– Миссис Аллен, – задала вопрос Кэтрин на следующее утро, – не будет ли никакого вреда, если я сегодня навещу мисс Тилни? Я не успокоюсь, пока не объяснюсь.

– Идите, конечно, дорогая моя; только наденьте белое платье, мисс Тилни всегда носит белое.

Кэтрин с радостью приняла совет и, будучи должным образом экипирована, с еще большим нетерпением ждала возможности попасть в галерею, чтобы узнать, где находится квартира генерала Тилни, поскольку, хотя она и полагала, что он остановился на Милсом-стрит, все же не была уверена в каком именно доме, а изменчивая уверенность миссис Аллен только усиливала сомнения. На Милсом-стрит ей указали на нужный дом, и, убедившись в правильности номера, она поспешила туда с радостным настроением и бьющимся сердцем, чтобы нанести визит, объяснить свое поведение и получить прощение; легко шагая по церковному двору и тщательно отводя взгляд, чтобы не быть вынужденной увидеть свою любимую Изабеллу и ее дорогую семью, которые, как она полагала, находились в магазине неподалеку. Она без препятствий добралась до дома, посмотрела на номер, постучала в дверь и спросила, дома ли мисс Тилни. Слуга полагал, что мисс Тилни дома, но не был в этом уверен. Не согласится ли она сообщить свое имя? Она дала свою визитку. Через несколько минут вернулся слуга и, с выражением лица, которое не совсем соответствовало его словам, сказал, что ошибся, потому что мисс Тилни вышла. Кэтрин, покраснев от стыда, покинула дом. Она была почти уверена, что мисс Тилни дома, и она слишком обижена, чтобы принять ее; и, удаляясь по улице, она не могла удержаться от взгляда на окна гостиной, надеясь увидеть ее там, но там никого не было видно. Однако в конце улицы она снова оглянулась, но не на окно, а на дверь, и увидела саму мисс Тилни, выходящую на улицу. Ее сопровождал джентльмен, которого Кэтрин посчитала ее отцом, они свернули в сторону Эдгар-билдинг. Кэтрин, в глубоком смущении, продолжила свой путь. Сама она могла бы рассердиться на такую явную невежливость; но подавила чувство обиды; она помнила о собственном проступке. Она не знала, ни как такое оскорбление, как ее собственное, может быть классифицировано по светским законам, ни в какой степени непростительным оно может быть в отношении приличий, и насколько резким может быть ответное действие, которое способно справедливо выставить ее виновной.

Униженная и подавленная, она даже подумывала не идти со всеми в театр в тот вечер; но, надо признать, эти мысли владели ею недолго, потому что вскоре ей пришло в голову, во-первых, что нет у нее причин, чтобы оставаться дома; а во-вторых, что ей очень хочется посмотреть именно эту пьесу. Поэтому она присоединилась ко всем; ни один из Тилни не появился в театре, чтобы ее порадовать или, напротив, ей досадить; она боялась, что среди многих достоинств любовь семьи к театру не столь уж и велика; но, возможно, это было потому, что они привыкли к лучшим постановкам лондонской сцены, которые, как она знала со слов Изабеллы, делали спектакли всех остальных «совершенно ужасными». Она не обманулась в своих ожиданиях удовольствия; комедия настолько хорошо развлекла ее, что никто, наблюдая за ней в течение первых четырех актов, не подумал бы, что она угнетена чем-то. Однако в начале пятого акта внезапное появление мистера Генри Тилни и его отца, присоединившихся к компании в ложе напротив, вызвало у нее тревогу и смятение. Представление больше не могло вызывать настоящее веселье – оно больше не могло удерживать все ее внимание. В среднем каждый второй ее взгляд был направлен в ложу напротив; и на протяжении целых двух сцен, что она таким образом наблюдала за Генри Тилни, она ни разу не смогла поймать его взгляд. Теперь его нельзя было заподозрить в безразличии к пьесе; его внимание было отдано действию на протяжении этих двух сцен. Наконец, он посмотрел на нее и поклонился – но что за поклон! Ни улыбки, ни пристального взгляда; его глаза тут же обратились к прежнему зрелищу. Кэтрин была безнадежно несчастна; казалось, она могла бы броситься к ложе, где он сидел, и заставить его выслушать ее объяснения. Чувства были скорее естественными, чем героическими; вместо того, чтобы признать, что ее собственное достоинство задето этим поспешным осуждением – вместо того, чтобы с гордостью, в уверенности в бесспорной невиновности, решить показать свое негодование тому, кто мог в этом сомневаться, оставить ему все хлопоты по поиску объяснений и прояснений произошедшего, избегая его взгляда или флиртуя с кем-то другим – она приняла на себя весь позор проступка, или, по крайней мере, его видимости, и жаждала лишь возможности объяснить его причину.

Спектакль закончился, занавес опустился; Генри Тилни уже не было видно на том месте, где он сидел до этого, но его отец остался, и, как ей подумалось, он сейчас собирался подойти к их ложе. Она оказалась права; через несколько минут он появился и, пробираясь сквозь расходящуюся публику, с такой же спокойной вежливостью заговорил с миссис Аллен и ее спутницей. Но последняя ответила ему не с таким спокойствием:

– О! Мистер Тилни, я была несколько возбуждена, когда заговорила с вами и извинилась. Вы, должно быть, сочли меня очень невоспитанной; но, правда ведь, миссис Аллен, это была не моя вина? Разве мне не сказали, что мистер Тилни и его сестра уехали вместе в фаэтоне? И что же я могла сделать? Я бы в десять тысяч раз более предпочла провести время с вами; не так ли, миссис Аллен?

– Дорогая, вы помнете мое платье, – заметила миссис Аллен в ответ.

Однако ее уверенность, выраженная в полной мере, не исчезла; она вызвала на его лице более сердечную, более естественную улыбку, и он ответил тоном, в котором сохранилась лишь легкая наигранная сдержанность:

– Во всяком случае, мы были вам очень благодарны за то, что вы пожелали нам приятной прогулки после того, как мы встретили вас на Аргайл-стрит: вы были так любезны, что специально оглянулись.

– Но, честно говоря, я не желала вам приятной прогулки; мне и в голову не приходило такое; но я так настойчиво просила мистера Торпа остановиться; я обратилась к нему, как только увидела вас; да вот миссис Аллен… О! Вас там не было; но я-то была; и, если бы мистер Торп остановился, я бы выскочила из экипажа и побежала бы за вами.

Разве найдется в мире хоть один Генри, который был бы невосприимчив к подобному заявлению? Генри Тилни, по крайней мере, таковым не был. С еще более милой улыбкой он сказал все, что нужно было сказать о беспокойстве, сожалении своей сестры и уверенности в порядочности Кэтрин.

– О! Не говорите, что мисс Тилни не была рассержена, – воскликнула Кэтрин, – потому что я знаю, что она была; ведь она не захотела принять меня сегодня утром, когда я пришла; я видела, как она вышла из дома через минуту после моего ухода; мне было больно, но я не была оскорблена. Возможно, вы не знали, что я была у вас.

– Меня в тот момент не было дома, но я узнал об этом от Элеоноры, и с тех пор она мечтает увидеть вас, чтобы объяснить причину такой невежливости; но, возможно, я тоже смогу это сделать. Дело было всего лишь в моем отце – они как раз собирались уходить, и он, торопясь и не желая задерживаться, настоятельно попросил ее не выходить. Вот и все, уверяю вас. Она была очень расстроена и намеревалась извиниться как можно скорее.

Такое объяснение значительно успокоило Кэтрин, но в душе у нее все же осталась некоторая тревога, из которой и возник следующий вопрос, совершенно незамысловатый сам по себе, хотя и несколько огорчающий джентльмена:

– Но, мистер Тилни, почему вы были менее снисходительны, чем ваша сестра? Если она так верила в мои добрые намерения и могла предположить, что это всего лишь недоразумение, почему вы так легко обиделись?

– Я! Я обижен!

– Я уверена, если судить по вашему виду, что когда вы вошли в зал, вы были рассержены.

– Рассержен! У меня не было на это никакого права!

– Ну, никто бы и не подумал, что у вас нет на то права, если бы не видел ваше лицо.

В ответ он попросил ее позволения расположиться рядом и заговорил о пьесе.

Он оставался с ними некоторое время и был настолько любезен, что Кэтрин была вполне успокоена, когда он покинул их. Однако перед расставанием было решено, что запланированную прогулку следует совершить как можно скорее; и, если отбросить горечь от его ухода из их ложи, в целом она осталась одним из самых счастливых существ на свете.

Во время разговора она с некоторым удивлением заметила, что Джон Торп, который никогда не находился в одном месте дольше десяти минут, беседовал с генералом Тилни; и она испытала нечто большее, чем просто удивление, когда ей показалось, что она сама стала объектом их внимания и разговора. Что они могли о ней сказать? Она опасалась, что генералу Тилни не понравилась ее внешность: она поняла это из того, что он не позволил ей встретиться со своей дочерью, вместо того чтобы отложить свою прогулку на несколько минут.

– Каким образом мистер Торп познакомился с вашим отцом? – с тревогой спросила она, указывая на них своему собеседнику. Тот ничего об этом не знал; но у его отца, как и у любого военного, было очень много знакомых.

Когда спектакль закончился, Торп подошел, чтобы сопроводить их. Кэтрин сразу же стала объектом его галантности; и, пока они ждали в вестибюле, он предвосхитил вопрос, который крутился у нее на языке, сам, как бы между прочим спросив, видела ли она, как он разговаривал с генералом Тилни:

– Он прекрасный старик, клянусь! Крепкий, энергичный – выглядит так же молодо, как его сын. Уверяю вас, я очень его уважаю: благородный, прекрасный человек, каких еще не было.

– Но откуда вы его знаете?

– Знаю его! В городе найдется мало людей, которых я не знаю. Я встретил его целую вечность назад в «Бедфорде»; и сегодня я снова узнал его лицо, как только он вошел в бильярдную. Кстати, один из лучших наших игроков; и мы с ним немного поиграли, хотя поначалу я его побаивался: шансы были пять к четырем против меня; и, если бы я не сделал один из самых чистых ударов, которые, возможно, когда-либо были сделаны в этом мире – я точно попал по его шару – но я не смог бы объяснить вам это без стола; тем не менее, я его обыграл. Прекрасный человек; богат, как еврей. Я хотел бы пообедать с ним; осмелюсь предположить, что обеды у него отменные. Но о чем, как вы думаете, мы говорили? О вас. Да-да, ей-богу! И генерал считает вас самой красивой девушкой в Бате.

– Ах! Невероятно! Как вы можете так говорить?

– И что, по-вашему, я ответил? – и, понизив голос, – Верное наблюдение, генерал, сказал я, я полностью разделяю ваше мнение.

В этот момент Кэтрин, которая в гораздо меньшей степени была впечатлена его восхищением, нежели восхищением генерала Тилни, не расстроилась, когда мистер Аллен позвал ее. Торп, однако, проводил ее до кресла и, пока она не села, продолжал повторять ей ту же самую деликатную лесть, несмотря на ее просьбы прекратить это.

То, что генерал Тилни, вместо того чтобы испытывать к ней неприязнь, восхищался ею, было очень приятно; и она с радостью подумала, что теперь ей нечего бояться встречаться с кем-либо из членов его семьи. Этот вечер принес ей гораздо больше, чем можно было ожидать.