Звук отворяемых горничной ставней разбудил Кэтрин следующим утром в восемь часов; она открыла глаза, удивляясь тому, что вообще смогла накануне их сомкнуть, открыла и увидела, что все вокруг прекрасно: огонь в камине уже согревает комнату, и ясное утро сменило ночную бурю. Мгновенно, вместе с сознанием, к ней вернулось воспоминание о рукописи, и вскочив с постели как только горничная вышла, она жадно стала подбирать каждый рассыпанный лист, выпавший из рулона при его падении на пол, и тут же бросилась обратно в постель, чтобы насладиться на своей подушке роскошью чтения. Теперь она определенно поняла, что ей не следует ожидать манускрипта столь же длинного и столь же волнующего, как те, о которых говорилось в книгах, поскольку рулон, состоящий, как оказалось, из маленьких разрозненных листков, был вообще-то невелик, гораздо меньше, чем ей показалось сначала.

Ее жадный взор быстро пробежал страницу. Сначала она не стала вдаваться в суть рукописи. Но затем – да возможно ли такое, неужели предчувствия обманули ее? Опись белья, сделанная корявыми, но вполне современными буквами – вот и все, что предстало перед ней! Если верить собственным глазам, в руке она держала счет за стирку. Она схватила другой лист и увидела такой же список с небольшими вариациями; третий, четвертый и пятый не явили ничего нового. В каждом из них перед ней являлись рубашки, чулки, галстуки и жилеты. Еще два, исписанные той же рукой, перечисляли траты, едва ли более интересные: почтовые расходы, пудра для волос, шнурки для обуви и мыло. А лист побольше, которым были обернуты все остальные, судя по первой неровной строке «За припарки гнедой кобыле» был счетом от коновала! Таковым оказалось собрание бумаг (забытых, как она теперь могла предположить, по небрежности служанкой в том месте, откуда сама она их взяла), бумаг, которые наполнили ее ожиданием и тревогой и отняли у нее половину ночного покоя! Она чувствовала себя бесконечно униженной. Но разве история с сундуком не могла научить ее мудрости? Уголок его, зацепивший взгляд, когда она лежала, казалось, обвинял ее. Ничто не могло теперь яснее свидетельствовать об абсурдности ее недавних фантазий. Предположить, что рукопись, написанная много поколений назад, могла оставаться незамеченной в такой современной, такой обитаемой комнате! Или что она должна была оказаться первой, способной отпереть шкаф, ключ от которого был доступен любому!

Как она могла вбить себе в голову такое? Не дай бог, чтобы Генри Тилни когда-нибудь узнал о ее глупости! И в значительной степени это была его собственная заслуга, поскольку, если бы шкаф не соответствовал описанию ее будущих приключений, она никогда не почувствовала бы ни малейшего любопытства по такому поводу. Это было единственным утешением, которое пришло ей в голову. Ей не терпелось избавиться от этих ненавистных свидетельств своей глупости, от этих отвратительных бумаг, теперь разбросанных по кровати, она немедленно поднялась и, свернув как можно ближе к той же форме, что и прежде, вернула их на то же место в шкафу, с горячим желанием, чтобы никакая непредвиденная случайность никогда более не выдвинула их вперед, чтобы опозорить ее даже перед самой собой.

Но то, что замки так трудно было открыть, все равно было чем-то удивительным, поскольку теперь она могла справляться с ними с совершенной легкостью. В этом, конечно, было что-то таинственное, и она с полминуты предавалась этому дающему надежду предположению, пока мысль о том, что дверца с самого сначала была отперта, и она сама ее заперла, не пришла ей в голову и не заставила ее еще раз покраснеть.

Она покинула так быстро, как только смогла, комнату, в которой ее поступки вызывали столь неприятные мысли, и со всей возможной быстротой направилась к малой столовой для завтраков, как указала ей мисс Тилни накануне вечером. Генри был там один; и его искренняя надежда на то, что буря ее не потревожила, с лукавой ссылкой на особенности здания, в котором они жили, была довольно огорчительной. Не хотелось бы, чтобы он заподозрил ее в слабости, но все же, поскольку противное было бы совершенной неправдой, она была вынуждена признать, что ветер немного мешал ей уснуть.

– Но после такой ночи у нас очаровательное утро, – добавила она, желая покончить с этой темой, – а бури и бессонница ничто, когда они заканчиваются. Какие красивые гиацинты! Я только что поняла, как люблю гиацинты.

– А как можно это понять? Случайно или выслушав какие-то доводы в пользу того?

– Под влиянием вашей сестры, я не могу объяснить, каким образом. Миссис Аллен год за годом старалась, чтобы они мне понравились; но у меня не получалось, пока не увидела их на днях на Милсом-стрит; а так я, вообще-то, безразлична к цветам.

– Но теперь вы любите гиацинты. Это к лучшему. Вы обрели новый источник наслаждения, и хорошо иметь как можно больше таких причин для счастья. Кроме того, для представителей вашего пола всегда желательна любовь к цветам, поскольку это выводит вас на улицу и побуждает к более частым физическим упражнениям, чем вы делали бы в противном случае. И хотя любовь к гиацинтам может быть скорее домашней, кто знает, раз уж это чувство возникло, то со временем вы полюбите розы?

– Но я не хочу, чтобы какая-либо подобная склонность вынудила меня выйти из дома. Мне достаточно удовольствия от прогулки на свежем воздухе, а в хорошую погоду я провожу вне дома больше половины своего времени. Мама говорит, что меня не застать дома.

– Во всяком случае, я рад, что вы полюбили гиацинты. Простая привычка научиться любить – вот что важно; а восприимчивость характера у молодой девушки – великое благословение. Есть ли у моей сестры приятный способ объяснения?

От смущения, связанного с правдивым ответом, Кэтрин избавило появление генерала, чьи улыбки и комплименты свидетельствовали о хорошем настроении, но чей тонкий намек на приятное раннее пробуждение не способствовал ее спокойствию.

Элегантность сервировки завтрака привлекла внимание Кэтрин, когда они сели за стол; и, совершенно очевидно, это был выбор генерала. Он был польщен одобрением его вкуса, признавал его практичным и простым, считал правильным поощрять производителей своей страны; и, со своей стороны, на его некритичный вкус, чай был так же приятен в фарфоре Стаффордшира, как и в фарфоре Дрездена или в Севрском. Но это был довольно старый сервиз, купленный два года назад. С тех пор производство значительно улучшилось; когда он последний раз был в городе, он видел несколько прекрасных экземпляров, и если бы он не был совершенно лишен такого рода тщеславия, у него могло бы возникнуть искушение заказать новый. Однако он верил, что вскоре может появиться возможность выбрать какой-нибудь, хотя и не для себя. Кэтрин была, пожалуй, единственной из всей компании, кто ничего из этого не понял.

Вскоре после завтрака Генри отбыл в Вудстон, где дела требовали его присутствия в течении двух или трех дней. Все собрались в холле, чтобы наблюдать, как он садится верхом, и сразу же после этого, перейдя в комнату для завтраков, Кэтрин подошла к окну в надежде еще раз увидеть его.

– Это довольно тяжелое испытание для твоего брата, – заметил генерал Элеоноре. – Вудстон сегодня будет выглядеть мрачно.

– Это красивое место? – спросила Кэтрин.

– Что скажешь, Элеонора? Выскажи свое мнение, ведь дамы лучше всех разбираются во вкусах дам в отношении мест, как, впрочем, и в отношении мужчин. Думаю, даже самый беспристрастный взгляд признает наличие у того места многих достоинств. Дом стоит среди прекрасных лугов, обратившись на юго-восток, с отличным огородом, вытянувшимся в том же направлении; загороди, окружающие его, я выстроил и засадил сам около десяти лет назад для своего сына. Это семейный приход, мисс Морланд; и поскольку имущество в этом месте в основном мое, можете поверить, я забочусь о том, чтобы он не был захудалым. Даже если бы доход Генри зависел исключительно от этого прихода, он был бы вполне обеспечен. Возможно, вам покажется странным, что, даже имея всего двух младших детей, я считаю, что ему необходимо какое-нибудь публичное занятие; и, конечно, бывают моменты, когда мы все хотели бы, чтобы он был свободен от всех практических дел. Но хотя я, возможно, и не смогу обратить вас, юные леди, в свою веру, я уверен, что ваш отец, мисс Морланд, согласился бы со мной в том, что целесообразно дать каждому молодому человеку какую-нибудь обязательную работу. Деньги – ничто, они не являются целью, главное – это занятие. Даже у Фредерика, моего старшего сына, который, возможно, унаследует такой же значительный земельный надел, как и любой землевладелец в графстве, есть серьезная профессия.

Впечатляющий эффект этого последнего утверждения соответствовал его намерениям. Молчание дамы доказало его бесспорную правоту.

Накануне вечером прозвучало предложение показать ей дом, и теперь он предложил себя в качестве ее проводника; и хотя Кэтрин надеялась осмотреть дом в сопровождении только лишь его дочери, это предложение само по себе было слишком приятным, чтобы от него отказаться; ведь она провела в аббатстве уже восемнадцать часов, а увидела лишь несколько комнат. Вышивальные принадлежности, уже неспешно приготовленные, были с радостной поспешностью убраны, и она была готова отправиться с ним в любой момент. «А когда они осмотрят весь дом, он пообещал себе также с удовольствием продемонстрировать посадки и сад». Она поклонилась в знак согласия.

– Но, возможно, ей было бы приятнее сделать это своей первой целью. Погода сейчас благоприятная, но в это время года очень велика неопределенность относительно ее сохранения. Что бы она предпочла? Он был к ее услугам. Что, по мнению его дочери, больше соответствовало бы желаниям ее прекрасной подруги? В любом случае он был к ее услугам. Да, он определенно прочитал в глазах мисс Морланд благоразумное желание воспользоваться нынешней прекрасной погодой. (Но когда она считала, что что-то не так?) В аббатстве всегда будет безопасно и сухо. Он беспрекословно уступил и через мгновение захватит свою шляпу и подойдет к ним.

Он вышел из комнаты, и Кэтрин с разочарованным, встревоженным лицом начала говорить о своем нежелании, чтобы он выводил их на улицу вопреки собственному желанию, ошибочно полагая, что таким образом угодит ей; но ее остановила мисс Тилни, в некотором замешательстве сказав:

– Я думаю, будет разумнее воспользоваться утром, пока так ясно; и не беспокойтесь из-за моего отца; он всегда выходит на улицу в это время.

Кэтрин не совсем понимала, как это следует толковать. Почему мисс Тилни смутилась? Может быть, генерал не хотел водить ее по аббатству? Предложение было его собственным. И разве не странно, что он всегда совершает свои прогулки так рано? Ни ее отец, ни мистер Аллен так не делали. Это, безусловно, было очень досадно. Она с нетерпением ждала возможности увидеть дом и почти не интересовалась окрестностями. Вот если бы Генри был с ними, тогда другое дело! Но теперь она и не поняла бы, что вне дома было такого живописного. Таковы были ее мысли, но она держала их при себе и, сдерживая свое недовольство, надела шляпку.

Тем не менее она была поражена величием аббатства, которое превзошло все ее ожидания, когда на него открылся вид с лужайки. Здание окружало большой двор; две стороны внутреннего фасада, которые были доступны их взору, были богато украшены готическими орнаментами. Третья сторона была обращена к холмам со старыми деревьями или пышными насаждениями, а крутые лесистые холмы, возвышающиеся позади дома и укрывавшие его, были прекрасны даже в марте, когда деревья еще не покрылись листвой. Кэтрин не видела ранее ничего, что могло бы сравниться с этим пейзажем; и ее восторг был настолько силен, что, не дожидаясь никаких пояснений, она громко выразила свое изумление и восхищение. Генерал слушал с благодарностью и согласием; и казалось, что его собственное представление о Нортенгере оставалось неопределенным до этого часа.

Затем наступила очередь полюбоваться огородом, и он повел их к нему, пройдя через небольшой участок парка.

Площадь посадок была настолько велика, что Кэтрин не могла слушать о нем без чувства беспокойства, ведь он более чем вдвое превосходил то, что было у мистера Аллена, да и у ее отца, включая церковный двор, кладбище и фруктовый сад. Грядки и ряды деревьев казались бесчисленными и бесконечными по длине; среди них словно вырастал городок теплиц, за которыми ухаживало, казалось, все население здешнего прихода. Генерал был польщен ее удивлением, которое было столь очевидным, но он жаждал, тем не менее, услышать, что она никогда прежде не видела садов, равных этому; и тогда он скромно признался, что, «не имея никаких амбиций и не заботясь о том специально, он считал свой сад непревзойденным в королевстве». Если у него и была какая-то любимая игрушка, то вот это именно она.

Он любил сад. Хотя в большинстве вопросов, касающихся еды, он был довольно небрежен, он любил хорошие фрукты – или, если не любил сам, то их любили его друзья и дети. Однако такой сад, как его, доставлял немало хлопот. Даже самый тщательный уход не всегда позволял вырастить самые ценные плоды. В прошлом году ананасовые посадки дали всего сто плодов. Мистер Аллен, как он полагал, тоже испытывал эти трудности.

– Нет, вовсе нет. Мистер Аллен не интересуется садом и никогда в него не заходил.

С торжествующей улыбкой удовлетворения генерал выразил пожелание поступать так же, поскольку никогда посещение сада не обходится без огорчений «всегда находится что-то, что идет не так».

– Как у мистера Аллена с надворными постройками? – поинтересовался он, описывая особенности своих собственных строений, когда они входили в одну из теплиц.

– У мистера Аллена всего одна небольшая теплица, в которой миссис Аллен выращивает зимой растения по своему вкусу, и время от времени в ней приходилось разводить огонь для отопления.

– Он счастливый человек! – заключил генерал с выражением весьма радостного осуждения на лице.

Показав ей все делянки и проведя под каждой шпалерой, пока она окончательно не выдохлась от созерцания и удивления, он наконец позволил девушкам воспользоваться калиткой, а затем, выразив желание осмотреть результаты недавних изменений в чайном домике, предложил это как не слишком уж и неприятное продолжение их прогулки, если мисс Морланд не устала.

– Но куда ты направляешься, Элеонора? Почему ты выбираешь эту продуваемую, сырую тропинку? Мисс Морланд промокнет. Лучший путь – через парк.

– Это мой самый любимый маршрут для прогулок, – ответила мисс Тилни, – поэтому я считаю его лучшим и самым коротким. Но, возможно, здесь действительно будет сыро.

Это была узкая извилистая тропинка, пролегающая через густую рощу старых шотландских пихт; и Кэтрин, пораженная ее мрачным видом и стремящаяся оказаться внутри, не могла, даже несмотря на неодобрение генерала, удержаться от шага вперед. Он понял ее желание и, снова тщетно умоляя о сохранении здоровья, был слишком воспитан, чтобы оказывать дальнейшее сопротивление. Однако он извинился и отказался сопровождать их: «Лучи солнца не слишком хороши для его здоровья, и он встретит их, пройдя другим путем». Он направился к алее; и Кэтрин была потрясена, обнаружив, как сильно ее настроение улучшилось от такой разлуки. Однако потрясение, будучи менее реальным, чем облегчение, не заставило ее огорчиться; и она начала с легкой веселостью говорить о восхитительной меланхолии, которую внушала такая роща.

– Мне особенно нравится это место, – вздохнула ее спутница. – Именно такой была любимая прогулка моей матери.

Кэтрин никогда раньше не слышала о миссис Тилни, и интерес, вызванный этим нежным воспоминанием, сразу же отразился на ее лице и во внимательной паузе, с которой она ждала продолжения.

– Я так часто гуляла здесь с ней! – добавила Элеонора, – хотя тогда я не любила это место так, как полюбила его позже. В то время я действительно удивлялась ее выбору. Но сейчас воспоминания о ней делают это место особенно приятным.

– А разве это не должно было оказать такое же влияние на ее супруга? И все же генерал не захотел пойти этой тропой.

Мисс Тилни, продолжала молчать, и Кэтрин осмелилась сказать:

– Ее смерть, должно быть, была великим горем!

– Очень большая и не уменьшающаяся потеря, – ответила Элеонора тихим голосом. – Мне было всего тринадцать, когда это случилось, и хотя я, возможно, чувствовала свою потерю так же сильно, как и любая юная девушка, я не знала, не могла тогда понять, насколько эта потеря велика.

Она помолчала немного, а затем добавила с большой твердостью:

– У меня нет сестры, знаете ли, и хотя Генри, хотя оба моих брата очень привязаны ко мне, и Генри играет особенно важную роль в моей жизни, за что я им очень благодарна, мне все равно часто не удается избежать чувства одиночества.

– Несомненно, вам, должно быть, не хватает его.

– Мама всегда была бы рядом. Мама была бы верным другом; ее влияние было бы огромным.

«Была ли она очаровательной? Была ли она красива? Есть ли в аббатстве какое-нибудь ее изображение? И почему она так любила эту рощу? Может, это связано с печалью?» – такие вопросы теперь сыпались один за другим; на первые три она получила утвердительный ответ, два следующих были проигнорированы; а интерес Кэтрин к покойной миссис Тилни возрастал с каждым вопросом, независимо от того, был ли на него дан ответ или нет. Она была уверена, что та не нашла счастья в браке. Генерал, безусловно, не был заботливым мужем. Ему не нравилась тропинка, которую любила она, следовательно, мог ли он любить жену? И, кроме того, каким бы красивым он ни был, в чертах его лица было что-то, указывавшее на его плохое с ней обращение.

– Полагаю, ее портрет, – зарделась она от хитроумности своего вопроса, – висит в комнате вашего отца?

– Нет, он был написан для гостиной, но отец был недоволен картиной, и какое-то время ей не могли подыскать место. Вскоре после ее смерти я забрала портрет себе и повесила в своей спальне – я с удовольствием покажу его вам; на нем она изображена очень похоже.

Вот еще одно доказательство. Портрет – очень похожий – покойной жены, которую муж не ценил! Должно быть, он был ужасно жесток с ней!

Кэтрин больше не обольщалась относительно чувств, которые, несмотря на все его комплименты и заботу, он прежде вызывал; и то, что раньше было ужасом и неприязнью, теперь превратилось в абсолютное отвращение. Да-да, отвращение! Его жестокость по отношению к такой очаровательной женщине сделала его отвратительным для нее. Она часто читала о подобных персонажах, которых мистер Аллен обычно называл выдуманными и преувеличенными; но здесь было неопровержимое доказательство обратного.

Она только справилась с своим гневом, как в конце тропы они столкнулись с генералом; и, несмотря на все свое праведное негодование, Кэтрин снова почувствовала себя обязанной идти с ним, слушать его и даже улыбаться, когда улыбался он. Однако, больше не в силах получать удовольствие от окружающих видов, она вскоре начала чувствовать усталость; генерал это заметил и, беспокоясь о ее здоровье, что, казалось, выглядело упреком за ее мнение о нем, настоял на том, чтобы она вернулась в сопровождении его дочери в дом. Он обещал последовать за ними через пятнадцать минут. Они снова расстались, но Элеонору через полминуты он потребовал обратно, чтобы строго наказать ей не водить подругу по аббатству до его возвращения. Этот повторный случай его стремления отсрочить то, чего она так сильно желала, показался Кэтрин весьма примечательным.