Одного мимолетного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что ее комната совсем не похожа на ту, описанием которой Генри пытался ее напугать. Она была отнюдь не чрезмерно большой, и в ней не было ни гобеленов, ни бархата. Стены были оклеены обоями, пол покрыт ковром; окна были ничуть ни хуже, ни тусклее, чем в гостиной этажом ниже; мебель, хотя и не последней моды, была красивой и удобной, а атмосфера в комнате была отнюдь не гнетущей. Успокоившись, она решила не терять времени на тщательное изучение всего, что там находилось, так как очень боялась оскорбить генерала любой задержкой. Поэтому она как можно быстрее сбросила свой плащ и уже собиралась раскрыть саквояж с одеждой, который находился на кресле, чтобы переодеться, как ее взгляд внезапно упал на большой высокий сундук, стоящий в глубокой нише с одной стороны камина. При виде его она вздрогнула и, забыв обо всем остальном, замерла, неподвижно глядя на него, и в голове ее промелькнула череда мыслей:

– Это действительно странно! Не ожидала увидеть такое! Огромный тяжелый сундук! Что в нем может быть? Зачем его здесь поставили? И задвинут в нишу, как будто хотели скрыть его от чужих глаз! Я загляну в него – чего бы это мне ни стоило, я загляну в него – и прямо сейчас, при дневном свете. Если я отложу до вечера, моя свеча может погаснуть.

Она подошла и внимательно осмотрела сундук: он был сделан из кедра, причудливо инкрустирован более темным деревом и стоял на резной деревянной подставке на высоте примерно в фут от пола. Замок был серебряным, хотя и потускневшим от времени; с двух его сторон когда-то были приделаны ручки, тоже из серебра, но теперь сломанные каким-то странным образом; а в центре крышки были таинственные знаки, выполненные из того же металла. Кэтрин склонилась над ними, но так и не смогла ничего разглядеть с уверенностью. Она не смогла убедиться, в каком бы направлении ни исследовала его, что последняя буква – это «Т»; и все же то, что в этом доме должно оказаться что-то подобное, не вызывало ни малейшего удивления. Если оно изначально не принадлежало им, то каким же странным образом могло попасть в семью Тилни?

Ее тревожное любопытство с каждой минутой нарастало; дрожащими руками она вцепилась в защелку замка и решила во что бы то ни стало взглянуть хотя бы мельком на содержимое сундука. С трудом, поскольку что-то, казалось, сопротивлялось ее усилиям, она приподняла крышку на несколько дюймов; но в этот момент внезапный стук в дверь комнаты заставил ее, вздрогнув, отпустить крышку, и та с пугающим громким звуком захлопнулась. Этой незваной гостьей оказалась служанка мисс Тилни, посланная ее хозяйкой, чтобы помочь мисс Морланд; и хотя Кэтрин немедленно отпустила ее, это напомнило о том, что ей следовало делать, и заставило, несмотря на тревожное желание разгадать тайну, немедленно приступить к одеванию. Прогресс был небыстрым, поскольку мысли ее и взгляд все еще оставались прикованными к объекту, способному так заинтересовать и напугать; и хотя ее подмывало предпринять вторую попытку, она не могла более оставаться рядом с сундуком. Наконец, просунув одну руку в рукав платья, она, казалось, почти закончила свой туалет, и нетерпение ее можно было теперь спокойно удовлетворить. Можно было бы потратить всего одну минуту; и, хотя сил ее было недостаточно, она, с помощью сверхъестественного напряжения, в одно мгновение откинула бы крышку. С таким настроем она рванулась вперед, и ее уверенность не подвела ее. Решительное усилие смогло откинуть крышку, и ее изумленному взору предстало аккуратно сложенное белое хлопчатобумажное покрывало, которое лежало на самом дне сундука!

Она, зардевшись, смотрела на него с удивлением, когда в комнату вошла мисс Тилни, истомившаяся в ожидании, когда же ее подруга будет готова, и к нарастающему стыду Кэтрин от того, что она несколько минут питала нелепые иллюзии, добавился еще и стыд от того, что ее застали врасплох в таком нескромном поиске.

– Какой любопытный старый сундук, не правда ли? – вопросила мисс Тилни, когда Кэтрин поспешно закрыла его и отвернулась к окну. – Невозможно сказать, сколько поколений им пользовались. Когда он оказался в этой комнате, я не знаю, но я не стала его переставлять, подумала, что он может иногда пригодиться для хранения шляп и чепчиков. Хуже всего то, что из-за немалого веса его трудно открывать. Но в этом углу он, по крайней мере, не мешает.

У Кэтрин не было времени на разговоры: она то краснела, то застегивала платье, то с невероятной быстротой принимала мудрые решения. Мисс Тилни мягко намекнула на свой страх опоздать, и через полминуты они вместе сбежали вниз, испугавшись не совсем безосновательно, потому что генерал Тилни расхаживал по гостиной с часами в руке и, в тот самый момент, когда они вошли, резко дернул за шнур звонка и приказал:

– Обед должен быть подан немедленно!

Кэтрин дрожала от напора, с которым он говорил, и сидела бледная, затаив дыхание, в самом смиренном настроении, опасаясь за его детей и ненавидя старые сундуки; а генерал, вернувшись к своей вежливости, глядя на нее, провел остаток времени, отчитывая дочь за то, что она так глупо торопила свою прекрасную подругу, которая совершенно запыхалась от спешки, когда не было ни малейшего повода на свете для такой торопливости. Но Кэтрин никак не могла оправиться от двойного огорчения: вызвала поток нравоучений в адрес подруги, и сама оказалась слишком неловкой, пока они счастливо не устроились за обеденным столом, где благодушные улыбки генерала и ее собственный хороший аппетит вернули покой в ее душу. Столовая была величественной комнатой, по своим размерам более подобающей парадной гостиной, чем та, которая использовалась для этих целей, и обставлена была с роскошью и дороговизной, почти ускользнувшими от неопытного взгляда Кэтрин, которая обратила внимание лишь на ее размеры и количество слуг, выстроившихся вокруг стола. Первой она вслух выразила свое восхищение, и генерал с очень любезным лицом признал, что комната отнюдь не маловата, и далее признался, что, хотя он и не был слишком чувствителен к таким вещам, так же как большинство людей, он все же считал просторную столовую одной из необходимых вещей; однако предположил, «что она, должно быть, привыкла к гораздо большим комнатам у мистера Аллена?».

– Вовсе нет, – искренне заверила Кэтрин. – Столовая мистера Аллена более чем вполовину меньше, и «она никогда в жизни не видела такой большой комнаты».

Веселое настроение генерала возросло. Хотя у него и были еще такие комнаты, он считал, что проще ими не пользоваться; но, клянусь честью, он полагал, что в комнатах вдвое меньших будет комфортнее. Дом мистера Аллена, он был уверен, должен быть точно того размера, чтобы человек мог чувствовать себя комфортно.

Вечер прошел без всяких происшествий, и, в редкие моменты отсутствия генерала Тилни, даже в атмосфере всеобщего веселья. Только в его присутствии Кэтрин чувствовала некоторую усталость от поездки; и даже тогда, даже в моменты вялости или сдержанности, преобладало чувство полного счастья, и она могла вспоминать о своих друзьях в Бате, не испытывая ни малейшего желания быть с ними.

Ночь выдалась бурной; ветер с перерывами усиливался весь день, а к тому времени, когда ужин завершился, он стал уже очень сильным, и хлынул дождь. Кэтрин, пересекая зал, с замиранием сердца вслушивалась в звуки бури; и, услышав, как она бушует вокруг старинного здания и с внезапной яростью хлопает далекой дверью, впервые ощутила, что действительно находится в аббатстве. Да, это были весьма характерные звуки; они напомнили ей о бесчисленных ужасных ситуациях и кошмарных сценах, свидетелями которых были эти строения и которым предшествовали такие бури; и она от всей души радовалась более счастливым обстоятельствам, связанным с ее появлением в столь величественных стенах! Ей нечего было бояться ночных убийц или пьяных щеголей. Генри, конечно же, лишь пошутил, когда говорил ей это утром. В доме, так обставленном и так сохраняемом, ей нечего было исследовать или опасаться, и она могла спокойно идти в свою спальню, как если бы это была ее собственная комната в Фуллертоне. Таким образом, мудро укрепив свой дух, поднимаясь по лестнице, она смогла, особенно заметив, что мисс Тилни спит всего в двух комнатах от нее, войти в свою комнату с довольно спокойным сердцем; и ее настроение сразу же улучшилось благодаря веселому пламени дровяного камина.

– До чего же это лучше, – сказала она, подходя к камину, – до чего лучше найти уже разведенный огонь, чем ждать, дрожа от холода, пока вся семья ляжет спать, как это приходилось делать многим бедным девушкам, а потом видеть, как верный старый слуга пугает тебя, войдя с охапкой хвороста! Как я рада, что Нортенгер такой, какой он есть! Если бы он был похож на другие места, я не знаю, смогла бы ли я в такую ночь ручаться за свою храбрость: но теперь, конечно, здесь нет ничего, что могло бы напугать.

Она оглядела комнату. Шторы, казалось, двигались. Это могло быть всего лишь из-за ветра, проникающего сквозь щели в ставнях; и она смело шагнула вперед, небрежно напевая мелодию, чтобы в том убедиться, отважно заглянула за каждую штору, не увидела ничего пугающего на низком подоконнике и, приложив руку к ставне, ощутила сильнейшие порывы ветра. Взгляд на старый сундук, когда она закончила проверку штор, ничего не дал; она презирала беспричинные страхи праздной фантазии и с самым счастливым спокойствием принялась готовиться ко сну. «Ей не следовало торопиться, ей не стоило спешить, ей было все равно, если она позже всех проснется утром в этом доме. Она не стала раздувать тлеющие угли; это показалось бы трусостью, словно ей нужна была защита светом после того, как она ляжет в постель». Поэтому огонь погас, и Кэтрин, проведя около часа за приготовлениями, уже собиралась лечь в постель, когда на прощание окинув взглядом комнату, она была поражена видом высокого старомодного черного шкафа, который, хотя и находился на достаточно заметном месте, раньше не привлек ее внимания. Слова Генри, его описание черного шкафа, который сначала она не заметила, мгновенно всплыли в ее памяти; и хотя в нем не могло быть ничего особенного, в нем все же было что-то причудливое, и это, безусловно, было очень примечательным совпадением! Она взяла свечу и стал внимательно разглядывать шкаф. Это были не совсем черный и золотой цвета, но это была явно японская, черно-желтая японская красота; и когда она держала свечу вблизи, желтый цвет очень напоминал золото. Ключ был вставлен в замок дверцы, и ей вдруг захотелось заглянуть внутрь; правда, без малейшей надежды что-либо найти, но это было очень странно после того, что сказал Генри. Короче говоря, она не могла уснуть, пока не заглянет в шкаф. Поэтому, с большой осторожностью поставив свечу на стул, она дрожащей рукой схватила ключ и попыталась повернуть его; но он сопротивлялся ей изо всех сил. Встревоженная, но не обескураженная, она попробовала повернуть ключ в другую сторону; язычок замка сдвинулся, и она решила, что ей все удалось; но как же это странно и загадочно! Дверца по-прежнему не открывалась. Кэтрин замерла на мгновение в затаенном изумлении. Ветер завывал в дымоходе, дождь хлестал по окнам, и все вокруг, казалось, говорило об ужасе ее положения. Однако ложиться спать, удовлетворившись лишь этим, было невозможно, поскольку сон был бы немыслимым при осознании того, что рядом с ней находится загадочный запертый шкаф. Поэтому она снова взялась за ключ, и, несколько мгновений двигая его всеми возможными способами с решительной быстротой последней надежды, и тут дверца внезапно поддалась: ее сердце возликовало от такой победы, и, распахнув обе створки (вторая была закреплена лишь защелками менее хитроумной конструкции, чем замок, хотя глаз не мог разглядеть ничего необычного), она увидела двойной ряд маленьких ящичков, а над и под ними – несколько больших ящиков; а в центре – маленькую дверцу, также закрытую на замок, которая, по всей вероятности, вела в важное отделение.

Сердце Кэтрин билось быстро, но мужество не покидало ее. С щеками, раскрасневшимися от надежды, и взглядом, полным любопытства, она схватила ручку первого ящичка и выдвинула его. Он был совершенно пуст. С меньшей тревогой и большим рвением она выдвинула второй, третий, четвертый – каждый был пуст. Уже ни один не остался необследованным, и ни в одном ничего не было найдено. Будучи хорошо осведомленной о том, с каким искусством обычно прячут сокровища, она не упускала из виду возможность наличия второго, ложного, дна у ящиков и тщетно обшаривала каждый из них с тревожной настороженностью.

Теперь оставалось неисследованным только центральное отделение; и хотя у нее «с самого начала не было ни малейшего намерения в том, чтобы отыскать хоть что-нибудь в какой-либо части шкафа, и до сих пор она ничуть не была разочарована своими неудачами, было бы глупо не осмотреть его тщательно, раз уж она этим занялась». Однако прошло некоторое время, прежде чем она смогла открыть дверцу, поскольку с внутренним замком возникли те же трудности, что и с внешним; но наконец дверца открылась – ее поиски оказались не такими напрасными, как до этого; быстрый взгляд упал прямо на рулон бумаги, задвинутый в дальнюю часть отделения, по-видимому, из желания скрыть его, и ее чувства в тот момент были неописуемы. Сердце ее затрепетало, колени задрожали, а щеки побледнели. Дрожащей рукой она схватила драгоценную рукопись, ибо одного взгляда было достаточно, чтобы разглядеть написанные символы; и, хотя она с ужасом осознала, что это ничто иное как поразительное подтверждение того, что предсказал Генри, она тут же решила прочитать каждую строчку, прежде чем попытается заснуть.

Тусклый свет свечи заставил ее встревоженно обернуться, но опасности внезапно погаснуть не было; свече оставалось гореть еще несколько часов; но чтобы ей не было трудно разглядеть почерк, кроме как из-за его древности, она поспешно пригасила свечу. Увы! Свеча погасла, и погасла в одно мгновение. Она не могла сделать это с более ужасным эффектом. Кэтрин на несколько мгновений замерла от ужаса. Все было кончено; ни единой искры на фитиле не могло дать надежды на возможность ему вновь разгореться. Непроглядная и неподвижная тьма заполнила комнату. Сильный порыв ветра, налетевший внезапно, добавил ужаса. Кэтрин вся дрожала, с головы до ног. В наступившей паузе до ее объятого страхом слуха донесся звук, похожий на удаляющиеся шаги, а затем звук закрывающейся вдалеке двери. Человеческая природа не могла более этого выносить. Холодный пот выступил на лбу, рукопись выпала из рук, и, нащупав путь к кровати, она поспешно нырнула в нее и, пытаясь хоть как-то облегчить страдание, забралась глубоко под одеяло. Заснуть в ту ночь ей казалось совершенно невозможным. С таким вполне обоснованно пробужденным любопытством и столь взбаламученными чувствами о покое и речи быть не могло. Буря разгулялась не на шутку! Кэтрин не привыкла к тому, чтобы ветер тревожил ее, но теперь каждый порыв казался наполненным ужасающими предзнаменованиями. Рукопись, так чудесно найденная, точно соответствовала утреннему предсказанию; как же объяснить ее происхождение? Что она могла содержать? Кому она могла быть адресована? Каким образом она могла так долго оставаться ненайденной? И как удивительно странно, что именно ей выпала судьба ее обнаружить! Однако, пока она не узнала содержание записей, она не могла ни расслабиться, ни обрести покой; и с первыми лучами солнца она решила ее тщательно изучить. Но впереди было еще много бессонных часов. Она дрожала, ворочалась в постели и завидовала каждому спящему спокойно. Буря все еще безумствовала, и отзвуки ее были такими разнообразными и еще более ужасными, чем сам ветер, который время от времени оглушал ее и без того запуганный слух. В один момент казалось, что занавески на кровати колыхались, а в другой – замок двери издавал звуки, словно кто-то пытался войти. По галерее разносилось глухое бормотание, и не раз кровь ее стыла в жилах от доносящихся далеких стонов. Проходил час за часом, и измученная Кэтрин услышала, как часы, все часы в доме, пробили три, когда буря начала стихать или она, сама того не замечая, крепко заснула.