Прошел час, прежде чем вернулся генерал, совершенно измучив ожиданием молодую гостью, занятую не слишком лестными размышлениями о его характере. «Это затянувшееся отсутствие, эти одинокие прогулки не говорили ни о спокойном уме, ни о чистой совести». Наконец он появился; и, какой бы мрачной ни была его грусть, он все еще был способен улыбаться. Мисс Тилни, понимая отчасти нетерпение подруги увидеть дом, вскоре возобновила разговор, а ее отец, вопреки ожиданиям Кэтрин, не имея никаких оснований для дальнейшей задержки, кроме как необходимость остановиться на пять минут, чтобы заказать угощение к их возвращению, наконец, был готов сопроводить их.

Они начали осмотр, и с величием в осанке, торжественной походкой, которая привлекла внимание, но не смогла развеять сомнения начитанной Кэтрин, он провел ее через холл, через главную гостиную и одну бесполезную прихожую, в комнату, выдающуюся как по размерам, так и по обстановке – настоящую гостиную, используемую только при визитах знатных персон. Она была «очень благородной, очень величественной, восхитительной!» – вот и все, что сказала Кэтрин, поскольку ее неприхотливый взор едва различал цвета атласа, в этом состояла вся ее неглубокая похвала, а вот все одобрение собственного выбора в полной мере прозвучало уже из уст самого генерала, ибо дороговизна или элегантность обстановки комнаты для нее ничего не значили, ее не впечатляла мебель периода более позднего, чем XV век. Удовлетворив собственное любопытство, внимательно рассмотрев каждый хорошо известный ему орнамент, они прошли в библиотеку – помещение, по-своему столь же великолепное, где была представлена коллекция книг, которую мог бы с гордостью демонстрировать даже человек попроще. Кэтрин слушала, восхищалась и удивлялась с более искренним чувством, чем прежде, – вобрала все, что могла, из этого хранилища знаний, бегло просмотрев названия книг на половине полки, и была готова продолжить в том же духе. Но порядок посещения комнат не следовал ее желаниям. Несмотря на внушительные размеры здания, она уже увидела большую его часть; однако, узнав, что если добавить кухню и шесть или семь комнат, которые она видела раньше, двор оказывался окружен с трех сторон, она едва могла поверить в это или же преодолеть подозрение, что там еще много потайных помещений. Тем не менее, некоторое облегчение ей принесло то, что им предстояло вернуться в комнаты, которые использовались ежедневно, пройдя через несколько менее посещаемых, с видом на двор, которые немногими запутанными проходами соединяли разные стороны здания; и ее также успокоило объяснение, что она идет по бывшей монастырской аркаде, указали на остатки келий и показали несколько дверей, которые не стали открывать и не удосужились объяснить, куда они ведут, затем последовательно оказавшись в бильярдной и в личных покоях генерала, не понимая их расположения и не имея возможности повернуть направо, когда она их покидала; и наконец, пройдя через темную маленькую комнатушку, занимаемую Генри и заваленную его хламом: книгами, ружьями и плащами. Из столовой, которую, хотя она уже была осмотрена ранее и всегда их ждала в пять часов, генерал не мог упустить удовольствия заглянуть в нее, чтобы мисс Морланд узнала о ней больше, хотя она вовсе не интересовалась ею, они быстро направились на кухню – древнюю монастырскую кухню, запоминающуюся массивными стенами и ароматом прежних времен, а также печами и теплыми чуланами нынешнего времени. Здесь мысль генерала по улучшению кухни не знала отдыха: в этом просторном помещении были внедрены все современные изобретения, облегчающие работу поваров; и, когда гений других терпел неудачу, его собственный добивался желаемого совершенства. Уже только этот вклад мог бы в любой момент подарить ему высокое место среди благодетелей монастыря.

Стенами кухни и закончились все древности аббатства; четвертая сторона внутреннего двора, из-за своего ветхого состояния, была разрушена отцом генерала, а на ее месте возведена нынешняя. Здесь заканчивалось все освященное веками. Новое здание было не просто новым, оно открыто заявляло о своей новизне; предназначенное исключительно для офисов с примыкающими конюшнями, оно не стремилось к архитектурному единообразию. Кэтрин могла бы возмутиться тем, кто ради элементарной экономии убрали то, что, должно быть, стоило дороже всего остального; и с удовольствием избежала бы, если бы генерал позволил, унизительной прогулки по этим обескураживающим местам; но если у него и было какое-то тщеславие, то только в расположении помещений; и поскольку он был убежден, что для такого ума, как у мисс Морланд, удобства и комфорт, которые облегчали труд ее подчиненных, всегда должен быть приятен, он не стал извиняться за то, что водил ее там. Они бегло осмотрели все комнаты, и Кэтрин была впечатлена их многочисленностью и удобством, превзошедшими ее ожидания. Для тех же целей, для которых в Фуллертоне считались достаточными несколько необорудованных кладовых и неуютная кухня, здесь все было организовано в подобающих помещениях, просторных и удобных. Количество постоянно встречаемых слуг поразило ее не меньше, чем количество занимаемых ими комнат. Куда бы они ни шли, какая-нибудь нарядная девушка останавливалась, чтобы сделать реверанс, или какой-нибудь слуга в одежде попроще старался проскочить незамеченным. И все же это было аббатство! Насколько же невыразимо отличалась эта домашняя обстановка от тех, о которых она читала, – от аббатств и замков – где, хотя они, безусловно, были больше Нортенгера, вся грязная работа по дому должна была выполняться максимум двумя парами женских рук. Как им удавалось со всем этим справляться, часто поражало миссис Аллен; и, когда Кэтрин увидела, как много необходимо делать здесь, она и сама начала удивляться.

Они вернулись в холл, чтобы подняться по главной лестнице и полюбоваться ее красотой и богатством резьбы; оказавшись наверху, они повернули в сторону противоположную от галереи, ведущей в ее покои, и вскоре вошли в комнату, построенную по тому же плану, но превосходящую ее по длине и ширине. Ее последовательно сопроводили в три большие спальни с гардеробными, обставленные самым изысканным и роскошным образом; чтобы обеспечить комфорт и элегантность, в них было вложено все, что только могли сделать деньги и вкус; и, будучи обставленными в последние пять лет, они были совершенны во всем, что могло бы понравиться любому, но им не хватало того, что могло бы доставить удовольствие Кэтрин. Когда они осматривали последнюю спальню, генерал, между прочим назвав имена нескольких выдающихся личностей, которые когда-то оказывали им честь, повернулся с улыбкой к Кэтрин и осмелился предположить, что отныне такими же могут считаться «наши друзья из Фуллертона». Она оценила неожиданный комплимент и глубоко сожалела о невозможности хорошо думать о человеке, столь доброжелательном к ней и столь любезном по отношению ко всей ее семье.

Галерея заканчивалась складными дверями, которые мисс Тилни, направляясь далее, раздвинула и прошла сквозь них, и, казалось, собиралась сделать то же самое у первой двери слева, в другом длинном участке галереи, когда вышедший вперед генерал поспешно и, как показалось Кэтрин, довольно сердито окликнул ее, спросив, собирается ли она идти туда? «И что еще можно было увидеть?». Разве мисс Морланд уже не увидела все, что могло бы заслуживать ее внимания? И разве она не предполагает, что ее подруга не будет рада немного подкрепиться после стольких физических упражнений? Мисс Тилни тут же отступила назад, и тяжелые двери захлопнулись перед смущенной Кэтрин, которая, бросив мимолетный взгляд за них, успела увидеть более узкий проход, большое количество проемов и признаки винтовой лестницы, и поверила, что наконец-то приблизилась к чему-то стоящему внимания; и, неохотно возвращаясь обратно по галерее, почувствовала, что предпочла бы осмотреть ту часть дома, чем увидеть все великолепие остальной части. Очевидное желание генерала предотвратить подобный визит стало дополнительным стимулом. Что-то, без сомнения, необходимо было скрыть; ее воображение, хотя и несколько раз в последнее время давало сбой, не могло ввести ее в заблуждение; и что это было, как казалось, подсказывала короткая фраза мисс Тилни, произнесенная, когда они следовали за генералом на некотором расстоянии вниз по лестнице:

– Я собиралась отвести вас в комнату моей матери – в комнату, где она умерла… – именно такими были ее слова; но, несмотря на лаконичность, они составили для Кэтрин целую главу истории. Неудивительно, что генерал испугался вида тех предметов, что, должно быть, находились в этой комнате; комнате, в которую он, по всей вероятности, никогда не заходил с тех пор, как завершилась ужасная сцена, освободившая его страдающую жену и оставившая его наедине с угрызениями совести.

Когда она наконец осталась наедине с Элеонорой, она осмелилась выразить просьбу, чтобы ей разрешили осмотреть эту комнату, а также всю остальную часть дома; и Элеонора пообещала сделать это, когда будет подходящее время. Кэтрин поняла ее: нужно дождаться, когда генерала не будет дома, прежде чем можно будет войти в эту комнату.

– Полагаю, там все остается как прежде? – спросила она с волнением.

– Да, полностью.

– А как давно умерла ваша мать?

– Она умерла девять лет назад.

И девять лет, как точно знала Кэтрин, – это ничтожно мало по сравнению с тем, сколько обычно проходит после смерти страдающей жены, прежде чем ее комната приводится в порядок.

– Полагаю, вы были с ней до самого конца?

– Нет, – вздохнула мисс Тилни, – к сожалению, я не была дома. Ее болезнь была внезапной и непродолжительной, и до моего приезда все уже закончилось.

Кровь Кэтрин застыла от ужасных предположений, которые, естественно, возникли от таких слов. Неужели это возможно? Неужели отец Генри…? И все же сколько было описано примеров, реализующих даже самые мрачные подозрения! И когда она увидела его вечером, коротая время со своей подругой за рукоделием, а генерал медленно расхаживал по гостиной в течение часа в молчаливой задумчивости, с опущенными долу глазами и нахмуренными бровями, она почувствовала себя в безопасности, не имея возможности причинить ему вред. Это был вид и поведение Монтони! Что могло бы яснее свидетельствовать о мрачных мыслях человека, не до конца утратившего хотя бы малейшее чувство человечности, в его пугающем переосмыслении своей вины в прошлых сценах? Несчастный человек! И тревога в душе так часто обращала ее взгляд на его фигуру, что привлекла внимание мисс Тилни.

– Мой отец, – прошептала она, – часто ходит по комнате таким образом, в этом нет ничего необычного. «Тем хуже!» – подумала Кэтрин; такое несвоевременное упражнение соответствовало странной нетипичности его утренних прогулок и не предвещало ничего хорошего.

После вечера, небогатого событиями, кажущаяся тягучесть которого особенно ярко продемонстрировала ей важность присутствия Генри среди них, она была искренне рада удалиться; хотя именно взгляд генерала, не предназначенный для ее взора, дал понять его дочери, что необходимо позвонить. Однако, когда явившийся на зов дворецкий хотел зажечь свечу для хозяина, ему было запрещено это делать. Хозяин не собирался покидать гостиную.

– Мне нужно дочитать множество брошюр, – сказал он Кэтрин, – прежде чем я смогу закрыть глаза, и, возможно, я буду часами изучать дела королевства после того, как вы уснете. Может ли кто-нибудь из нас заняться более полезным делом? Мои глаза ослепнут ради блага других, а ваши, отдыхая, подготовятся к будущим бедам.

Но ни предполагаемое дело, ни великодушный комплимент не могли изменить мнение Кэтрин о том, что столь серьезная задержка полноценного отдыха должна быть вызвана какой-то совершенно иной причиной. Маловероятно, что его часами, после того как семья легла спать, задерживали глупые брошюры. Должна быть какая-то более глубокая причина: необходимо было сделать что-то, что можно было совершить только когда домочадцы спят; и вероятность того, что миссис Тилни еще жива, заперта по неизвестным причинам и получает из безжалостных рук своего мужа ночную порцию скудной пищи, была неоспоримым выводом. Какой бы шокирующей ни была эта мысль, она, по крайней мере, была лучше, чем безжалостно ускоренная смерть, поскольку, по естественному ходу событий, ее вскоре должны были освободить. Внезапность предполагаемой болезни, отсутствие дочери и, вероятно, других детей в то время – все это говорило в пользу предположения о ее заточении. Причину – возможно, ревность или бессмысленная жестокость – еще предстояло выяснить.

Размышляя обо всех этих вещах и готовясь ко сну, она вдруг поняла, что вполне могла этим утром пройти неподалеку от места заключения этой несчастной женщины – возможно, всего в нескольких шагах от кельи, в которой она провела свои дни; ведь какая часть аббатства могла бы лучше подходить для этой цели, чем та, которая еще несла следы монастырских обителей? В высоком сводчатом коридоре, вымощенном камнем, по которому она уже ступала с особым трепетом, она хорошо помнила двери, о которых генерал даже не упомянул. Куда же могли вести эти двери? В подтверждение правдоподобности этого предположения ей также пришло в голову, что запретная анфилада комнат, в которой находились покои несчастной миссис Тилни, должна была, насколько позволяла ее память, располагаться точно над этим предполагаемым рядом камер, и лестница сбоку от этих покоев, которую она мельком увидела и которая каким-то тайным образом соединялась с камерами, вполне могла способствовать осуществлению варварских замыслов ее мужа. Возможно, ее спустили по этой лестнице в состоянии вынужденной бесчувственности!

Иногда Кэтрин содрогалась от смелости собственных предположений, а иногда надеялась или опасалась, что зашла слишком далеко; но их подтверждали такие внешние признаки, которые делали невозможным опровержение.

Сторона внутреннего двора, где, как она полагала, совершалось преступление, находилась, по ее мнению, прямо напротив ее собственной. Ей показалось, что, если внимательно понаблюдать, то сквозь нижние окна могут пробиться лучи света от лампы генерала, когда он будет проходить в темницу к своей жене. И дважды, прежде чем лечь в постель, она осторожно выходила из своей комнаты к окну в галерее, чтобы посмотреть, не появятся ли они; но снаружи было темно, и, должно быть, еще слишком рано. Неутихающие звуки убедили ее в том, что слуги, должно быть, еще не спят. До полуночи, полагала она, бесполезно будет наблюдать; но потом, когда часы пробьют двенадцать и все успокоится, она, если и не будет парализована ужасом по причине темноты, выйдет и посмотрит еще раз. Наконец часы пробили двенадцать – но Кэтрин уже полчаса как крепко спала.