Переполненная счастьем Кэтрин едва заметила, как прошли два или три дня, и она ни разу не видела Изабеллу больше нескольких минут. Она впервые осознала это и начала тосковать по беседе с ней, когда однажды утром шла вдоль галереи источников вместе с миссис Аллен, не имея ничего сказать или услышать; и едва она почувствовала в течение пяти минут тягу к подруге, как появилась объект этого притяжения и, пригласив ее посекретничать, отвела ее в сторону.

– Это мое любимое место, – сказала Изабелла, когда они сели на скамейку между двумя входами, с которой открывался неплохой вид на всех прибывающих, – оно довольно далеко от любимого всеми пути.

Кэтрин, заметив, что взгляд Изабеллы постоянно устремлен то к одной, то к другой двери, словно в нетерпеливом ожидании, и вспомнив, как часто ее ложно обвиняли в лукавстве, сочла нынешний момент прекрасной возможностью поддержать ее, и поэтому весело сказала:

– Не беспокойся, Изабелла, Джеймс скоро будет здесь.

– Фу! Дорогое мое дитя, – ответила она, – не считай меня такой простофилей, чтобы постоянно держать его при себе. Было бы ужасно постоянно проводить время вместе; мы бы стали всеобщим посмешищем. А вы едете в Нортенгер! Я невероятно рада этому. Насколько я понимаю, это одно из самых прекрасных старинных мест в Англии. Я буду ждать подробного отчета.

– Я непременно предоставлю вам самый детальный, какой только смогу. Но кого вы высматриваете? Ваши сестры должны прийти?

– Я никого не высматриваю. Взгляд должен быть куда-то направлен, и вы знаете, какой глупый трюк я использую, когда мои мысли улетают на сто миль вдаль. Я удивительно рассеяна; думаю, я самое рассеянное существо на свете. Тилни говорит, что так всегда бывает с умами определенного типа.

– Но я думала, Изабелла, вы хотели сказать мне кое-что особенное?

– О! Да, и это тоже. Вот и доказательство моих слов. Бедная я, совсем забыла. В общем, дело в том, что я только что получила письмо от Джона; думаю, вы догадываетесь, что в нем содержится.

– Нет, определенно, не могу даже предположить.

– Моя дорогая, не опасайтесь неприятностей. О чем он может писать, кроме вас? Вы же знаете, что он безумно в вас влюблен.

– В меня, дорогая Изабелла!

– Нет, моя милая Кэтрин, это совершенно невозможно! Скромность, конечно, это хорошо, но порой даже немного обычной прямоты не помешает. Я и представить себе не могу, как можно так излишне стараться! Это просто выпрашивание комплиментов. Его внимание к вам было таким, что это, должно быть, заметил бы и ребенок. И всего за полчаса до его отъезда из Бата вы явно дали ему надежду. Он сам об этом пишет в письме, говорит, что практически сделал вам предложение, и что вы приняли его ухаживания самым любезным образом; а теперь он хочет, чтобы я напоминала о его ухаживаниях и говорила вам всякие приятные вещи. Так что притворяться недогадливой бесполезно.

Кэтрин со всей возможной искренностью выразила свое изумление по поводу такого обвинения, заявив о своей невиновности и невозможности даже предположить, что мистер Торп влюблен в нее, и, следовательно, о невозможности когда-либо намеренно поощрять его.

– Что касается каких-либо проявлений внимания с его стороны, я заявляю, что ни на мгновение не ощущала их, клянусь своей честью – за исключением того, что он пригласил меня на танец в день своего приезда. Что касается предложения, сделанного мне, или чего-то подобного, то, должно быть, произошла какая-то невероятная ошибка. Я не могла ничего подобного неправильно понять, уверяю вас! Как всегда, хотела бы, чтобы мне верили, и я торжественно заявляю, что между нами не было сказано ни слова о чем-либо подобном. Последние полчаса перед его отъездом! Это, должно быть, сплошная ошибка – ведь я не видела его ни разу за все утро.

– Нет-нет, безусловно, вы его видели, ведь вы провели все утро в Эдгар-билдинг – это был день, когда ваш отец дал согласие, – и я почти уверена, что вы с Джоном были одни в гостиной незадолго до того, как покинули дом.

– Неужели? Ну, если вы так говорите, осмелюсь предположить, значит, так оно и было – но хоть убейте, я этого не помню. Я припоминаю, что была с вами и видела его, как и всех остальных, – но мы не оставались наедине с ним хотя бы пять минут. Однако спорить об этом не стоит, ибо как бы это не воспринималось с его стороны, вы должны быть уверены, что, поскольку я ничего не помню, я никогда не думала, не ожидала и не желала ничего подобного от него. Я чрезмерно обеспокоена тем, что он может испытывать ко мне какое-либо чувство, но на самом деле это было совершенно непреднамеренно с моей стороны; у меня никогда не было ни малейшего представления об этом. Пожалуйста, объясните ему это как можно скорее и передайте, что я прошу прощения, – то есть, я не знаю, что мне следует сказать, – но сделайте так, чтобы он понял, что я имею в виду, самым правильным образом. Я уверена, что не позволила бы себе говорить неуважительно о вашем брате, Изабелла, но вы прекрасно знаете, что если бы я могла отдать предпочтение одному человеку в большей степени, чем… Он – не тот человек.

Изабелла хранила молчание.

– Дорогая подруга, вы не должны на меня сердиться. Не могу поверить, что ваш брат так сильно ко мне привязан. И знайте, мы все равно останемся сестрами.

– Да, да (краснея), мы можем быть сестрами не только по такой причине. Но о чем это я? Что ж, дорогая Кэтрин, похоже, вы настроены против бедного Джона, не так ли?

– Я, безусловно, не могу ответить ему взаимностью, и уж точно никогда не хотела его поощрять.

– Поскольку это так, я уверена, что больше не стану вас раздражать. Джон хотел, чтобы я поговорила с вами на эту тему, вот я это и сделала. Но признаюсь, как только я прочитала его письмо, я подумала, что это очень глупое, неразумное дело, которое вряд ли пойдет на пользу кому-либо из вас – ведь на что бы вы жили, если бы поженились? У вас обоих, конечно, есть что-то, но это не та минимальная сумма, которая в наше время обеспечит семью; и, несмотря на все, что могут говорить романтики, без денег не проживешь. Я только удивляюсь, как Джон мог до этого додуматься; он, разве что, не получил мое последнее письмо.

– Значит, вы меня хотя бы в чем-то оправдываете? Вы уверены, что я никогда не хотела обмануть вашего брата и никогда до этого момента не подозревала, что я ему нравлюсь?

– Ах! Что касается этого, – со смехом ответила Изабелла, – я не претендую на то, чтобы знать, о чем вы думали и что задумывали в прошлом. Все это вам лучше знать. Небольшой безобидный флирт неизбежен, и вас часто будут подталкивать к большему, чем вы хотели бы. Но можете быть уверены, что я последний человек на свете, кто будет вас строго осуждать. Все это дозволено в молодости или приподнятом настроении. То, что кто-то воображает сегодня, знаете ли, завтра может оказаться совсем иным. Обстоятельства меняются, меняются и мнения.

– Но мое мнение о вашем брате никогда не менялось; оно всегда оставалось одним и тем же. Вы описываете то, чего никогда не было.

– Моя дорогая Кэтрин, – продолжала Изабелла, совершенно не слушая ее, – я ни за что на свете не стану подталкивать вас к помолвке, пока вы сами не поймете, что вы этого хотите. Я не думаю, что можно было бы оправдать желание, чтобы вы пожертвовали своим счастьем ради моего брата, только потому что он мой брат, и который, в конце концов, вы же знаете, мог бы быть так же счастлив и без вас, ведь люди редко знают, что их ждет, особенно молодые люди, они такие удивительно переменчивые и непостоянные. Почему счастье брата должно быть для меня дороже счастья подруги? Вы же знаете, я очень высоко ценю дружбу. Но, прежде всего, моя дорогая Кэтрин, не спешите. Поверьте мне на слово, если вы будете слишком торопиться, вы непременно пожалеете об этом. Тилни говорит, что нет ничего такого, в чем люди так часто обманываются, как в понимании своих собственных чувств, и я думаю, он совершенно прав. Ах! Вот он идет; ничего страшного, он нас не увидит, я уверена.

Кэтрин, подняв взор, увидела капитана Тилни, а Изабелла, пристально глядя на него и не прекращая разговор, вскоре привлекла его внимание. Он тут же подошел и сел на указанное ему место. Первые же его слова заставили Кэтрин вздрогнуть. Хотя он говорил тихо, она смогла разобрать:

– Что! Всегда нужно следить, лично или через посредника!

– Что за ерунда! – ответила Изабелла таким же полушепотом. – Зачем вы внушаете мне такие вещи? Если бы я могла в это поверить – мой характер, знаете ли, довольно независим.

– Как бы мне хотелось, чтобы и ваше сердце было независимым. Мне бы этого было достаточно.

– Да уж, мое сердце! При чем здесь сердце? У вас, мужчин, нет сердец.

– Если у нас нет сердец, у нас есть глаза, и они обеспечивают нам достаточно страданий.

– Неужели? Мне очень жаль, мне жаль, что глаза ваши находят во мне что-то столь неприятное. Посмотрю-ка я в другую сторону. Надеюсь, это вас устроит, – и повернувшись к нему спиной, – надеюсь, ваши глаза теперь не заставляют вас страдать.

– Так как никогда прежде, ведь край заалевшей щеки все еще виден – одновременно слишком много и слишком мало.

Кэтрин все это слышала и, совершенно обескураженная, больше не могла слушать. Удивленная тем, что Изабелла могла это вытерпеть, и ревнуя к брату, она встала и, сказав, что ей следует присоединиться к миссис Аллен, предложила им пройтись пешком. Но Изабелла не проявила к этому никакого желания. Она была такой невероятно уставшей, и ей было так противно расхаживать по галерее; а если бы она встала со своего места, то пропустила бы своих сестер; она ждала их с минуты на минуту; поэтому ее любимая Кэтрин должна была извинить ее и снова сесть. Но Кэтрин тоже могла быть упрямой; и как раз в этот момент подошла миссис Аллен, чтобы предложить ей вернуться домой, Кэтрин присоединилась к ней и вышла из галереи, оставив Изабеллу сидеть с капитаном Тилни. Оставила она их, испытывая немалое беспокойство. Ей показалось, что капитан Тилни влюбляется в Изабеллу, и Изабелла исподволь подстрекает его. Должно быть, это происходило неосознанно, ведь привязанность Изабеллы к Джеймсу была столь же очевидной и общепризнанной, как и ее помолвка. Ставить под сомнение правдивость Изабеллы или ее добрые намерения было совершенно невозможно; и все же на протяжении всего их разговора ее поведение было странным. Кэтрин хотелось бы, чтобы Изабелла говорила более естественно, и не так много о деньгах, не выглядела бы такой довольной при виде капитана Тилни. Как странно, что она не заметила его восхищения! Кэтрин очень хотелось намекнуть ей на это, насторожить ее и предотвратить все те страдания, которые ее слишком бурное поведение могло бы причинить и ему, и ее брату.

Похвала, выраженная Джоном Торпом, не исправила эту беззаботность его сестры. Кэтрин была так же далека от того, чтобы поверить в ее искренность, как и от желания, чтобы он был искренним; ибо она не забывала, что он может ошибаться, и его утверждение о предложении и ее поддержке убедило ее в том, что его ошибки порой могут быть очень серьезными. Поэтому тщеславия в этом было мало, главным было удивление. То, что он считал нужным воображать себя влюбленным в нее, вызывало у нее искреннее удивление. Изабелла говорила о его ухаживаниях; она никогда не чувствовала их; но Изабелла сказала много такого, что, как она надеялась, было сказано поспешно и больше никогда не будет повторено; и этим она была рада ограничиться ради нынешнего спокойствия и комфорта.