На следующий день не оказалось возможности для задуманного осмотра таинственных покоев. Было воскресенье, и все время между утренней и послеобеденной службой генералом было отдано занятиям вне дома или поеданием холодного мяса в доме; и, как бы велико ни было любопытство Кэтрин, ее смелости не хватило для исполнения намерения осмотреть их после обеда, ни при меркнущем свете неба между шестью и семью часами, ни при еще более ограниченном, хотя и более ярком освещении коварной лампой. Поэтому день ничем не был отмечен, кроме вида очень элегантной скульптуры в память о миссис Тилни, которая находилась непосредственно перед скамьей, отведенной семье в церкви. Это мгновенно привлекло ее внимание и надолго задержало на ней; а чтение выспренней эпитафии, в которой безутешный муж, в той или иной степени способствовавший, по-видимому, ее гибели, приписывал ей все добродетели, довело ее до слез.

Возможно, не так уж и странно было то, что генерал, соорудив такой памятник, мог спокойно смотреть на него, и все же то, что он мог так смело и сосредоточенно сидеть перед ним, сохранять столь возвышенное выражение лица, так бесстрашно оглядываться по сторонам, более того, даже просто войти в церковь, казалось Кэтрин поразительным. Однако, она могла привести множество примеров людей, столь же закоренелых в своем грехе. Она читала о десятках тех, кто упорствовал во всех возможных пороках, переходя от преступления к преступлению, убивая кого угодно, без всякого чувства сожаления или последующего раскаяния, пока насильственная смерть или религиозное покаяние и удаление от мира не положили конец их темной карьере. Наличие памятника ни в малейшей степени не могло повлиять на ее сомнения в истинных обстоятельствах смерти миссис Тилни. Если бы она даже спустилась в семейный склеп, где, как предполагалось, покоится ее прах, если бы она увидела гроб, в котором, как говорили, она покоится, – какая от этого польза в этом случае? Кэтрин слишком много прочла, чтобы не понимать, как легко можно было подсунуть восковую фигуру и устроить фиктивные похороны.

Следующее утро обещало нечто получше. Ранняя прогулка генерала, хоть и была не ко времени, во всех остальных отношениях оказалась удачной; и, узнав, что его нет дома, она тут же предложила мисс Тилни исполнить свое обещание. Элеонора была готова пойти ей навстречу, и Кэтрин напомнила ей по пути о другом обещании, и первым делом они посмотрели портрет в ее спальне. На нем была изображена очень красивая женщина с мягким и задумчивым лицом, что в какой-то степени отвечало ожиданиям новой ценительницы; но они не во всем оправдались, ибо Кэтрин рассчитывала увидеть черты лица, волосы, цвет кожи, которые должны были стать точным аналогом, точным образом, если не Генри, то Элеоноры, лица которых, как ей всегда казалось, в равной степени должны были бы напоминать образ матери. Образ, однажды созданный, сохранялся на протяжении многих поколений. Но здесь ей приходилось всматриваться, сравнивать детали и изучать его, чтобы найти сходство. Однако, несмотря на этот недостаток, она созерцала портрет с большим волнением и, если бы не еще больший интерес, не пожелала бы покинуть его.

Ее волнение, когда они вошли в большую галерею, было слишком сильным, чтобы вести какие-либо разговоры; она могла только смотреть на свою спутницу. Лицо Элеоноры было печальным, но спокойным; и это спокойствие говорило о ее неприятии всех мрачных предметов, к которым они приближались. Она снова прошла через раздвижные двери, ее рука снова касалась последнего замка, и Кэтрин, едва дыша, уже оборачивалась, чтобы задвинуть дверь с робкой осторожностью, когда взгляд ее различил фигуру внушающую страх – фигуру самого генерала в дальнем конце галереи! Имя «Элеонора», произнесенное в тот же миг самым громким голосом, разнеслось по всему зданию, известив его дочь о его присутствии, и введя в ужас Кэтрин. Ее первым инстинктивным движением была попытка спрятаться, лишь только заметив его, но она едва ли могла надеяться избежать его взгляда; и когда ее подруга, со смущенным видом поспешно проскользнув мимо нее, присоединилась к нему и исчезла вместе с ним, она бросилась в свою комнату, заперлась там, и решила, что у нее больше никогда не хватит смелости спуститься вниз. Она оставалась там по меньшей мере час, в величайшем волнении, глубоко сочувствуя положению своей бедной подруги, ожидая, что разгневанный генерал вызовет и ее в свои апартаменты. Однако никакого вызова не последовало; и наконец, увидев подъезжающую к аббатству карету, она осмелилась спуститься и встретиться с генералом под защитой новых гостей. В зале для завтраков царила веселая атмосфера; генерал представил ее подругой своей дочери в весьма доброжелательном тоне, который так хорошо скрывал его негодование, что она, по крайней мере на данный момент, почувствовала себя в безопасности. И Элеонора, с выражением лица, которое делало честь ее характеру, воспользовалась случаем, чтобы сказать ей:

– Мой отец всего лишь пожелал, чтобы я ответила на записку, и Кэтрин начала надеяться, что генерал либо не заметил ее вовсе, либо, исходя из каких-то хитрых соображений, ей позволит в это поверить. Надеясь на это, она все еще осмеливалась оставаться в его присутствии после того, как компания покинула их, и ничто не могло тому помешать.

В ходе сегодняшних утренних размышлений она пришла к решению предпринять следующую попытку проникновения в запретную комнату в одиночку. Во всех отношениях было бы гораздо лучше, если бы Элеонора ничего об этом не знала. Вовлечь ее в опасность второго разоблачения, заманить в комнату, которая, несомненно, разобьет ей сердце, – это не могло быть поступком друга. Чрезмерный гнев генерала не мог быть для нее самой тем же, чем для дочери; и, кроме того, она подумала, что расследование будет более объективным, если его провести без посторонней помощи. Объяснить Элеоноре подозрения, от которых та, по всей вероятности, до сих пор была счастливо избавлена, было невозможно; поэтому в ее присутствии она не могла искать доказательств жестокости генерала, которые, как бы они ни ускользали от ее внимания, она была уверена, найдет где-нибудь в обрывках дневника, который несчастная конечно же вела до последнего вздоха. Дорогу в апартаменты она теперь прекрасно знала, и поскольку она хотела закончить свой рейд до возвращения Генри, которого ожидали завтра, терять время было нельзя. День был ясный, ее мужество было непоколебимым как никогда; в четыре солнце уже два часа стояло над горизонтом, и ей оставалось лишь переодеться на полчаса раньше обычного.

И вот свершилось – Кэтрин оказалась одна на галерее еще до того, как часы пробили четыре раза. Время для размышлений было неподходящее, и она поспешила дальше, бесшумно проскользнула через раздвижные двери и, не останавливаясь, чтобы посмотреть или перевести дыхание, бросилась к нужной двери. Та поддалась, к счастью, без зловещего звука, который мог бы всполошить всех вокруг. На цыпочках она вошла; комната была перед ней; но прошло несколько минут, прежде чем она смогла сделать еще один шаг. Она увидела то, что приковало ее к месту и заставило все внутри затрепетать. Она увидела большую, довольно уютную комнату, красивую широкую кровать, явно неиспользуемую, но застеленную горничной, начищенную до блеска ванну с подогревом, шкафы из красного дерева и изящно украшенные кресла, на которые сквозь два окна весело лились теплые лучи заходящего солнца! Кэтрин ожидала, что ее чувства не останутся спокойными, и они действительно не остались такими. Сначала ее охватило изумление и сомнение; а вскоре к ним добавился проблеск здравого смысла и горькое чувство стыда. Она не могла ошибиться комнатой; но как же сильно она ошиблась во всем остальном! – в понимании мисс Тилни, в ее собственных расчетах! Эта комната, которой она приписала столь древнюю дату и столь ужасное предназначение, оказалась не более чем одной из тех, что перестроил отец генерала.

В комнате были еще две двери, ведущие, вероятно, в гардеробные, но у нее не было желания открывать ни одну из них. Окажутся ли там вуаль, в которой миссис Тилни выходила в последний раз, или книга, которую она читала в последний раз, чтобы рассказать то, что ничто другое не могло поведать? Нет: какими бы ни были преступления генерала, у него определенно было слишком много ума, чтобы оставить хоть малейшие следы. Ее смертельно утомило это приключение, и она желала лишь уединиться в безопасности своей комнаты, чтобы лишь собственное сердце знало о ее безрассудстве; и она уже собиралась тихонько вернуться, как и вошла, когда звук шагов, едва различимый, заставил ее остановиться и вновь затрепетать. Быть застигнутой здесь, хотя бы и слугой, было бы неприятно, но генералом (а он, казалось, всегда оказывался рядом, когда его меньше всего ждали) – куда как хуже! Она прислушалась – звук прекратился; и, решив не терять ни минуты, покинула комнату и закрыла дверь. В тот же миг внизу распахнулась дверь; казалось, кто-то быстрыми шагами поднялся по лестнице на площадку, которую ей еще предстояло пересечь, прежде чем попасть на галерею. У нее не было сил пошевелиться. С чувством необоримого ужаса она устремила взгляд на лестницу, и через несколько мгновений перед ней предстал Генри.

– Мистер Тилни! – воскликнула она с явным удивлением. Он выглядел не менее удивленным. – Боже мой! – продолжила она, не дожидаясь его реакции. – Как вы сюда попали? Почему вы оказались на этой лестнице?

 – Почему я на этой лестнице? – переспросил он, сильно удивленный. – Потому что это ближайший путь из конюшни в мою собственную комнату; почему бы мне не подняться по ней?

Кэтрин наконец пришла в себя, сильно покраснела и больше ни слова не могла вымолвить. Казалось, он искал в выражении ее лица объяснение, которое она не смогла высказать словами. Она направилась к галерее.

– А могу ли я, в свою очередь, спросить, – сказал он, раздвигая складные двери, – как вы сюда попали? Этот проход – по меньшей мере, кажется такой же необычной дорогой из столовой в ваши апартаменты, как и лестница из конюшни в мои.

– Я была, – выдавила из себя Кэтрин, опустив взгляд, – в комнате вашей матери.

– В комнате моей матери! Там есть что-нибудь необычное?

– Нет, ничего особенного. Я думала, вы собирались вернуться только завтра.

– Я не рассчитывал вернуться раньше, когда уезжал; но три часа назад с удовольствием обнаружил, что меня ничто не задерживает там. Вы выглядите бледной. Боюсь, я вас напугал, взбегая по лестнице столь стремительно. Возможно, вы не знали – вы наверняка не знали, что она ведет из подсобных помещений?

– Нет, не знала. У вас получилась очень удачная поездка.

– Очень, а Элеонора предоставляет вам одной искать дорогу в комнаты?

– О, нет! Она показала мне большую часть дома в субботу, а затем мы собирались пройти в эти комнаты, но только… – понизив голос, – с нами был ваш отец.

– И это помешало вам? – спросил Генри, внимательно глядя ей в глаза. – Вы осмотрели все комнаты в этом коридоре?

– Нет, я просто хотела посмотреть… Разве не слишком поздно? Мне пора идти переодеваться.

– Сейчас всего четверть пятого, – заметил он, показывая часы, – и вы теперь не в Бате. Ни театра, ни выходов, к которым нужно готовиться. Полчаса в Нортенгере должно вполне хватить.

Она не могла возразить и поэтому позволила себя удержать, хотя страх перед дальнейшими расспросами впервые за время их знакомства заставил ее захотеть покинуть его. Они медленно прошли по галерее.

– Вы получали какие-нибудь письма из Бата с тех пор, как я вас видел?

– Нет, и очень этим удивлена. Изабелла так твердо обещала писать часто.

– Прямо-таки твердо обещала! Серьезное обещание! Это меня удивляет. Я слышал о необходимости неукоснительного выполнения такового. Но твердость обещания – это его точность! Однако не стоит и переоценивать его, поскольку оно может обмануть и причинить боль. Комната моей матери очень просторная, не так ли? Большая и уютная на вид, а гардеробные так удачно расположены! Она всегда казалась мне самой удобной комнатой в доме, и я даже удивляюсь, почему Элеонора не взяла ее себе. Полагаю, это она направила вас посмотреть ее?

– Нет.

– Это все ваше собственное желание?

Кэтрин предпочла не отвечать. После короткого молчания, во время которого он внимательно наблюдал за ней, он добавил:

– Поскольку в комнате нет ничего, что могло бы вызвать любопытство, это, должно быть, проистекает из чувства уважения к характеру моей матери, как его описала Элеонора, что отдает должное ее памяти. Я думаю, мир никогда не видел лучшей женщины. Но добродетель нечасто может похвастаться таким вниманием. Домашние, непритязательные достоинства человека, которого никогда не знали, редко порождают такую пылкую, благоговейную нежность, которая побудила бы вас к этому визиту. Элеонора, полагаю, много о ней рассказывала?

– Да, очень много. То есть, нет, не так уж много, но то, что она рассказала, было очень интересно. Ее внезапная смерть (произнесено медленно и с нерешительностью) и то, что вас не было дома, и то, что ваш отец, как мне показалось, не очень-то ее любил.

– И из этих обстоятельств, – заключил он (его быстрый взгляд был прикован к ее глазам) вы, возможно, делаете вывод о вероятности какого-то невнимания, какой-то… (она невольно покачала головой) или, может быть, чего-то еще менее простительного.

Она подняла на него глаза, распахнутые шире, чем когда-либо прежде.

– Болезнь моей матери, – продолжил он, – приступ, закончившийся ее смертью, был внезапным. Сама болезнь, от которой она часто страдала, желчная лихорадка – ее причина, следовательно, вполне натуральна. Если вкратце, на третий день, как только ее удалось уговорить, к ней пришел врач, очень уважаемый человек, которому она всегда очень доверяла. Убедившись в опасности ее состояния, на следующий день вызвали еще двух врачей, которые почти постоянно находились при ней, день и ночь. На пятый день она умерла. Во время ее болезни мы с Фредериком (мы оба были дома) неоднократно навещали ее; и по нашим собственным наблюдениям можем засвидетельствовать, что она получала всю мыслимую заботу, которую могли вызвать чувства окружающих или которую требовало ее положение. Бедная Элеонора отсутствовала, и находилась так далеко, что вернулась домой только для того, чтобы увидеть свою мать в гробу.

– Но ваш отец, – задала вопрос Кэтрин, – был ли он огорчен?

– Некоторое время – безмерно. Вы ошиблись, предположив, что он не был к ней привязан. Я убежден, что он любил ее настолько сильно, насколько это было возможно для него – ведь не все мы обладаем одинаковой нежностью в характере – и я не буду утверждать, что при ее жизни ей не приходилось временами многое терпеть, но хотя его гнев причинял ей боль, его рассудительность никогда не оставляла желать лучшего. Его любовь к ней была искренней; и, если не навсегда, он по-настоящему был глубоко опечален ее смертью.

– Я очень рада этому, – сказала Кэтрин, – это было бы ужасно!

– Если я правильно вас понял, у вас сложилось столь немыслимое предположение, что у меня едва ли найдутся слова, чтобы его описать… Дорогая мисс Морланд, подумайте об ужасающей природе ваших подозрений. На чем вы основывались? Вспомните страну и эпоху, в которой мы живем. Помните, что мы англичане, что мы христиане. Обратитесь к собственному разумению, к собственному ощущению правдоподобия, к собственным наблюдениям за происходящим вокруг вас. Готовит ли нас наше воспитание к таким зверствам? Потворствуют ли им наши законы? Могли ли они совершаться незаметно, в такой стране, где социальные и культурные связи находятся на таком высоком уровне, где каждый человек окружен добровольными шпионами в лице его соседей, и где газеты все открывают публике? Дорогая мисс Морланд, каким идеям вы поддались?

Они дошли до конца галереи, и со слезами стыда она скрылась в своей комнате.