Мистер и миссис Аллен сожалели о расставании со своей юной подопечной, чье хорошее настроение и жизнерадостность сделали ее ценной спутницей, и благодаря которой их собственное удовольствие от жизни стало еще ощутимее. Однако предвкушаемая ею радость от поездки с мисс Тилни не позволяла им желать разлучить их и, поскольку им самим предстояло остаться в Бате всего на неделю, ее отъезд не заставит сожалеть слишком долго. Мистер Аллен проводил Кэтрин до Милсом-стрит, где она должна была позавтракать, и оставил среди новых друзей, радушно приветствовавших ее; но волнение от того, что она стала частью семьи, и ее страх  сделать что-то неправильно и не сохранить их хорошее мнение о себе были настолько велики, что в первые пять минут, охваченная смущением, она уже почти пожелала вернуться с ним на Пултни-стрит.

Безукоризненные манеры мисс Тилни и улыбка Генри вскоре развеяли часть ее неприятных чувств, но все же она была далека от спокойствия; и даже непрестанное внимание самого генерала не могло полностью успокоить ее. Более того, как бы это ни казалось странным, она не сомневалась, что чувствовала бы себя лучше, если бы к ней относились менее внимательно. Его забота о ее комфорте – его постоянные просьбы съесть что-нибудь и часто высказываемые опасения, что она не найдет ничего по своему вкусу, хотя никогда прежде в жизни она не видела такого разнообразия на завтраке – не позволяли ей ни на мгновение забыть, что она гостья. Она чувствовала себя совершенно недостойной такого уважительного отношения и не знала, как на него ответить. Ее спокойствие не поколебало ни нетерпение генерала по поводу позднего появления его старшего сына, ни недовольство его нерасторопностью, когда капитан Тилни наконец спустился вниз. Ее очень огорчила суровость выговора отца, которая казалась несоразмерной проступку; и ее беспокойство усилилось, когда она поняла, что именно она стала главной причиной этой нравоучительной речи, и что его опоздание было вызвано главным образом неуважением к ней. Это ставило ее в очень неудобное положение, и она испытывала глубокое сострадание к капитану Тилни, не имея возможности надеяться на его доброжелательность.

Он молча выслушал отца и не пытался ничего возразить, и это укрепило ее опасения, что беспокойство в душе из-за Изабеллы могло быть истинной причиной его возможной бессонницы и позднего подъема. Она впервые оказалась в компании с ним и надеялась составить о нем свое мнение; но до нее едва доносился его голос, пока отец оставался в комнате, и даже после этого, его настроение было настолько подавленным, что она не могла различить ничего, кроме слов, произнесенных вполголоса Элеоноре:

– Как рад я буду, когда вы все уедете.

Суета и спешка были неприятны. Часы пробили десять, когда сундуки только начали выносить вниз, а ведь генерал назначил покинуть Милсом-стрит именно в этот час. Его шинель, вместо того чтобы подать ему, забросили в коляску, в которой он должен был ехать с сыном. Откидное сиденье в ней не было опущено, хотя в открытой коляске должны были разместиться три человека, но служанка его дочери так заполнила все пространство баулами, что мисс Морланд никак не смогла бы там поместиться; и генерал был настолько обеспокоен этим, когда помогал ей сесть в карету, что ей с трудом удалось спасти свой новый письменный набор от того, чтобы его не выбросили на улицу. Наконец, однако, двери закрылись за тремя девицами, и они тронулись в путь с той умеренной скоростью, с которой обычно преодолевают тридцать миль четыре хорошо откормленные лошади: таково было расстояние от Нортенгера до Бата, которое теперь нужно было разделить на две равные части. Настроение Кэтрин улучшилось, как только они отъехали от дома, ведь с мисс Тилни она не чувствовала себя скованно; и, с интересом к совершенно новой для нее дороге, к аббатству, к тому, что ждало их впереди, и к коляске, что маячила позади, она без сожаления увидела Бат в последний раз и замечала каждый дорожный знак раньше, чем ожидала. Затем последовало утомительное двухчасовое ожидание в Петти-Франс, во время которого оставалось только есть, не испытывая голода, и слоняться без дела, ничего не наблюдая, – и ее восхищение тем, как проходило путешествие, модными экипажами и четырьмя красиво одетыми форейторами, которые так уверенно привставали в стременах, что, как и следовало ожидать, многочисленные всадники, безусловно, уступали им в этом упражнении. Если бы их поездка была достаточно приятной, задержка была бы необременительной; но генерал Тилни, хотя и был столь обаятельным человеком, все время, казалось, подавлял настроение своих детей, и поэтому никто, кроме него самого, и слова не вымолвил; наблюдение за этим, наряду с его недовольством тем, что предлагала гостиница, и его гневным нетерпением по отношению к служащим, заставляло Кэтрин с каждой минутой все больше благоговеть перед ним и, казалось, растянуло два часа на все четыре. Наконец, однако, приказ о возобновлении поездки был отдан; и Кэтрин была очень удивлена предложением генерала занять его место в экипаже сына на оставшуюся часть пути: «день был прекрасный, и ему хотелось бы, чтобы она увидела как можно больше окружающих мест».

Воспоминание о мнении мистера Аллена относительно открытых экипажей для молодых людей заставило ее покраснеть при упоминании подобного плана, и первой ее мыслью было отказаться от предложения, но второй мыслью было большее уважение к суждению генерала Тилни – он не мог предложить ей ничего неподобающего; и через несколько минут она оказалась в одном экипаже с Генри, чувствуя себя счастливее, чем когда-либо. Очень короткого отрезка пути было достаточно, чтобы убедить ее в том, что открытая коляска – самый красивый экипаж в мире; карета, запряженная четверкой, с некоторым величием тронулась с места, но это было тяжелое и хлопотное дело, и она не могла легко забыть, что они простояли целых два часа в Петти-Франс. Половины этого времени было бы достаточно для коляски, и поджарые лошади были так проворны, что, если бы генерал не решил, чтобы его собственный экипаж должен двигаться впереди, они могли бы легко обогнать его за полминуты. Но достоинства коляски происходили не только от лошадей: Генри управлял ею так хорошо – так мягко, не создавая никаких помех, не выставляя ее напоказ и не ругаясь ни на что – так непохоже на единственного джентльмена-кучера, с которым она могла его сравнить! А еще его шляпа сидела столь изумительно, и бесчисленные складки его плаща создавали вид такой величественный! Быть ведомой им, и не только во время танца, безусловно, было величайшим счастьем в мире. В дополнение ко всем прочим радостям, теперь она испытывала и утешение, слушая похвалы в свой адрес, выслушивая благодарности, по крайней мере, от имени его сестры, за ее доброту и радушие, слыша, что это считается настоящей дружбой и вызывает искреннюю благодарность. Его сестра, говорил он, находилась в неудобном положении – у нее не было подруги – и, при частом отсутствии отца, иногда оставалась совсем одинокой.

– Но как такое может быть? – спросила Кэтрин. – Разве вы не бывали с ней?

– Нортенгер – это не более половины моего дома; у меня есть обязанности в собственном доме в Вудстоне, который находится почти в двадцати милях от дома моего отца, и часть времени я вынужден проводить там.

– Как же вам должно быть жаль ее!

– Мне всегда жаль расставаться с Элеонорой.

– Конечно, но помимо вашей привязанности к ней, вы, должно быть, очень любите само аббатство! После того, как вы привыкли к такому дому, как там, обычный дом священника должен казаться вам очень скучным.

Он улыбнулся в ответ:

– У вас сложилось весьма благоприятное впечатление об аббатстве.

– Без сомнения так. Разве это не прекрасное старинное место, прямо как о нем можно прочитать в книгах?

– А готовы ли вы столкнуться со всеми ужасами, которые может породить такая обитель, о которой «можно прочитать»? У вас крепкое сердце? Нервы, способные выдержать секретные ходы, скрытые дубовыми панелями и гобеленами?

– О да! Не думаю, что меня можно легко испугать, ведь дом полон людей, – к тому же так никогда не было, чтобы он пустовал годами, а потом семья неожиданно и без предупреждения возвращалась, как это обычно и бывает.

– Нет, конечно. Нам не придется пробираться в зал, тускло освещенный догорающими углями камина, и не придется расстилать постели на полу в комнате без окон, дверей и мебели. Но вы должны понимать, что когда молодую леди приводят (что бы это не означало) в подобное жилище, ее всегда размещают отдельно от остальной семьи. Пока они уютно располагаются в своей части дома, Дороти, старая экономка, торжественно проводит ее по другой лестнице, через множество мрачных коридоров, в комнату, которая не использовалась с тех пор, как около двадцати лет назад в ней умер какой-нибудь кузен или родственник. Вы сможете выдержать такую церемонию? Разве у вас не спутаются мысли, когда вы окажетесь в этой мрачной комнате, слишком высокой и просторной для вас, где лишь слабые лучи единственного светильника позволяют оценить ее размеры, стены которой увешаны гобеленами с изображениями людей в натуральную величину, а кровать, декорированная темно-зеленой тканью или фиолетовым бархатом, навевает мысли о погребении? Разве ваше сердце не замрет?

– Ах! Но со мной-то этого точно не случится, я уверена.

– А как страшно вам будет осматривать мебель в вашей комнате! И что вы там увидите? Не столы, туалетные столики, шкафы или комоды, а, возможно, в одном углу остатки сломанной лютни, в другом – тяжелый сундук, который невозможно открыть никакими усилиями, а над камином – портрет какого-то красивого воина, черты лица которого так поразят вас, что вы не сможете отвести от него взгляд. Дороти же, не менее пораженная вашим видом, смотрит на вас с большим волнением и невнятно намекает на что-то таинственное. Более того, чтобы поднять вам настроение, она внушает вам, что та часть аббатства, где вы находитесь, несомненно, населена призраками, и сообщает, что ни один из здешних обитателей не отзовется на ваши призывы. Успокоив вас таким образом, она отвешивает поклон и уходит; вы слушаете звук ее удаляющихся шагов, пока до вас не доносится последний отголосок, и когда, находясь уже в полуобморочном состоянии, вы пытаетесь запереть дверь, то с еще большей тревогой обнаруживаете, что на ней нет замка.

– О! Мистер Тилни, как страшно! Это же прямо как в романе! Но со мной такого не может случиться. Я уверена, что ваша экономка – не настоящая Дороти. Ну и что тогда?

– В первую ночь, возможно, ничего более тревожного не произойдет. Преодолев-таки свой непреодолимый ужас перед кроватью, вы расслабитесь и немного поспите. Но на вторую, или, самое позднее, на третью ночь после вашего прибытия, на поместье, вероятно, налетит сильная буря. Раскаты грома будут настолько громкими, что, будет казаться, они сотрясают здание до основания, и отзовутся они в окрестных горах, а во время ураганных порывов ветра, сопровождающих грозу, вам, вероятно, покажется, что вы различаете (ибо ваша лампа чудесным образом не погасла), что одна часть гобелена колышется сильнее, чем другая. Конечно, не в силах подавить свое любопытство в столь удачный момент, вы вскочите, накинете на себя халат и приступите к исследованию этой загадки. После очень беглого поиска вы обнаружите разрез в гобелене, настолько искусно сделанный, что невозможно заметить его даже при самом тщательном осмотре, и, раздвинув его, сразу же увидите дверь, которая, окажется запертой массивным засовом с висячим замком, и вы, после нескольких попыток, сможете открыть этот замок и, держа в руке лампу, попасть через дверь в небольшую комнату со сводчатым потолком.

– Конечно же так не будет, я бы слишком испугалась, чтобы сделать что-либо подобное.

– Ну вот! И это тогда, когда Дороти намекнула вам, что между вашей опочивальней и часовней Святого Антония, расположенной всего в двух милях отсюда, существует тайный подземный ход? Могли ли вы устоять перед возможностью такого настоящего приключения? Нет и нет, вы проникните в эту небольшую сводчатую комнату, а через нее – в несколько других, не заметив ничего особенно примечательного ни в одной. В какой-то, возможно, найдется кинжал, в другой – несколько капель крови, а в третьей – остатки какого-то орудия пыток; но поскольку во всем этом нет ничего необычного, и ваша лампа почти погасла, вы вернетесь в свою спальню. Однако, проходя снова через небольшую сводчатую комнату, вы обратите ваш взгляд на большой старинный шкаф из черного дерева, инкрустированной золотом, мимо которого вы, хотя внимательно осматривали мебель, прошли не обратив внимания. Поддавшись непреодолимому предчувствию, вы в нетерпении приблизитесь к нему, откроете дверцы и загляните в каждый ящик – поначалу ничего не найдете. Ничего, что вас заинтересовало бы, но что-нибудь вроде россыпи бриллиантов там будет. Наконец, однако, случайно прикоснувшись к потайной пружине, вы откроете внутреннее отделение – и появится свиток, вы схватите его – в нем окажется множество страниц рукописи, и поспешите с драгоценнейшим сокровищем в свою комнату, но едва успеете расшифровать: «Ты, кто бы ты ни был, в чьи руки могут попасть эти записки несчастной Матильды…», как ваша лампа внезапно погаснет, оставляя вас в кромешной тьме.

– Ах! Нет, нет, не говорите так. Ну что же вы, продолжайте.

Но Генри был слишком впечатлен вызванным им интересом, чтобы продолжать в том же духе; он больше не мог провоцировать ее серьезное отношение ни темой рассказа, ни драматизмом его изложения, и был вынужден умолять ее позволить себе самому прежде узнать о несчастьях Матильды. Кэтрин, придя в себя, смутилась от своего рвения и начала уверять его, что ее внимание было сосредоточено на его истории без малейшего опасения действительно столкнуться с тем, что он рассказывал.

– Мисс Тилни, без сомнения, никогда бы не поместила ее в такую комнату, как он описал! И ей совсем не было страшно.

По мере приближения к концу пути ее нетерпение увидеть аббатство – на некоторое время затихшее из-за его разговора на совершенно другие темы – вернулось с новой силой, и она с благоговейным трепетом ожидала каждого поворота дороги, чтобы увидеть его массивные стены из серого камня, возвышающиеся в глубине древней дубравы, освещаемые последними лучами солнца, играющими в прекрасном великолепии высоких готических окон. Но здание стояло так низко, что она, когда въезжали через большие ворота прямо на территорию Нортенгера, не смогла разглядеть даже старинную каминную трубу.

Она не знала, имеет ли право удивляться, но в таком приближении к их цели было что-то, чего она определенно не ожидала. Проезжать между домиками вполне современного вида, с такой легкостью оказаться в самом сердце аббатства и так быстро ехать по ровной, гладкой дороге из мелкого гравия, без каких-либо препятствий, тревог или торжественности, показалось ей странным и нелогичным. Однако времени на размышления у нее было немного. Внезапный порыв дождя, хлестнувший прямо в лицо, лишил ее возможности что-либо разглядеть и переключил все ее мысли на сохранность ее новой соломенной шляпки; она уже находилась под стенами аббатства, с помощью Генри выпрыгивала из коляски, пряталась под навесом старого крыльца и даже прошла в зал, где ее ждали подруга и генерал, не испытывая ни малейшего предчувствия будущих несчастий или подозрения о том, что в этом величественном здании в прошлом разворачивались какие-либо ужасные события. Казалось, ветерок не доносил до нее вздохов убитых – он не приносил ничего хуже противного моросящего дождя; хорошенько отряхнув свой плащ, она была готова пройти в общую гостиную, осмотреться и понять, где находится. Аббатство! Да, было восхитительно оказаться в настоящем аббатстве! Но, оглядывая комнату, она сомневалась, что что-либо из увиденного могло бы вызвать у нее подобное ощущение. Мебели было в достатке, элегантной в соответствие с современным вкусом. Камин, где она ожидала увидеть толстые каменные стены и массивную резьбу прежних времен, был выполнен в стиле Рамфорда, с плитами из простого, но красивого мрамора и украшениями из самого красивого английского фарфора. Окна, на которые она смотрела с особым трепетом, услышав разговоры о том, как хозяин с благоговейной заботой сохраняет их в готическом стиле, были еще меньше похожи на то, что она себе представляла. Конечно, стрельчатая арка сохранилась – форма окон была готической – они могли бы быть даже створчатыми – но каждое стекло было таким большим, таким чистым, таким прозрачным! Для воображения, которое надеялось увидеть мельчайшие составляющие мозаики и самую массивную каменную кладку, цветные витражи, грязь и паутину, отличие было весьма разочаровывающим.

Генерал, заметив, что она внимательно рассматривает все, стал выражать сожаления о небольших размерах комнаты и простоте мебели, где все, будучи предназначенным для повседневного использования, претендовало лишь на комфорт и т. д.; однако, льстя себе, что в аббатстве есть несколько опочивален, достойных ее внимания, уже было собирался упомянуть дорогую позолоту в одной из них, но тут, достав часы, с удивлением воскликнул:

– Уже без двадцать минут пять!

Это, казалось, было сигналом к расставанию, и Кэтрин была поспешно уведена мисс Тилни таким образом, что поняла: в Нортенгере от нее будут ожидать строжайшей пунктуальности в следовании семейному распорядку.

Пройдя через просторный и высокий зал, они поднялись по широкой лестнице из отполированного дуба, которая после множества пролетов и площадок привела их в длинную, широкую галерею. С одной стороны галереи был ряд дверей, которые освещались окнами с другой стороны, эти последние Кэтрин успела рассмотреть только тогда, когда они вышли во внутренний двор. После этого мисс Тилни сопроводила ее в предназначенную ей комнату и, выражая слабую надежду, что гостья найдет ее удобной, удалилась с тревожной просьбой не утруждать себя переодеванием.