменчивости, и во все худшее, что есть на свете?

– Надеюсь, что в отношении моего брата вы неверно информированы. Надеюсь, он не сыграл существенной роли в том, что мистер Морланд оказался в таком положении. Его женитьба на мисс Торп маловероятна. Думаю, вы до сих пор ошибались. Мне очень жаль мистера Морланда, – жаль, что кто-то из ваших близких может быть несчастен – но меня больше удивила бы женитьба Фредерика на ней, чем любая другая часть этой истории.

– Это совершенно определенно; вы сами прочтете письмо Джеймса. Подождите… Там есть одна часть…, – вспоминая с румянцем последнюю строчку.

– Не могли бы вы прочитать нам отрывки, касающиеся моего брата?

– Нет, прочитайте сами, – воскликнула Кэтрин, которой пришла в голову новая мысль. – Я не знаю, о чем я думала (покраснев от того, что краснела раньше). Джеймс просто хочет дать мне добрый совет.

Он неспешно взял письмо и, внимательно прочитав его, вернул, пробормотав:

– Что ж, если это так, то я могу лишь сказать, что мне очень жаль. Фредерик не первый мужчина, выбравший жену, менее разумную, чем ожидала его семья. Я не завидую его положению ни как возлюбленного, ни как сына.

Мисс Тилни, по просьбе Кэтрин, тоже прочитала письмо и, выразив свою обеспокоенность и удивление, начала расспрашивать о связях и состоянии мисс Торп.

– Ее мать – очень приятная женщина, – ответила Кэтрин.

– А кем был ее отец?

– По-моему, адвокатом. Они живут в Патни.

– Богаты?

– Нет, не очень. Я не думаю, что у Изабеллы есть какое-либо состояние, но это не имеет значения для вашей семьи. Ваш отец такой щедрый! Он сказал мне на днях, что ценит деньги только потому, что они позволяют ему способствовать счастью своих детей.

Брат и сестра переглянулись.

– Но, – сказала Элеонора после короткой паузы, – разве это для того, чтобы способствовать его счастью – позволить ему жениться на такой девушке? Она, должно быть, беспринципна, иначе она не могла бы так поступить с вашим братом. И как странно увлечение со стороны Фредерика! Девушка, которая на его глазах нарушает помолвку, добровольно заключенную с другим мужчиной! Разве это не невероятно, Генри? И Фредерик, который всегда так оберегал свое сердце! Фредерик, который не находил женщин, достаточно хороших, чтобы их любить!

– Это самое неблагоприятное обстоятельство, самое сильное обвинение против него. Когда я вспоминаю его прошлые заявления, я уверен в нем. Более того, я слишком высокого мнения о благоразумии мисс Торп, чтобы предположить, что она расстанется с одним джентльменом, прежде чем убедится, что нашла другого. С Фредериком все кончено! Он конченый человек – человек, утративший понимание. Готовься к новой невестке, Элеонора, к такой, которая тебе непременно понравится! Открытая, честная, бесхитростная, простодушная, с сильными, но простыми чувствами, без притворства и не способная лицемерить.

– Такой невесткой, Генри, я бы восхищалась, – сказала Элеонора с улыбкой.

– Но, возможно, – заметила Кэтрин, – это она так плохо себя вела только в нашей семье, а в вашей будет вести себя лучше. Теперь, когда она действительно нашла мужчину, который ей нравится, она сможет быть верной.

– Надеюсь, так и будет, – ответил Генри, – боюсь, однако, она будет очень верной до тех пор, пока на ее пути не появится баронет; и это единственный шанс Фредерика. Я загляну в газету из Бата и проверю прибывших.

– Вы думаете, все это из-за корысти? И, честное слово, были поступки, которые очень на это похожи. Я не могу забыть случай, когда она впервые узнала, что именно мой отец сделает для них, она, казалось, была очень разочарована тем, что помолвка не принесла большего. Никогда в жизни я не была так обманута в отношении чьего-либо характера.

– Среди всего того многообразия, которое вы знали и изучали.

– Мои собственные потери и разочарование в ней очень велики; но что касается бедного Джеймса, я полагаю, он вряд ли когда-нибудь от этого оправится.

– Ваш брат, безусловно, сейчас заслуживает всяческого сочувствия; но мы не должны, сопереживая его страданиям, недооценивать ваши. Полагаю, вы чувствуете, что, потеряв Изабеллу, вы теряете половину себя: вы чувствуете пустоту в сердце, которую ничто другое не может заполнить. Общество становится утомительным; а что касается развлечений, в которых вы обычно участвовали в Бате, сама мысль о них без нее отвратительна. Вы, например, теперь ни за что на свете не пошли бы на бал. Вы чувствуете, что у вас больше нет подруги, с которой вы могли бы поговорить без оговорок, на чье доверие вы могли бы положиться или на чей совет в любой трудной ситуации вы могли бы рассчитывать. Вы ведь все это чувствуете?

– Нет, – возразила Кэтрин после нескольких мгновений раздумий, – я не… Я действительно должна? Честно говоря, хотя мне больно и грустно от того, что я больше не могу любить ее, что я никогда не получу от нее вестей, возможно, никогда больше не увижу ее, я не чувствую себя настолько сильно разочарованной, насколько можно было бы подумать.

– Вы, как всегда, чувствуете то, что в наибольшей степени отвечает достоинствам человеческой природы. К таким чувствам следует внимательно прислушиваться, чтобы они познали самих себя.

По какой-то необъяснимой причине, эта беседа так сильно подняла Кэтрин настроение, что она нисколько не пожалела о том, что ее, пусть и совершенно неожиданно, побудили упомянуть обстоятельства, которые к ней привели.