Следующее утро выдалось ясным, и Кэтрин с трепетом ожидала очередной атаки со стороны объединившейся против нее компании. Благодаря поддержке мистера Аллена, она не испытывала страха перед этим событием, но она была бы рада избежать противостояния, в котором даже победа была болезненной, и поэтому от всей души радовалась тому, что пока еще никого не видела и ничего не слышала о них.

Тилни зашли за ней в назначенное время, и никаких новых трудностей не возникло, никаких внезапно возникших воспоминаний, никаких неожиданных требований, никаких бесцеремонных вторжений, которые могли бы нарушить ее планы, и моя героиня, совершенно против ожиданий, смогла-таки выполнить свое обещание, хотя оно было дано самому герою. Они решили обойти Бичен-Клифф, этот величественный холм, чья прекрасная зелень и густая роща делают его вид столь впечатляющим почти из любой точки Бата.

– Я никогда не смотрю на него, не вспомнив о юге Франции, – сказала Кэтрин, когда они шли вдоль реки.

– Так вы бывали за границей? – в некотором удивлении спросил Генри.

– О! Нет, я имею в виду только то, что читала. Это всегда напоминает мне страну, по которой путешествовали Эмили и ее отец, как то описано в «Тайнах Удольфо». Но ведь вы, осмелюсь предположить, никогда не читаете романы?

– Почему нет?

– Потому что они недостаточно умны для вас – джентльмены читают книги более серьезные.

– Человек, будь то джентльмен или леди, который не получает удовольствия от хорошего романа, должен быть невыносимо глупым. Я прочитал все произведения миссис Рэдклифф, и большинство из них с большим удовольствием. Когда я начал читать «Тайны Удольфо» я не мог оторваться; помню, как закончил его за два дня – волосы у меня все это время вставали дыбом.

– Да, – добавила мисс Тилни, – и я помню, что ты как-то взялся почитать мне его вслух, а когда меня позвали всего на пять минут ответить на записку, ты, вместо того чтобы прерваться и подождать меня, взял книгу с собой на Эрмитажную аллею, и мне пришлось томиться, пока ты не дочитал ее.

– Спасибо, Элеонора, – весьма достойное свидетельство. Видите, мисс Морланд, как несправедливы ваши подозрения. Вот я, в своем стремлении поскорее дочитать роман, отказался подождать сестру всего пять минут, нарушил данное мною обещание прочитать его вслух и в самом интересном месте держал ее в напряжении, убежав с томом, который, как вы должны заметить, был ее собственным, подчеркну, ее собственным. Я горжусь, когда вспоминаю об этом случае, и думаю, это должно укрепить ваше доброе мнение обо мне.

– Я очень рада это слышать, и теперь мне никогда не будет стыдно за то, что самой нравится Удольфо. Но раньше я действительно думала, что молодые люди по необъяснимым причинам презирают романы.

– Боюсь, не смогу вообразить. Но, честно говоря, разве «Удольфо» не самая изысканная книга в мире?

– Самая изысканная – я полагаю, вы имеете в виду самая мастерски сделанная. Тогда это, должно быть, зависит от переплета.

– Генри, – сказала мисс Тилни, – ты очень дерзок. Мисс Морланд, он обращается с вами точно так же, как со своей сестрой. Он постоянно придирается ко мне из-за малейшей неточности в словах, и теперь он позволяет себе ту же вольность по отношению к вам. Слово «самая изысканная», как вы его использовали, ему не подошло; и вам лучше как можно скорее его изменить, иначе мы не отобьемся от Джонсона и Блэра[15] до самого конца разговора.

– Уверяю вас, – воскликнула Кэтрин, – я не хотела сказать ничего плохого; но это изысканнейшая книга, и почему бы мне не назвать ее так?

– Совершенно справедливо, – согласился Генри, – сегодня прекрасный день, мы совершаем прекрасную прогулку, и вы две очень изысканные молодые леди. И это действительно очень хорошее слово! Оно подходит для всего. Возможно, изначально оно применялось только для выражения аккуратности, приличия, деликатности или утонченности – люди были изысканы в своей одежде, в своих чувствах или в своем выборе. Но теперь любая похвала по любому поводу заключена в этом одном слове.

– В самом деле, – воскликнула сестра, – его следует применять только к вам, без всякой лести. Вы скорее милая, чем мудрая. Ну же, мисс Морланд, оставим его размышлять о наших недостатках в безупречной манере, а мы тем временем будем восхвалять Удольфо в тех выражениях, какие нам больше нравятся. Это очень интересное произведение. Вам нравятся такие книги?

– Честно говоря, мне остальные не очень-то нравятся.

– Вот как!

– То есть я могу читать стихи и пьесы, и тому подобное, и не против книг о путешествиях. Но история, реальная, серьезная история, меня не интересует. А вас?

– А меня увлекает история.

– Хотела бы я тоже испытывать интерес. Читаю немного из чувства долга, но книги не рассказывают ни о чем таком, что не раздражало бы и не утомляло. Ссоры пап и королей, войны и эпидемии на каждой странице; мужчины – все такие никчемные, а женщин почти нет – это очень утомительно: и все же мне часто кажется странным, что это настолько скучно, ведь большая часть, должно быть, выдумки. Речи, вложенные в уста героев, их мысли и замыслы – все это, должно быть, выдумка, а именно выдумка доставляет мне удовольствие в других книгах.

– Вы думаете, что историки не любят свои полеты фантазии, – заключила мисс Тилни. – Они являют воображение, не вызывая интереса. Я люблю историю и вполне довольна тем, что могу принять выдумку вместе с правдой. В основных фактах они опираются на сведения из прошлых исторических трудов и записей, которым, я полагаю, можно доверять так же, как и всему, что не проходит через собственные наблюдения; а что касается тех небольших преувеличений, о которых вы говорите, то это всего лишь украшения, и мне они нравятся. Если текст хорошо составлен, я читаю его с удовольствием, кем бы он ни был написан, и, вероятно, с гораздо большим удовольствием, если это произведение мистера Юма или мистера Робертсона[16], чем если это были подлинные слова Каратакта, Агриколы или Альфреда Великого[17].

– Вы любите историю! И мистер Аллен, и мой отец тоже; у меня есть два брата, которые тоже ее любят. Так много примеров в моем небольшом кругу друзей – это поразительно! При такой ситуации я больше не буду сочувствовать историкам. Если людям нравится читать их книги, это, конечно, хорошо, но тратить столько сил на написание огромных томов, в которые, как я раньше думала, никто никогда не станет вникать, и при этом мучить маленьких мальчиков и девочек, всегда казалось мне тяжелой долей; и хотя я знаю, что все это очень правильно и необходимо, я часто удивлялась мужеству человека, который мог целенаправленно сесть и заняться этим.

– То, что маленьких мальчиков и девочек следует мучить, – возразил Генри, – никто, хоть сколько-нибудь знакомый с человеческой природой в цивилизованном государстве, не может отрицать; но от имени наших самых выдающихся историков я должен заметить, что они вполне могут быть оскорблены предположением об отсутствии у них иной, более высокой, цели, и что по своему методу и стилю они вполне пригодны и для того, чтобы мучить читателей самого развитого разума и зрелого возраста. Я использую глагол «мучить»; как я заметил, это ваш собственный метод, вместо «наставлять», предполагая, что теперь они считаются синонимами.

– Вы считаете меня глупой за то, что я называю обучение мучением, но если бы вы, как и я, привыкли слышать, как бедные маленькие дети сначала учатся буквам, а затем правописанию, если бы вы когда-нибудь видели, сколь глупыми они могут быть целое утро, и как устает моя бедная мать после этого, как я могла видеть почти каждый день своей жизни дома, вы бы признали, что слова «мучить» и «обучать» иногда могут быть синонимами.

– Вполне возможно. Но историки не несут ответственности за трудности обучения чтению; и даже вы сами, кто, кажется, не особенно благосклонно относится к очень строгим, очень интенсивным занятиям, возможно, согласитесь, что стоит потерпеть мучения два или три года своей жизни ради того, чтобы уметь читать все остальное время. Подумайте: если бы чтению не учили, миссис Рэдклифф писала бы напрасно – или, возможно, не писала бы вообще.

Кэтрин согласилась – и крайне горячая хвалебная речь о ее достоинствах завершила обсуждение. Тилни вскоре перешли к другой теме, о которой ей нечего было сказать. Они рассматривали окрестности глазами людей, привыкших рисовать, и с присущим им вкусом оценивали возможность передать их очарование на картинах. Здесь Кэтрин совершенно растерялась. Она ничего не знала о рисовании, ничего о художественном вкусе, и слушала их с большим вниманием, что мало ей помогало, потому что они говорили фразами, почти ничего ей не сообщавшими. Однако то немногое, что она могла понять, противоречило тем небогатым представлениям, которые у нее были по этому поводу. Оказалось, что с вершины высокого холма вовсе не открывается хороший вид, и что чистое голубое небо совершенно не означает, что день прекрасен. Она отчаянно стыдилась своего невежества. Абсолютно неуместный стыд. В том, в чем люди хотят преуспеть, они всегда должны выставлять напоказ некоторое невежество. Обладая же глубокими знаниями, человек не способен потакать чужому тщеславию, чего всегда желательно было избежать. Особенно женщина, если ей не посчастливилось что-либо знать, должна скрывать это как можно тщательнее.

Преимущества природной глупости у красивой девушки уже были блестяще представлены одной из моих коллег-писательниц[18]; и к ее изложению этой темы я лишь добавлю, справедливости ради по отношению к мужчинам, что, хотя для большей и более легкомысленной части представителей этого пола женская глупость является значительным усилением их личного обаяния, есть и такая часть, которая слишком разумна и слишком хорошо осведомлена, чтобы желать от женщины чего-либо большего, чем невежества. Но Кэтрин не знала своих преимуществ – не знала, что красивая девушка с любящим сердцем и весьма наивным умом обязательно привлечет внимание умного молодого человека, если только обстоятельства не будут особенно неблагоприятными. В данном случае она призналась и посетовала на недостаток знаний, заявив, что отдала бы все на свете, чтобы уметь рисовать; и сразу же последовала лекция о живописи, в которой его наставления были настолько ясны, что она вскоре начала видеть красоту во всем, что ему нравилось, и ее внимание было настолько пристальным, что он совершенно убедился в том, что ей присущ большой природный вкус. Он говорил о переднем плане, дальних планах и вторичных расстояниях, боковых проекциях и перспективах, о свете и тенях; а Кэтрин была настолько многообещающей ученицей, что, когда они поднялись на вершину Бичен-Клифф, она уже на основании собственных впечатлений отвергла весь город Бат как недостойный того, чтобы стать частью пейзажа. Довольный ее успехами и опасаясь утомить ее слишком большим количеством мудрости сразу, Генрих позволил теме угаснуть, и, плавно перейдя от обломка скалы и засохшего дуба, который он поместил на ее вершине, к дубам в целом, к лесам, их огораживанию, пустошам, коронным землям и правительству, он вскоре добрался до политики; а от политики остался совсем небольшой шаг к молчанию. Общая пауза, последовавшая за его кратким рассуждением о положении дел в стране, была прервана Кэтрин, которая довольно торжественным тоном произнесла:

– Я слышала, что в Лондоне скоро станет известно о чем-то очень шокирующем.

Мисс Тилни, которой в основном это было адресовано, была поражена и поспешно ответила:

– Действительно! И какого рода?

– Я не знаю, и с кем это связано тоже. Я лишь слышала, что это будет ужаснее всего, с чем мы сталкивались до сих пор.

– Боже мой! Откуда вы могли такое узнать?

– Один мой друг вчера получил письмо из Лондона. Это будет невообразимо ужасно. Я ожидаю убийств и чего-то подобного.

– Вы говорите с поразительным спокойствием! Но я надеюсь, что рассказы вашего друга преувеличены; и если такой замысел станет известен заранее, правительство, несомненно, примет надлежащие меры, чтобы предотвратить его осуществление.

– Правительство, – сказал Генри, стараясь не улыбаться, – не желает и не смеет вмешиваться в такие дела. Неизбежны убийства – и правительству все равно, сколько именно.

Дамы уставились на него. Он рассмеялся и добавил:

– Ну что, помочь вам понять друг друга или оставить вас разбираться в объяснениях самостоятельно? Нет, я буду благородным. Я докажу, что я мужчина, мужчина не только в своем великодушии, но и в ясности ума. У меня нет терпения по отношению к тем, кто, принадлежа к моему полу, порой презирает опускаться до уровня вашего понимания. Быть может, способности женщин не являются ни выдающимися, ни заметными, ни энергичными, ни проницательными. Возможно, им не хватает наблюдательности, проницательности, рассудительности, огня, гения и остроумия.

– Мисс Морланд, не обращайте внимания на то, что он говорит; но будьте добры, расскажите мне об этом ужасном бунте.

– Бунт! Какой бунт?

– Дорогая Элеонора, бунт только лишь в твоей голове. Такая путаница возмутительна. Мисс Морланд говорила ни о чем-то более ужасном, чем о новом издании, которое скоро выйдет в трех томах по двести семьдесят шесть страниц в каждом, с фронтисписом в первом томе, изображающим два надгробия и фонарь, – ты понимаешь? А вы, мисс Морланд, моя глупая сестра неправильно поняла все ваши самые ясные слова. Вы говорили об ожидаемых ужасах в Лондоне, и вместо того, чтобы сразу же представить, как поступило бы любое разумное существо, что такие слова могут относиться только к книжным лавкам, она тут же представила себе толпу из трех тысяч человек, собравшихся на Сент-Джордж-Филдс, нападение на Банк, угрозу Тауэру, улицы Лондона, залитые кровью, отряд Двенадцатого легкого драгунского полка (надежда нации), призванный из Нортгемптона для подавления повстанцев, и доблестного капитана Фредерика Тилни в тот момент.

– ... Он бросился в атаку во главе своего отряда и был сбит с лошади куском кирпича, запущенного из окна верхнего этажа. Простите ей такую глупость. Страхи сестры лишь усугубили слабость, присущую типичной женщине; но она отнюдь не так проста.

Кэтрин выглядела серьезной.

– А теперь, Генри, – сказала мисс Тилни, – раз уж ты помог нам понять друг друга, тебе следовало бы помочь мисс Морланд понять тебя самого, если, конечно, ты не хочешь, чтобы она считала тебя невыносимо грубым по отношению к своей сестре и еще большим грубияном в твоем мнении о женщинах вообще. Мисс Морланд не привыкла к твоим странным выходкам.

– Я буду очень рад познакомить ее с ними поближе.

– Без сомнения; но это не объясняет нынешнюю ситуацию.

– Что мне теперь делать?

– Ты знаешь, что тебе следует сделать. Оправдай свою репутацию перед ней наилучшим образом. Скажи ей, что ты очень высоко ценишь женский ум.

– Мисс Морланд, я очень высоко ценю то, как все женщин в мире понимают происходящее, особенно ценю тех, кем бы они ни были, с кем мне довелось встретиться и проводить время.

– Этого недостаточно. Будь серьезнее.

– Мисс Морланд, никто не может так высоко ценить сообразительность женщин, как я. На мой взгляд, природа дала им так много, что они никогда не считают необходимым использовать больше половины.

– Ничего более серьезного мы от него сейчас не услышим, мисс Морланд. Он не в серьезном настроении. Но уверяю вас, что было бы совершенно неправильно его понять, если бы он когда-либо посмел сказать что-нибудь несправедливое о какой-либо женщине или нелестное обо мне.

Кэтрин не составило труда поверить, что Генри Тилни никогда не может ошибаться. Его манера поведения иногда могла удивлять, но его слова всегда должны были быть справедливыми, а тем, чего она не понимала, она почти так же охотно восхищалась, как и тем, что понимала. Вся прогулка была восхитительной, и хотя она закончилась слишком быстро, ее завершение тоже было восхитительным – новые друзья проводили ее до дома, и мисс Тилни, прежде чем они расстались, обратившись с почтением как к миссис Аллен, так и к Кэтрин, попросила согласия составить ей компанию за обедом послезавтра. Миссис Аллен не увидела в том никаких проблем, а единственная трудность для Кэтрин заключалась в том, чтобы скрыть чрезмерное удовольствие.

Утро прошло так чудесно, что развеяло все ее прошлое дружелюбие и естественную привязанность к иным персонам, ведь во время прогулки ей и в голову не приходили мысли об Изабелле или Джеймсе. Когда Тилни ушли, она снова стала снисходительной к ним, но это продолжалось недолго и без особых последствий; миссис Аллен не могла сообщить ей никакой информации, которая могла бы успокоить ее; она ничего не слышала ни о ком из них. Однако ближе к концу утра Кэтрин, крайне нуждаясь в метре ленты, которую необходимо было купить без промедления, вышла в город и на Бонд-стрит догнала вторую мисс Торп, когда та слонялась по направлению к Эдгар-билдинг с двумя самыми милыми девушками в мире, которые были ее близкими подругами все утро. От нее она вскоре узнала, что поездка в Клифтон состоялась.

– Они отправились в путь сегодня в восемь утра, – сказала мисс Энн, – и я уверена, что не позавидую их поездке. Думаю, нам с вами очень повезло, что мы избежали этой передряги. Должно быть, это самое скучное занятие на свете, ведь в это время года в Клифтоне нет ни души. Белль поехала с вашим братом, а Джон повез Марию.

Кэтрин в ответ сообщила о том, какое удовольствие она действительно испытывает, услышав, как все устроилось.

– О! Да, – согласилась младшая мисс, – Мария тоже уехала. Она была совершенно непреклонна в своем желании присоединиться к ним. Она считала, что это будет что-то очень изысканное. Не могу сказать, что восхищаюсь ее вкусом; а я с самого начала был полна решимости не ехать, даже если меня будут сильно уговаривать.

Кэтрин, несколько сомневаясь в том, не удержалась и ответила:

– Все-таки жаль, что вы тоже не смогли поехать. Очень жаль, что вы не смогли поехать все вместе.

– Спасибо, но мне это совершенно безразлично. Честно говоря, я бы ни за что не поехала. Я как раз говорила это Эмили и Софии, когда вы нас догнали.

Кэтрин по-прежнему не была убеждена в том; но, обрадовавшись, что Анна получит утешение в дружбе с Эмили и Софией, она без особого беспокойства попрощалась и вернулась домой, довольная тем, что ее отказ присоединиться к компании не помешал ей, и от всего сердца надеясь, что будет необыкновенно приятно позволить Джеймсу или Изабелле больше не обижаться на ее несогласие.