Ожидания Кэтрин от визита на Милсом-стрит были столь высоки, что последующее разочарование было неизбежным; и, соответственно, хотя генерал Тилни принял ее очень вежливо, а дочь тепло приветствовала, хотя Генри был дома, и больше никого из гостей не было, по возвращении, не потратив много времени на анализ своих чувств, она обнаружила, что шла на встречу, готовясь к счастью, которого так и не случилось. Вместо того чтобы сблизиться с мисс Тилни после общения в течение целого дня, она, казалось, уже не была так близка с ней, как прежде; Генри Тилни вместо того чтобы явиться в свете более выгодном, чем когда-либо, в непринужденной обстановке семейного приема совершенно не оправдал ее ожиданий – говорил так мало, как никогда, и никогда ранее не был столь сдержан; и, несмотря на особую любезность отца по отношению к ней – несмотря на его благодарность, приглашения и комплименты – покинуть их дом стало для нее облегчением. Ей было непонятно, что все это может означать. Тому не может быть виной генерал Тилни. То, что он был весьма приятным и добродушным человеком, да и вообще очень обаятельным, не вызывало сомнений, ведь он был высоким и красивым, и к тому же отцом Генри. Он не мог быть виноват в плохом настроении своих детей или в том, что ей не доставляло удовольствия его общество. Она надеялась, что первое, наконец, было всего лишь случайностью, а второе – только лишь результатом ее собственной глупости. Изабелла, услышав подробности визита, дала другое объяснение:

– Все дело в гордости, гордости, невыносимом высокомерии и гордости! Она давно подозревала, что эта семья очень высокомерна, и теперь получила подтверждение своим подозрениям. Такого наглого поведения, как у мисс Тилни, она никогда в жизни не видела! Не оказывать почести со стороны ее дома с должной учтивостью! Вести себя с гостьей с таким высокомерием! Почти не вступать в разговор с ней!

– Но все было не так уж плохо, Изабелла, в ней не было высокомерия, она была очень вежлива.

– Ах! Не защищайте ее! А потом еще и брат, тот, который, казалось, был так к вам расположен! Боже мой! Чувства некоторых людей непостижимы. И он за весь день на вас почти не взглянул?

– Я бы так не сказала, но он, казалось, был не в лучшем настроении.

– Как низко! Из всего на свете я больше всего ненавижу непостоянство. Умоляю вас, дорогая Кэтрин, никогда больше не думайте о нем; он действительно не достоин вас.

– Не достоин! Не думаю, что он когда-нибудь обо мне вспоминает.

– Именно это я и говорю; он никогда не думает о вас. Какое непостоянство! О! Как это отличается от вашего брата и от моего тоже! Я искренне верю, что у Джона самое доброе сердце.

– Но что касается генерала Тилни, уверяю вас, никто не смог бы проявить ко мне большей учтивости и внимания; выглядело так, будто его единственной заботой было развлекать меня и сделать меня счастливой.

– Ах! Не заметила ничего обидного с его стороны в мой адрес; я не подозреваю его в гордыне. Я считаю его очень благородным человеком. Джон очень хорошего мнения о нем, а суждение Джона…

– Что ж, я посмотрю, как они отнесутся ко мне сегодня вечером, когда мы встретимся с ними в залах.

– И мне нужно идти?

– Разве вы этого не хотели? Я думала, все уже решено.

– Нет, но раз уж вы так настаиваете, я ни в чем не могу вам отказать. Но не настаивайте на том, чтобы я была очень любезна, ведь мое сердце, как вы знаете, будет где-то в сорока милях отсюда. А что касается танцев, прошу не упоминать об этом; это совершенно исключено. Чарльз Ходжес, смею предположить, замучит меня до смерти, но я от него очень быстро отделаюсь. С вероятностью десять к одному он догадается о причине, а именно этого я и хочу избежать, поэтому я буду настаивать на том, чтобы он держал свои предположения при себе.

Мнение Изабеллы о Тилни не повлияло на ее подругу; она была уверена, что ни брат, ни сестра не отличались непочтительностью и не верила, что в их сердцах есть какая-либо гордость. Вечер оправдал ее веру; одна встретила ее с той же добротой, а другой – с тем же вниманием, что и прежде: мисс Тилни постаралась быть рядом с ней, а Генри пригласил ее на танец.

Услышав накануне на Милсом-стрит, что их старшего брата, капитана Тилни, ждут с часу на час, она без труда догадалась кем был очень модно одетый, красивый молодй человек, которого она никогда раньше не видела и который теперь, очевидно, принадлежал к их компании. Она смотрела на него с большим восхищением и даже предположила, что некоторые могут считать его красивее брата, хотя, по ее мнению, он выглядел более скромным, а лицо менее привлекательным. Его вкус и манеры, несомненно, были значительно хуже; ибо, в ее присутствии, он не только протестовал против любой мысли о том, чтобы самому потанцевать, но даже открыто смеялся над Генри за то, что тот находил это возможным. Из последнего обстоятельства можно предположить, что, каким бы ни было мнение нашей героини о нем, его восхищение ею не было очень опасным; вряд ли оно могло вызвать вражду между братьями или преследование леди. Он не может подослать трех злодеев в кавалерийских шинелях, которые принудят ее сесть в экипаж, запряженный четверкой, и который умчит ее с невероятной скоростью. Кэтрин же тем временем не тревожащаяся предчувствиями такого зла или какого-либо зла вообще, за исключением того, что ей предстоит лишь короткий танец, наслаждалась своим обычным счастьем с Генри Тилни, слушая с сияющими глазами все, что он говорил; и, находя его неотразимым, сама становилась такой же.

После первого танца капитан Тилни вновь подошел к ним и, к большому неудовольствию Кэтрин, отвлек своего брата. Они удалились, перешептываясь друг с другом; и, хотя ее тонкая чувствительность не сразу встревожилась и не приняла за чистую правду то, что капитан Тилни, должно быть, услышал о ее каких-то злонамеренных словах, которые он теперь поспешил сообщить своему брату в надежде разлучить их навсегда, она не могла позволить, чтобы ее партнер исчез из поля зрения, не испытывая очень тревожного чувства. Ее неуверенность длилась целых пять минут; и она подумала, что это очень долгие пятнадцать минут, когда они оба вернулись, и Генри объяснил ситуацию, спросив, не возражает ли ее подруга, мисс Торп, против танца, потому что его брат был бы очень рад познакомиться с ней. Кэтрин без колебаний ответила, что она совершенно уверена, что мисс Торп вообще не собирается танцевать. Решительный ответ был передан во время второго раунда, и он тут же удалился.

– Знаю, ваш брат не будет огорчен, – сказала она, – потому что я слышала, как он раньше говорил, что ненавидит танцы; но это было очень великодушно с его стороны. Думаю, он увидел Изабеллу сидящей в одиночестве и решил, что ей может понадобиться партнер; но он совершенно ошибается, ведь она ни за что на свете не стала бы танцевать.

Генри улыбнулся и ответил:

– Как же легко вы понимаете мотивы поступков других людей.

– В чем дело? Что вы имеете в виду?

– В вашем случае это не то, как такой человек может подвергнуться влиянию, или что, скорее всего, повлияет больше – чувства, возраст, положение и возможные жизненные привычки такого человека, а то, что повлияет конкретно на меня, каков будет мой стимул действовать тем или иным образом?

– Я вас не понимаю.

– Тогда мы в очень неравных положениях, потому что я вас прекрасно понимаю.

– Меня? Да, я не могу говорить достаточно развернуто, чтобы быть непонятной.

– Браво! Отличная сатира на современный язык.

– Но скажите же мне, пожалуйста, что вы имеете в виду.

– Неужели мне следует это сделать? Неужели вы действительно этого желаете? Но вы не представляете последствий; это приведет вас в смятение и, конечно, вызовет разногласия между нами.

– Нет, нет, по-другому не годится, я не боюсь.

– Ну, тогда знайте, я имел в виду только то, что вы приписываете желание моего брата потанцевать с мисс Торп только его великодушию, чем убедили меня в том, что вы сами превосходите в великодушии весь остальной мир.

Кэтрин покраснела и отвергла такое объяснение, и предсказания джентльмена тем самым подтвердились. Однако в его словах было что-то, что отплатило ей за боль, причиненную смятением; и это что-то так занимало ее мысли, что она на некоторое время впала в задумчивость, забывая говорить или слушать и почти забывая, где она находится; пока, разбуженная голосом Изабеллы, не подняла глаза и не увидела ее с капитаном Тилни, готовящимися скрестить руки для танца.

Изабелла пожала плечами и улыбнулась – единственное объяснение этой необычайной перемены, которое можно было в тот момент дать; но так как этого было недостаточно для понимания Кэтрин, она очень ясно выразила свое удивление своему партнеру.

– Я не могу понять, как это могло произойти! Изабелла была полна решимости не танцевать.

– А раньше Изабелла никогда не меняла своего мнения?

– Ах! Но ведь… А ваш брат! После того, что вы узнали от меня и рассказали ему, как он мог даже подумать о том, чтобы пойти и пригласить ее?

– Я не могу удивляться этому. Вы велите мне удивиться из-за поступка вашей подруги, и только поэтому я удивляюсь; но что касается моего брата, то, должен признать, его поведение в данном случае было всего лишь таким, каким я и ожидал – совершенно достойным. Решимость вашей подруги была очевидным соблазном для него, а ее твердость, как вы знаете, могли понять только лишь вы сами.

– Вы смеетесь, но уверяю вас, Изабелла вообще очень тверда в своих решениях.

– Такое можно сказать о ком угодно. Быть всегда твердым часто означает демонстрировать упрямство. Но часто необходимость расслабиться – это испытание здравого смысла; и, относительно моего брата, я действительно думаю, что мисс Торп ни в коем случае не совершила ошибки, думая только о текущем моменте.

Подруги не смогли объединиться для каких-либо личных разговоров, пока не закончились танцы; но затем, прогуливаясь по комнате рука об руку, Изабелла объяснила свою позицию так:

– Я не удивляюсь вашему недоумению; и я действительно смертельно устала. Он такой краснобай! Было бы мило, если бы я не была озабочена другим, это отвлекло бы меня, но я бы не пожалела весь мир за то, чтобы остаться сидеть спокойно.

– Тогда почему вы этого не сделали?

– Ах, дорогая! Это выглядело бы так нелепо; и вы знаете, как я ненавижу попадать в подобное положение. Я отказывала ему столько, сколько могла, но он не принимал отказа. Вы даже не представляете, как он был настойчив. Я умоляла его извинить меня и найти другую партнершу, но нет, он не пожелал: после того, как он протянул мне руку, в зале не стало больше никого, о ком он мог бы думать; и дело было не в том, что он просто хотел потанцевать, нет, он хотел быть именно со мной. О, какая чушь! Я сказала ему, что он выбрал очень неподходящий способ, чтобы уговорить меня; ведь я более всего на свете ненавижу красивые речи и комплименты; и тогда… тогда я поняла, что мне не будет покоя, если я не приму его приглашение. Кроме того, я подумала, что миссис Хьюз, которая его представила, может обидеться, если я этого не сделаю; и ваш дорогой брат, я уверена, был бы несчастен, если бы я так и просидела весь вечер. Как я рада, что все закончилось! Мое настроение совершенно испортилось от его глупостей… К тому же, он столь привлекателен, я видела, что все взгляды обращены на нас.

– Он действительно очень красив.

– Красавчик! Да, пожалуй, может быть. Осмелюсь предположить, что он у всех вызывает восхищение; но он совершенно не соответствует моему представлению о красоте. Я ненавижу румянец на лице и темные глаза у мужчин. Однако он очень хорош собой. Уверена, он невероятно самовлюбленный. Я несколько раз по-своему ставила его на место, знаете ли.

Когда молодые леди встретились на следующий день, у них появилась гораздо более интересная тема для обсуждения. Уже пришло второе письмо Джеймса Морланда, в котором были подробно изложены великодушные намерения его отца. Приход, покровителем и настоятелем которого был сам мистер Морланд, с годовым доходом около четырехсот фунтов стерлингов, должен был перейти к его сыну, как только тот достигнет надлежащего возраста и сможет занять соответствующий пост; никаких незначительных вычетов из семейного дохода, никакой скудной доли одному из десяти детей. Кроме того, ему было гарантировано имущество, по меньшей мере равной стоимости, в качестве будущего наследства.

Джеймс выразил свою благодарность по этому случаю, а необходимость подождать от двух до трех лет, прежде чем они смогут связать свои судьбы, хотя и была неприятной, но не более, чем он ожидал, он воспринял без недовольства. Кэтрин, чьи ожидания были столь же неопределенными, как и ее представления о доходах отца, и чье суждение теперь полностью определялось мнением брата, чувствовала себя столь же удовлетворенной и от всей души поздравила Изабеллу с тем, что все так удачно уладилось.

– Это действительно очень мило, – заметила Изабелла с серьезным лицом.

– Мистер Морланд повел себя просто замечательно, – согласилась кроткая миссис Торп, с тревогой глядя на дочь.

– Жаль только, что я не могу сделать столько же. Знаешь, большего от него и не следовало ожидать. Если он со временем поймет, что может сделать больше, осмелюсь предположить, что так и будет, ведь я уверена, что он прекрасный, добросердечный человек. Четыреста – это совсем небольшой доход для начала, но твои желания, дорогая Изабелла, настолько умеренны, что ты даже не догадываешься о том, как мало тебе нужно.

– Я желаю большего не ради себя, но я не могу допустить, чтобы причинили вред моему дорогому Морланду, заставив его жить на доход, которого едва хватает на самые необходимые вещи. Для меня это ничто; я никогда не думаю о себе.

– Я знаю, ты никогда этого не делаешь, дорогая; и ты всегда будешь вознаграждена той любовью к тебе, которую это вызывает у всех. Никогда не было молодой женщины, столь любимой как ты всеми, кто тебя знает, и я не побоюсь сказать это и при мистере Морланде, моя дорогая девочка, но не будем же мы расстраивать нашу дорогую Кэтрин разговорами о подобных вещах. Мистер Морланд вел себя так прекрасно, знаешь ли. Я от всех слышала, что он замечательный человек; и знаешь, дорогая, нам не следует предполагать ничего, кроме того, что если бы у тебя было подходящее состояние, он бы обеспечил тебе больше, ибо я уверена, что он проявил бы себя очень щедрым человеком.

– Уверена, никто не думает о мистере Морланде лучше меня. Но у всех есть свои недостатки, понимаете ли, и каждый имеет право делать со своими деньгами все, что хочет.

Эти намеки задели Кэтрин.

– Я совершенно уверена, – заявила она, – что мой отец пообещал сделать все, что в его силах.

Тут Изабелла опомнилась.

– Что касается этого, моя милая Кэтрин, то в том нет никаких сомнений, и вы меня достаточно хорошо знаете, чтобы быть уверенной, что даже гораздо меньший доход меня бы вполне устроил. Не недостаток средств делает меня сейчас немного не в настроении; я ненавижу деньги; и если бы наш брак мог состояться сейчас при доходе всего в пятьдесят фунтов в год, у меня не осталось бы ни одного неисполненного желания. Ах! Моя Кэтрин, вы меня раскусили. Вот в чем загвоздка. Долгие, долгие, бесконечные два с половиной года пройдут, прежде чем ваш брат сможет получить обещанные средства.

– Да-да, моя дорогая Изабелла, – сказала миссис Торп, – мы прекрасно видим, какое у тебя золотое сердце. Ты не притворяешься. Мы прекрасно понимаем нынешнее раздражение; и все должны любить тебя еще больше за такую благородную и искреннюю привязанность.

Неприятные чувства Кэтрин начали утихать. Она старалась верить, что задержка свадьбы была единственной причиной сожалений Изабеллы; и когда увидела ее на следующий день такой же, как всегда, жизнерадостной и приветливой, постаралась забыть о том, что еще минуту назад думала иначе. Джеймс вскоре последовал за своим письмом и был принят с самой располагающей добротой.