Аллены как раз начинали шестую неделю своего пребывания в Бате, и вопрос о том, будет ли она последней, долгое время оставался открытым, Кэтрин ждала ответа с замиранием сердца. То, что ее знакомство с Тилни закончится так скоро, было бы несчастьем, которое ничто не могло компенсировать. Казалось, на кону стояло все ее счастье, пока дело находилось в подвешенном состоянии, но все счастливо устроилось, когда было решено снять жилье еще на две недели. Что принесут ей эти дополнительные две недели, помимо удовольствия иногда видеться с Генри Тилни, составляло лишь малую часть размышлений Кэтрин. Действительно, раз или два, после помолвки Джеймса, которая показала ей, как могут развиваться события, она позволяла себе тайное, возможно, но в целом счастье быть с ним в настоящее время было достаточным: настоящее теперь сводилось к трем неделям, и поскольку счастье на этот период было гарантировано, остальная часть жизни была настолько далека, что вызывала мало интереса. Утром, когда все решения были приняты, она навестила мисс Тилни и излила ей свои радостные чувства. Однако дню этому суждено было стать днем испытаний. Не успела она выразить свою радость по поводу продления пребывания мистером Алленом, как мисс Тилни сообщила ей, что ее отец только что решил покинуть Бат к концу следующей недели. Вот это удар! Предыдущее утреннее напряжение показалось спокойствием и умиротворением по сравнению с новым разочарованием. Лицо Кэтрин омрачилось, и голосом, полным искренней озабоченности, она повторила заключительные слова мисс Тилни:

– К концу следующей недели!

– Да, моего отца редко удается уговорить дать курортной жизни, как мне кажется, реализовать все ее возможности. Он не получил удовлетворения от приезда друзей, которых ожидал здесь встретить, и, поскольку сейчас он чувствует себя довольно хорошо, спешит вернуться домой.

– Мне ужасно жаль, – сказала Кэтрин уныло, – если бы я знала об этом раньше…

– Возможно, – смущенно продолжила мисс Тилни, – вы были бы столь любезны… меня бы это очень обрадовало, если бы…

Появление отца прервало вежливую речь, которая, как начинала надеться Кэтрин, могла бы пробудить в них желание переписываться. Обратившись к ней со своей обычной учтивостью, генерал повернулся к дочери и сказал:

– Что ж, Элеонора, позволь мне поздравить тебя с успехом в твоем обращении к твоей прекрасной подруге?

– Я как раз собиралась изложить свою просьбу, сэр, когда вы вошли.

– Что ж, пожалуйста, продолжай. Я знаю, как сильно ты этого хочешь. Моя дочь, мисс Морланд, – продолжил он, не давая дочери времени высказаться, – вынашивает очень дерзкое желание. Мы покидаем Бат, как она, возможно, вам уже сообщила, в субботу вечером. Письмо от моего управляющего сообщает мне, что необходимо мое присутствие дома; и, поскольку моя надежда увидеть здесь маркиза Лонгтауна и генерала Кортни, моих давних друзей, не оправдалась, ничто не задерживает меня более в Бате. И если бы мы могли донести до вас нашу эгоистичную точку зрения, мы бы покинули Бат без малейшего сожаления. Короче говоря, можно ли вас уговорить покинуть эту сцену публичного триумфа и оказать любезность вашей подруге Элеоноре, направившись с ней в Глостершир? Мне не очень удобно просить об этом, хотя отсутствие церемоний, безусловно, покажется каждому в Бате более дерзким, чем вам. Скромность, подобную вашей, я ни за что на свете не стал бы омрачать открытой похвалой. Если вас удастся уговорить посетить наш дом, вы сделаете нас невероятно счастливыми. Правда, мы не можем предложить вам ничего подобного веселью этого оживленного места; мы не можем соблазнить вас ни развлечениями, ни великолепием, ибо наш образ жизни, как вы видите, прост и непритязателен; тем не менее, мы приложим все усилия, чтобы Нортенгерское аббатство не было совсем уж неприятным местом.

Нортенгерское аббатство! Эти слова были волнующими и довели чувства Кэтрин до высшей точки восторга. Ее благодарное и удовлетворенное сердце едва сдерживало эмоции, пытаясь оставаться в рамках приемлемых выражений. Получить такое лестное приглашение! Быть приглашенной с такой теплотой! Это было так почетно и приятно, в этом были все нынешние радости и все будущие надежды; и она с готовностью приняла приглашение, лишь с оговоркой об одобрении Папеньки и Маменьки.

– Я напишу домой прямо сейчас, – сказала она, – и если они не будут возражать, как я осмелюсь предположить, они не будут…

Генерал Тилни был не менее оптимистичен, поскольку уже повидал ее верных друзей на Пултни-стрит и получил их одобрение своего замысла.

– Раз уж они могут согласиться расстаться с вами, – сказал он, – можем ли мы ожидать глубокомысленных возражений от всего остального мира.

Мисс Тилни была серьезной, хотя и мягкой в выражении своих уже не имеющих значения любезностей, и через несколько минут дело практически разрешилось, насколько это позволяло необходимое упоминание Фуллертона.

События этого утра заставили Кэтрин пережить множество чувств: от неопределенности или уверенности до разочарования; но теперь она пребывала в абсолютном блаженстве; и, переполненная восторгом, с Генри в сердце и Нортенгерским аббатством на устах, она поспешила домой, чтобы написать письмо. Мистер и миссис Морланд, полагаясь на осмотрительность друзей, которым они уже доверили свою дочь, не сомневались в уместности знакомства, которое завязалось у них на глазах, и поэтому отправили обратным письмом свое доброе согласие на ее визит в Глостершир. Это потворство ее желаниям, хотя и не превышало надежд Кэтрин, укрепило ее убеждение в том, что ей отдают предпочтение перед всеми остальными людьми – в друзьях и богатстве, обстоятельствах и случайностях. Казалось, все складывалось в ее пользу. Благодаря доброте ее первых друзей, Алленов, она оказалась в окружении всевозможных удовольствий. Ее чувства, ее предпочтения – каждое из них вернулось к ней радостью. Везде, где она чувствовала привязанность, она смогла вызвать ответную. Привязанность Изабеллы должна была быть обеспечена ей будущими родственными связями. Тилни, те, со стороны которых она больше всего желала получить доброе отношение, даже превзошли ее желания симпатии, которой должна была поддерживаться близость таких связей. Она должна была стать их избранной гостьей, она должна была провести несколько недель под одним кровом с человеком, чье общество она больше всего ценила, – и, вдобавок ко всему, этот кров должен был быть крышей аббатства! Ее страсть к древним зданиям по степени уступала лишь страсти к Генри Тилни, и именно замки и аббатства обычно создавали очарование тех мечтаний, которые не мог до конца заполнить его образ. Увидеть и исследовать крепостные стены и донжон одного монастыря или клуатры другого было для нее заветной мечтой на протяжении многих недель, хотя желание побыть там в статусе большем, чем просто гостем на час, казалось почти невыполнимым. И вот это должно было случиться. Несмотря на все возможности, что обещали бы дом, зала, поместье, парк, двор и коттедж, Нортенгер оказался аббатством, и ей предстояло стать его обитательницей. Его длинные, сырые коридоры, узкие кельи и разрушенная часовня должны были быть в пределах ее досягаемости каждый день, и она не могла полностью подавить надежду, основанную на каких-то традиционных легендах, на каких-то ужасных воспоминаниях о униженной и несчастной монахине.

Удивительно, что ее друзья, казалось, столь мало радовались обладанию таким домом, что смиренно переносили осознание этой удачи. Только сила давней привычки могла объяснить это. Особое окружение, в котором они были рождены, не вызывало в них гордости. Превосходство их жилища было для них не более значимым, чем превосходство личности.

У нее возникло множество вопросов к мисс Тилни, но мысли ее были настолько беспорядочны, что, получив ответы, она едва ли была уверена больше, чем прежде, в том, что Нортенгерское аббатство было богатым монастырем во времена Реформации, что после его упразднения оно перешло в руки предка Тилни, что большая часть древнего здания до сих пор является частью нынешнего жилища, хотя остальная часть пришла в упадок, или что оно стоит в долине, защищенной с севера и востока густыми дубовыми лесами.